Текст книги "Речные Речи"

Автор книги: Полина Сутягина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

– Читал эту книгу?..

– «Одиссею»? – Рон повернулся, невольно высвобождая голову от ее пальцев.

– Нет, эту, – она указала на стол.

Рон опустил глаза и с удивлением обнаружил ту самую книгу лежащей подле «Одиссеи» и пустой тарелки. Он совершенно не помнил, чтобы приносил ее сюда, даже доставал из шкафа…

– Не-ет… – с сомнением в себе самом протянул муж Шаримы, – я только Гомера переводил. – Он взял в руки книгу в мягкой обложке и с удивлением повертел ее. Закладка как будто располагалась теперь глубже. Но он не перемещал ее… Ведь так? Аккуратно раскрыв книгу на заложенном месте, Рон сразу же столкнулся глазами с абзацем.

Все стены были покрыты клинописными буквами. Книги последовали потом. Все, что попало в Александрийскую библиотеку, было лишь осколками прежнего знания…

Рон неуверенно заморгал. Сквозь быстротечность строчек прорвался голос его жены:

– Ты вообще меня слышишь? Я с тобой разговариваю! – последняя фраза уже явно несла характерную раздраженную ноту.

Рон снова моргнул.

– Ты вот так просто раскрываешь книгу и начинаешь читать прямо в середине разговора?!

– Погоди, – он уже видел, как она, фыркнув, развернулась, чтобы уйти. И отложил книгу, – Погоди, Шарима.

Она остановилась. Он отодвинул книгу еще подальше.

– Извини. Как-то случайно получилось… Зацепился глазами.

Смотрела она на него вовсе не гневно, а почему-то встревоженно. «Но зачем так волноваться из-за какой-то книги? Скоро дочитаю, и все».

Шарима вернулась. Взяла «Одиссею» и придавила ею столь раздражавшую ее книгу. Потом опустилась Рону на колени.

– Как прошел твой мастер-класс?

– Отлично. Я захватила тебе попробовать. Принести?

– Я только что поел, – признался Рон.

– Ну ладно тогда… – Шарима снова провела пальцами по его волосам, отодвигая их со лба. И все еще выглядела встревоженно.

– Что-то случилось?

Но она только покачала головой. Как было облечь в слова, тем более разумные логичные фразы, ее подозрения, смутные ощущения чего-то неправильного?.. Нет, даже Кати тогда скептически отнеслась к ее войне с птицами…

– Сегодня, кстати, снова прилетала ворона, – вдруг произнес Рон. – Нагадила на палубу…

Шарима встрепенулась.

– Да не волнуйся ты так! Я уже все убрал.

– Дрянные птицы… – тихо произнесла Шарима.

– Слушай, все птицы гадят. Это вообще одно из их основных свойств – летать и гадить, – слегка рассмеялся Рон, – Что ты так распереживалась?

Шарима только дернула плечами и ничего не ответила. Да и что она могла ответить? Что она ни с того ни с сего вдруг не любит птиц? Нет, это было не так.

– Пожалуй, я заварю чаю, – сказала она в итоге. – Будешь?

Теперь уже Рон неопределенно повел плечами. Шарима решила принять это движение за знак согласия. Чмокнула Рона в щеку и поспешила на камбуз, попутно экзаменуя пеларгонии.

Весь вечер прошел за работой, и они, уткнувшись каждый в свой компьютер, почти не общались. Шарима снова забралась в каюту, а Рон до самой темноты просидел на палубе. И даже когда солнце не оставило от своего присутствия ни отсвета, а небо подернулось бархатом ночи, Рон оставался там, работая в свете фонаря и отмахиваясь от привлеченных искусственным светом насекомых. Несколько раз он отрывался от чертежей, снова переводя внимание на Гомера, под томиком которого пряталась другая книга. Ее он не читал. Только время от времени ощущал мягкую, уже слегка отстающую от блока обложку под пальцами. Он не открыл ее и когда стемнело, хотя тонкие листы легко переворачивались, страница за страницей…

Наконец, Рон закрыл компьютер и потянулся, только теперь осознавая, как устало тело от однообразности позы. Большая лампа под козырьком освещала нос лодки, удлиняя ноги теней стола и Рона. В воде снова что-то плеснуло, и Рон приблизился к борту и навис над ним, вглядываясь в воду. От ее темной поверхности дышало холодом, и ничего не было видно. Ему захотелось протянуть руку и погрузить пальцы в прохладу темной реки, но подсознательное глубинное опасение перед неизвестным препятствовало. По носу скользнули чуть ниже очки, и он поправил их рукой, а потом все-таки опустил ладонь к воде, и в темной переливчатой толще метнулась тень и исчезла. Быть может, та рыба… Ждет еще кусочка капустной котлеты… Он завороженно смотрел в воду, потом, опираясь ладонями на борт, отстранился.

