Текст книги "Уроки любви"
Автор книги: Полина Поплавская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)
– Учла. Но только с условием: к двум ты доставишь меня в мой «Ле Делисе», я хочу вздремнуть и к шести быть уже в аэропорту.
– Дания не отменяется?
– Наверное, нет, – со вздохом ответила Джанет, так до сих пор ничего и не решившая.
Минут через сорок они снова очутились в районе казавшихся теперь уродливыми изысков двадцатых годов – стекло, кирпич, унылые поверхности, прорезанные широкими, но низкими окнами. К дому, крышу которого венчал просторный стеклянный куб, вместе с ними двигалось еще несколько парочек.
– Привет, Жан! Неужели ты отыскал себе ровню?
– Какая попочка!
Девушки же, одетые явно дорого, щебетали кое-что и посильнее, но разговор, к счастью для Джанет, велся исключительно на французском.
Наконец все ввалились в студию, насквозь пронизанную приглушенным светом заходящего солнца. Это было совершенно пустое пространство, затянутое по полу плотным театральным линолеумом, со сложенными в углу матами, которые стали тут же растаскивать по краям.
Джанет с любопытством оглядывалась, совершенно спокойно чувствуя себя посреди суеты незнакомой компании.
– Классное место, да? – снова подошел к ней Жан. – Это Майл снимает на денежки своей старушки. Сейчас он и сам появится, как только станет совсем темно, – нужен эффектный выход.
Джанет уселась вместе со всеми на маты и стала ждать наступления ночи, подкравшейся незаметно, постепенно вытесняя золотую паутину сигаретного дыма мглистой темнотой, лишь подчеркиваемой разноцветными всполохами городских огней внизу. Жан включил умещавшийся в ладони кассетник, и по студии заметалась странная мелодия, то взлетающая