Внизу, в каюте, Шарима уже дремала, завернувшись в одеяло, разметав волосы по подушке и слегка приоткрыв губы, что делало ее лицо невинным и нежным. У кровати со стороны Рона горел ночник, поставленный на пол, чтобы не бил в глаза спящей. Стараясь ступать тихо, Рон спустился и положил стопку из ноутбука и двух книг на стол рядом с прикрытым компьютером спящей жены и блокнотом, где она вела записи по делам и работе и делала пометки к переводам. Теперь две стопки располагались друг подле друга. Рон аккуратно приоткрыл край одеяла и лег рядом с женой. Ему еще не хотелось спать. Потушив ночник, он завел руки под голову и смотрел в темноту каюты, пока глаза не привыкли, и не проявились доски потолка. Тогда, вглядываясь в них, он медленно шел вдоль границы перетекающих одна в другую мыслей и дремы, не погружаясь полностью ни в одно. Шарима тихонько заворочалась рядом, хмурясь и слегка шевеля губами. Рон нежно провел ладонью по ее волосам, желая отогнать сон, заставивший беспокоиться. Шарима перевернулась и уткнулась в его плечо, снова задышав равномерно и спокойно.

***

Ей снилась река. Их река. Она шла в ночи вдоль ее берега, вглубь, выше по течению. Уже не было рядом ни городка, ни их лодки. Трава мокрыми касаниями холодила босые ноги. Деревья бесшумно перешептывались кронами. Расступаясь, они открыли изгиб реки, и на ее берегу круглую фигуру мужчины – темное пятно в свете полной луны. Расслабленно сгорбившись, держал он в руках длинное удило, и леска недонатянутой струной тянулась к воде.

– Пан Забагнемович, – заговорила Шарима, узнав его, – что Вы тут делаете?

– Ловлю луну, – и он кивнул на леску, спускавшуюся до водной глади, легкой рябью подернувшей плавающий в ней лик луны, – И ты лови. Три полумесяца тебе надо поймать. Иначе мужа не спасти.

Шарима вздрогнула от этих слов, и сон постепенно начал терять ясность. Растаяло освещаемое лунным бликом лицо поляка, растаяла рука и протянутая к ней удочка… Шарима перевернулась и, почувствовав тепло мужа, уснула.

Глава 7. Жители поймы

Пропитанная ночным телом простыня нехотя отпустила его. Шарима потерла пальцами глаза. Утро еще не вошло полностью в двери суток, и только топталось на пороге, слегка подкрашивая воду и небо, разбавляя бедность ночной палитры. Рон спал мирно, вытянувшись во всю длину кровати, которой вот-вот хватало от его рыжей макушки до кончиков больших пальцев широких и длинных ступней. Край одеяла, свесившись, открывал его бледную спину с редкими бронзовыми завитками. Лучи еще не вполне проклюнувшегося солнца стекали пылинками из окна, выхватывая пружинки волос на теле мужа Шаримы. Она коснулась их поверхности пальцами, ведя ладонь над телом спящего. И тогда в ее еще не потерявшемся в бодрствовании сознании всплыл обрывок сна. Она отдернула руку. Глупые суеверия!

Выбравшись из-под одеяла, тихонько засеменила в ванную. Усиленно драя палубу рта, она вглядывалась в отражение в маленьком зеркале над раковиной. Это же надо присниться такому! И сплюнула. В тусклом свете лампы экономная струйка воды унесла пасту в трубу.

Шарима вгляделась в отражение. Темные глаза смотрели на нее из зеркальной поверхности. «Поставлю-ка кофе, пожалуй».

Поднявшись на палубу, она вдохнула утренний воздух, прохладным потоком колыхнувшийся в ее ноздрях. Мир еще сонный, ночь отступила: безвременье. Шарима опустилась на борт. Ковыряя пальцами босых ступней палубу, а ладонями обернув грань фальшборта, она сидела неподвижно на покачивающейся лодке. Кофе она так и не сварила. Быстро одевшись, Шарима поспешила перебраться на берег и зашагала вверх по реке.

Трава холодила ее голые щиколотки под краем юбки и облизывала росой стопы в сандалиях. Постепенно утро разгоралось, один птичий щебет сменялся другим, пробравшиеся через ивовые кроны лучи играли в чехарду на поверхности реки. И вот деревья потеснились в сторону, а поляна расширилась в поле, и стало видно далеко вперед, где на зеленом одеяле вдалеке примостились фермерские домики. Дорога шла в огиб полей, а Шарима пробиралась от самой реки по тропинкам. Здесь, на незащищенном деревьями пространстве в утреннем солнце чувствовалось преддверие дневной жары. За невысоким забором одного из участков носились друг за дружкой два белобрысых ребенка. Девочка с расплетающейся косичкой пыталась догнать своего младшего брата, который ловко обогнул высокое ведро и скрылся за загоном со свиньями. Животные из-за деревянной ограды довольно меланхолично наблюдали происходящее. Из дома во двор вышла женщина и закричала на незнакомом Шариме языке, судя по интонации, призывая детей к порядку. Девочка вынырнула из-за загона и принялась что-то громко вещать с немного ноющими нотками в голосе. Мать ухватила ее за руку и стала приводить в порядок расплетшуюся косу, не обращая внимания на продолжение словесного потока, в котором ее дочь явно сетовала на брата. Мальчишка высунулся из-за перегородки и, указав на Шариму, все так и стоявшую у забора, что-то прокричал. Две светловолосые головы тут же обернулись на нее с порога дома. Воспользовавшись замешательством матери, девочка высвободилась и тут же снова рванула к брату.

– Гутен таг, – женщина была крепкая, невысокая, в удобной домашней одежде. Она поднялась с порога и пересекла двор. – Вы искать что-нибудь?

Шарима замешкалась. Теперь понимая, как странно все это выглядело, она переминалась с ноги на ногу, уже подумывая сказать, что просто гуляет, когда дверь сарайчика у дома отворилась, и оттуда вначале показалась знакомая тележка, а за ней и ее владелец. Он вытолкнул свой груз в дверь и, вытерев лоб рукавом рубашки, уже хотел что-то сказать супруге, но вместо этого воскликнул весело:

– А! Это Вы, пани! – опустил тележку и зашагал через двор. Дети позабыли о своем споре и вместе с интересом таращились, повиснув на перекладинах загона. – Лена, – и он обратился к жене на родном языке. На что та сразу заулыбалась Шариме:

– Проходите, проходите, прошим! – и замахала рукой в сторону ворот.

В доме, куда сразу же пригласили Шариму, было очень чисто, и она поспешила разуться, проходя по плетеным коврикам босиком.

– Гуляете, да? – поинтересовался пан Забагнемович.

– Да, – Шарима кивнула, сама не понимая, как вдруг оказалась внутри фермерского дома в окружении всей семьи.

– Позавтракаете с женой и детьми? А мне надо идти лавку открывать. Войцех, мой старший, подберет меня на съезде.

Потом он достал из ящика небольшой нож и ушел.

– Сыр принесет, – сказала, спотыкаясь на немецких словах, пани Забагнемович. И поспешила усадить Шариму за стол.

Все еще смущаясь, Шарима опустилась на край деревянного крепкого стула.

Вскоре в сопровождении прыгающих, словно вокруг рождественского дерева, детей появился отец семейства с тяжелой плоской сырной головой в руках. Водрузив песочно-желтое колесо на вздрогнувший под ним стол, пан Забагнемович сменил нож и крепким точным движением палача рассек сырную голову на два полулуния.

– Понюхайте! Сами делаем!

Опершись на стол, Шарима вытянула шею, приблизившись носом к только что взрезанной поверхности.

– Я не видела его у вас в лавке.

Отрезав тонкий кусочек все тем же тесаком, владелец овощной лавки протянул его Шариме:

– Да. Этот я почти не продаю.

Жена почему-то улыбнулась. Шарима с удовольствием жевала сыр. На голодный желудок он показался ей чрезвычайно вкусным.

– Ну завтракайте! – пан Забагнемович поцеловал жену, потрепал ладонями головы детей – сына – левой, а дочь – правой.

– Молоко будет пани? – спросила супруга уже ушедшего зеленщика, и тут же шикнула на вновь разбушевавшихся отпрысков, махнув на них деревянной поварешкой, которую потом опустила в большую кастрюлю с кашей.

Такой каши Шарима не пробовала раньше, ее вкус был немного странен, и по цвету она напоминала кус-кус, но была единой теплой, приятно согревающей все тело массой. «Просо» – сказала хозяйка, не зная немецкого имени, но Шарима поняла это слово, хотя у нее дома пшенной каши не готовили.

Под строгим взглядом матери дети не баловались, но стоило ей отвернуться, как тут же начинали то пихать друг друга, то щипать, присутствие гостьи за столом их совершенно не смущало.

– Якуб, Юли! – прикрикнула мать, и воинствующие дитяти уткнулись в тарелки.

– Два года различия, – пояснила их мать, подбирая слова.

– Два года и два месяца! – на отличном немецком провозгласила Юлия.

Шарима кивнула и переглянулась с девочкой. Та очень серьезно посмотрела на нее вдруг. Эти два лишних месяца были для Юлии явно существенными.

– Я – старшая, – пояснила она Шариме на языке их новой родины, – а Якуб меня не слушается!

– Потому что ты глупая! – и мальчик показал сестре язык.

Оба тут же получили одергивание от мамы. Шарима слов не поняла, но смысл легко читался по интонации.

Говорили мало, объединяющей составляющей была пища, преодолевающая языковой барьер. Толстой белой струей налила хозяйка молоко в широкую кружку. Шарима давно не пила такого свежего.

– Пейте, пейте, – закивала пани, – это тоже наша корова принесла.

– У нас две! – тут же поддержала дочь, выхватывая инициативу в связи с языковой привилегией: – Но одна – молодая совсем. Хотите посмотреть?

И не успела Шарима согласиться, как двое белобрысых спорщиков уже были на ногах, стараясь опередить один другого, показывая путь к хлеву.

В течение получаса Шариме была проведена подробная экскурсия по основным владениям, и она следовала за детьми, старательно обходя ресурсы для удобрения, оставленные домашним скотом. Ей было разрешено посмотреть свиней, погладить коров и даже подержать в руках желтого пушистого цыпленка, ловко выловленного Юлией из такой же желтой пушистой стайки. За всем этим Шарима совершенно позабыла приведший ее сюда сон, и только когда перед ее уходом пани Забагнемович подняла оставленный мужем нож и отсекла часть сырной головы, Шарима вдруг вспомнила, как вообще попала сюда, и о том, что Рон уже, вероятно, проснулся и удивлен ее отсутствием.

– Это Вам и Вашему мужу, – и пани завернула кусок сыра в бумагу, передав его прямо в руки Шариме.

– Спасибо… Дзенкую, – припомнила Шарима, а мать и ее двое детей рассмеялись, услышав это слово.

***

Рон проснулся и, не найдя жену, был удивлен, но звонить не стал, предположив, что она могла уйти за овощами и фруктами. Шарима всегда говорила ему, что на рынки надо ходить с утра, когда все свежее. Но сумка ее была почему-то дома, вместе с телефоном и кошельком. Странно было бы выйти без этого за покупками. Но не успел он заварить кофе, раздумывая над этим, как появилась Шарима в легком летнем длинном платье и со свертком в руках. «Угостили сыром» – с порога пояснила она, сойдя на палубу.

– Кто? – Рон снял с полки вторую кружку.

– Жена хозяина овощной лавки, – и видя недоверчивый взгляд из-под круглых очков, продолжила, – С утра решила прогуляться и забрела случайно на их ферму, представляешь? Очень вкусный сыр, кстати. А в их лавке почему-то не продается. Будешь?

Рон покачал головой.

– Да ладно, попробуй кусочек с кофе! – и Шарима развернула свой кулек и специальным ножом для сыра, который они взяли из дома, сделала несколько ровных срезов. Свернув один в трубочку, она протянула его мужу. Тот послушно открыл рот и надкусил предложенное лакомство. Методично поводив усами, хмыкнул и заметил с явным удивлением, что «и правда неплохо», и забрал у Шаримы оставшийся кусочек сырной турундочки. Шарима с хитрым прищуром глянула на мужа:

– Видишь, не только на твоей родине умеют делать сыр! – заявила она победоносно, все еще припоминая, что тот в свое время не так высоко оценил грузинский сулугуни, и налила себе кофе.

– Опять сбежишь от меня к своим вязальщицам сегодня? Что вы там делаете все вместе, ткете мировое полотно? – Рон опустил кружку на деревянную поверхность небольшого стола, прикрепленного к стене камбуза.

– И каждую судьбу каждого человека вплетаем в него? – в той же шутливой манере ответила Шарима на вопрос мужа, вспомнив, что как раз учится добавлять новые нити.

Рон развернулся спиной к столику и, уложив вдоль него руку, забарабанил пальцами.

– Да… – и снова пробарабанил, – да…

Шарима ткнула его пальцем.

– Ты что?

– Нет, ничего, – он помотал головой, но задумчивого вида не поменял.

Сегодня ему очень спокойно спалось, но не очень ясно думалось. Мысли уходили вдаль завитками индейского костра, подавая неясные сигналы Бог знает кому. Работать решительно не хотелось. Но разве не мог он позволить себе выходной, в конце-то концов? Выставить ноги на борт, – пусть говорят заправские моряки⁷, что им вздумается, а это его лодка, – и почитать книгу под чириканье заблудившихся в ивовых волосах птиц. Отчего же нет?

На мгновение он перестал барабанить, погладил кончиками пальцев отшлифованную этими же руками поверхность, и посмотрел на жену:

– Я, пожалуй, сегодня буду отдыхать.

– Разве у тебя уже сдан проект? – с легким прищуром посмотрела на него Шарима.

– Нет. Но времени достаточно. Мы работаем, чтобы жить, а не живем, чтобы работать…

– Да, да… – в этом их народы были явно солидарны. Но на родине мужа Шариму всегда поражало, когда, например, посетителей выгоняли из магазина, как только время работы заканчивалось, ни минутой позже. Она предпочитала более гибкое отношение.

В этой жизни на лодке, в этой жизни в пути, было ей уютнее даже в чем-то, чем в жизни в другой стране. Может быть, оттого, что там только она была чужаком, а здесь – они оба? Или в том, что в пути люди и события воспринимаются иначе, чем в эмиграции. Шарима не признавалась Рону, что в первые годы их брака, проведенные на севере Франции, ей было весьма непросто. Не спасало даже хорошее знание языка и дружелюбная болтливость. Во время их путешествия, конечно же, попадались разные люди, и бывало, в маленьких городках на супругов поглядывали с недоверием: и удумают же такое – жить на воде?! Но в целом, люди отчего-то склонны помогать путешественникам, даже если их образ жизни кажется откровенным чудачеством. Странники – явление столь же древнее, как и сами люди. Номады были раньше оседлых. Но путешественник придет и уйдет, принеся с собой запах невиданных краев и экзотических историй. Он – любопытная птица. А вот эмигрант останется мозолить глаза местному жителю своей инакостью. С теплотой Шарима подумала о семье Забагнемовичей. Одними из первых, с кем ей получилось свести знакомство на родине мужа тогда, не считая его семьи и друзей, были тоже польские эмигранты.

Рон давно отвлекся от своих размышлений и с любопытством смотрел на жену, зажавшую в лапках кофейную чашку и, кажется, пьющую один лишь запах.

– О чем-то хорошем думаешь? – он с теплом вглядывался в ее улыбку.

– Да, – она все еще дышала над чашкой, – об эмиграции.

Рон поднял слегка брови:

– Куда именно?

– Нет, в целом, о явлении. Это происходило всегда. Некоторые страны целиком по сути страны иммигрантов. И все равно тот, кто пришел раньше, с неохотой принимает следующего за ним.

– Но ты улыбалась, – уточнил Рон.

– Но при этом приезжим, пусть и из разных мест, может быть легче понять друг друга, чем тем, кто никогда не покидал и не терял дома.

– Все равно, твои размышления звучат немного печально…

– А ты скучаешь по Франции?

– Скорее нет… – Рон пожал плечами и снова повернулся к столу, беря еще кусочек сыра. Потом посмотрел на Шариму поверх очков, отчего приобрел вид весьма забавный, и когда Шарима расплылась в улыбке, подхватил ее за талию. – Родина не там, где родился, а там, где тебе хорошо. Мне хорошо с тобой, – и поцеловал ее.

Продолжая держать одной рукой жену за талию, другой он извлек из ее рук чашку и обхватил ладошку, привлекая жену к себе и кружа неспешно в тесном пространстве камбуза, тихонько напевая ей на ухо мелодию «La vie en rose».

***

В легких туфлях на плоской подошве Шарима чуть поскальзывалась на бугристой мостовой, пересекая центральную часть города по пути к библиотеке. В этот вечер метеорологи некстати пообещали дожди, и встречу вязального клуба пришлось оставить под крышей цитадели книг вместо запланированного пикника у реки. И хотя некоторые были убеждены, что метеорология скорее сродни оккультным наукам, например, хиромантии, к неблагоприятным прогнозам все же прислушивались. Летисия не стала рисковать посещаемостью и оповестила всех о новой смене планов.

К сожалению Шаримы, как раз в этот вечер она предпочла бы не ходить далеко от дома, и даже подумала уже перед самым выходом, отчего бы сегодня не пропустить собрание, но почувствовала себя неудобно и решила, что прогулка до библиотеки не стоит ее переживаний. Вечер и впрямь выдался смурной. К покрывалу наваливающихся на город сумерек прибавились клочковатые серые облака, словно выпавшие из старого ватного одеяла. Воздух стал чуть более влажным, но дождем пока не пахло. Только серые тучи давящим пледом затягивали утратившее закатные краски небо.

– Уй-ме! – В очередной раз поскользнувшись на выпуклом камне, Шарима чуть не рассыпала содержимое вязальной корзины. Одна из дополнительных спиц выскользнула из клубка и зазвенела на мостовой. Пока Шарима восстанавливала равновесие, тонкие женские пальцы подхватили спицу.

– Это Ваше, – мягкий четкий голос женщины заставил Шариму оторвать взгляд от корзины. В зеленой сетчатой кофте поверх узкого черного платья на бретельках она стояла прямо перед Шаримой, держа оброненную спицу за конец и протягивая ее вперед. Что-то смутно знакомое было в этом вкрадчивом голосе, тяжелом взгляде и пружинистых волосах, украшенных шелковым шарфом.

Настороженно Шарима протянула руку, берясь за другой конец спицы:

– Спасибо, – даже через струйку металла прикосновение Шариме не понравилось, – я Вас знаю?

– Ну, это виднее Вам – знаете ли Вы меня, – женщина в зеленом мягко выпустила спицу.

Шарима поспешно убрала ее в корзину.

– Вы этим хотите сказать, что Вы меня знаете? – все меньше ей нравился этот разговор, но она видела, что странная женщина не торопится продолжить свой путь.

– Я не говорю того, что не хочу сказать, – внесла ясность женщина.

Шарима почувствовала, что начинает сердиться, но вместо того, чтобы коротко пожелать хорошего дня и развернуться, она продолжала стоять, вглядываясь в зеленоватый отблеск глаз собеседницы. В воздухе запахло влагой, и первые нерешительные капли обрушились в пыль мостовой.

– Городу давно пора бы освежиться, – с удовлетворением от происходящего заметила женщина в зеленом. – Не находите? – и не дав Шариме как-то отреагировать, добавила: – Не теряйте орудий своего труда, чтобы не остаться безоружной.

Шарима только окинула женщину взглядом с головы до ног, когда та развернулась и нырнула в покрывающуюся зонтиками толпу. У Шаримы зонтика с собой не было, и она поспешила в библиотеку, все еще внутренне негодуя.

Уже уцепившись за тяжелую ручку, и поспешно прячась под крышу от усиливающихся осадков, Шарима вдруг замерла, вспомнив, где она уже видела эту неприятную женщину. И в нее тут же влетела другая припозднившаяся вязальщица. Обе издали характерное для каждой восклицание.

– Ты что же застыла на пороге? – поинтересовалась Кати, отряхивая капли с волос, плеч и юбки.

– Да, прости… – Шарима все еще пребывала в замешательстве, пытаясь ухватить сбитую столкновением мысль.

– Так и будешь здесь стоять? – Кати окинула ее насмешливым взглядом. – Я иду внутрь, – и она повернулась к читальному залу.

– Да, да, я тоже, – Шарима отряхнула волосы и проверила корзинку, тут же наткнувшись взглядом на нерадивую спицу и, вспоминая неприятную встречу, снова замерла.

– Все хорошо? – Кати тоже остановилась и обернулась.

Шарима коротко кивнула, приглашая ее продолжить путь. Они вместе вошли в зал, уже полный женщин за спицами. На столиках дымился горячий чай, и две опоздавшие заняли пустующие места в уголке. Заметившая их Марта поспешила переместиться поближе, Летисия же была увлечена беседой.

– Все-таки предсказатели эти напророчили нам дождь! – Марта окинула взглядом подруг.

– Ты это говоришь так, словно это вина метеорологов, а не прогноз, – Кати раскладывала вещи на столике.

– А может быть, и так! – воскликнула Марта, поудобнее располагая стул и, ко всеобщему недовольству, поскрипывая ножками его по полу. Впрочем, она даже не обратила на косые взгляды внимание. – Причина и следствие порой меняются местами, – и весело подмигнула Кати, видя, что подцепила ее, и чрезвычайно довольная этим.

– У тебя удивительно слабое представление о том, как работает научный метод и… – Кати выдохнула и укоризненно посмотрела на Марту, по широкой улыбке разгадав ее замысел. Вскинув осуждающе черные брови, Кати с горделивым видом принялась за вязание. А Марта, у которой в руках работа не продвинулась ни на петельку с момента ее релокации, негромко рассмеялась, слегка подхрюкивая.

За это время Шарима успела разобрать корзинку, и теперь озадаченно разглядывала свою работу.

– Запуталась, где я вообще…

Желая помочь подруге разобраться в недавно добавленной нити, Марта с новым скрипом придвинулась ближе.

– Все не так сложно, как выглядит. Вот это здесь… Только нужно считать… – Марта коротко остриженным ногтем тыкала в готовые петли.

– Схемы помогают на первом этапе, – добавила Кати, у которой Шарима ни разу не видела ни одного листочка или книги, а между тем на прикрытых длинной узкой юбкой коленях девушки лежал уже обретший форму возникающий кардиган. Один из рукавов, ажурный и расширяющийся внизу, еще не был закреплен и лежал отдельно на столике, но основная часть уже приобрела характерную приталенную форму. Темно-синяя пушистая нить, как вода, струилась по поблескивающим спицам.

– Не сбивай нас, – помахала на нее рукой Марта.

***

Лодку медленно уносило куда-то вверх по реке, или Рону казалось это, когда он, вытянув ноги, сидел в плетеном кресле. Лодка не может сама плыть против течения, – вклинивалось в его сознание и снова затихало. А лодка продолжала покачиваться… Он перелистнул страницу.

Кто ходит сам вверх по реке? Или перевозит… Сознание путалось в показаниях и выдавало ему то какие-то смутные клочки воспоминаний, то обрывки книжных фактов, которые сами напоминали воспоминания, хотя он никогда, разумеется, не был… в древней Ассирии, не читал клинописных текстов о богах Вавилона, не… или был?

Лодка плыла в тумане его видений. Он снова перелистнул страницу.

Над рекой висел тяжелый влажный морок жары. Ее заболоченные берега, утыканные тростником, как копьями, таили в себе разнообразие сливающихся шкурой с зеленью тварей. И лишь только легкое шевеление тростника в безветрие могло указать опытному глазу на потенциальную угрозу. Теплые илистые хляби облекали дно лодки, и лишь тонкое длинное весло прорезало их, заставляя покачиваться тростник. Немногочисленная одежда жадно прилипала к телу. Вдыхаемый воздух, казалось, не отличался от выдыхаемого ни по температуре, ни по влажности, и оттого возникало сомнение, а дышишь ли вовсе?

Темнело. Ближе к горизонту зеленых меандров открылся первый из многочисленных глаз неба. Ее называли утренней или вечерней звездой. Конечно, звездой она не была. Она была женщиной.

В длинном белом одеянии, закрепленном на плечах брошами со скарабеем, с зеленым отливом на спинках и в ее темных глазах. Она носила множество имен. Он был уверен, что может назвать хотя бы три из них. Но не мог произнести ни одного. И поскольку не мог назвать ее по имени, то был безоружен.

Четкий белый силуэт со слегка разведенными руками и развернутыми в его сторону ладонями вычерчивался на фоне темного неба. И другие светила не смели занять своих мест. Небо замерло между вечером и ночью и перестало меняться. Он перелистнул страницу.

Вечерняя звезда, вечерняя звезда… Это ведь планета. У планеты есть имя… И звали ее… тогда…

Рон закрыл книгу.

***

– У Библейской истории два начала и множество рассказов, написанных в разное время, – говорила Кати. Они сидели небольшим кружком, в какой-то момент к ним присоединилась Летисия и еще одна женщина ее возраста, с которой они увлеченно разговаривали, когда Шарима только пришла. Женщина была одета довольно скромно и выглядела даже немного старше Летисии, хотя та представила Клару своей школьной подругой. Она жила за городом с семьей и нечасто бывала на встречах, которые организовывала ее одноклассница. Тему о Книге Бытия завела именно она, по всей видимости, полагая себя весьма сведущей в вопросе. Летисия и Марта только переглянулись. Они хорошо понимали, что долго испытывать терпение Кати у нее не получится. В другом месте, та, может быть, просто презрительно фыркнула бы и отошла, но не здесь. Отсылка к «первой супружеской паре» понадобилась Кларе для объяснения своей позиции относительно роли мужчины и женщины в семье. Но Кати видела эту историю глубже, и вместо того, чтобы стать аргументом, отсылка к Священному Писанию сыграла совсем иную роль.

Опустив глаза на спицы, Кати медленно начала набор петель:

– Нельзя иметь одновременно два начала, да? Либо выбрать одно, либо слить два вместе.

Клара с недоверием смотрела на хрупкую черноволосую девушку, казавшуюся ей поначалу самой скромной. Остальные с интересом ждали продолжения.

– Христиане выбрали первый путь, а иудеи – второй. Историй о происхождении мира у разных народов было множество, но часто они похожи, хоть и возникали на различных территориях. Почему древнесемитские народы должны быть исключением? Люди, слепленные богами из глины – довольно распространенный вариант в мифологии. Причем возникновение мужчины и женщины является одновременным. Равноправное происхождение. Женщина из ребра – это уже реже, но тоже встречается. Мне кажется, что было множество историй и книг, но кто-то впоследствии решил объединить их, и тут-то пошли неувязки. И в попытке их увязать Адам оказался двоеженцем.

– Мне не очень ясно, о чем Вы сейчас… – петли у Клары стали маленькими и затянутыми, и она усиленно впихивала в них спицу.

– О той совокупности эклектичных текстов, которые мы сейчас имеем. Просто некоторые поколения служителей культа предпочитали подчистить их для облегчения понимания. Чтобы снизить множественность трактовок. А может, и по иным причинам. Ребро, если судить по этим текстам, – это уже второй шаг, после того как созданная из того же комка глины женщина отказалась подчиняться мужчине на основании факта своего равного с ним происхождения. Мне вот все же кажется, что это два разных мифа… слившихся здесь вместе. Таких моментов в Священном Писании множество. Если взять текст на иврите, то складывается впечатление, что и Адам, то есть произошедший из земли или глины (Адама́), был не первым человеком. Первый эксперимент был неудачным, некие – «самец и самка». Потом Бог создал мужчину и женщину из глины, но и тут все пошло как-то не так. По мне, это весьма забавная стратегия, какую я слышала, рассматривать двоеженство Адама как проглядывание древнего матриархата под грубой штукатуркой последующего патриархата, таким образом обосновывающее низшее положение женщины ее происхождением – даже после всех остальных тварей, да еще из кусочка мужчины. Но как бы привлекательна ни была история первой жены Адама для феминисток, мне все-таки кажется, что мы просто имеем смешение разных мифов в гораздо позднее записанном тексте.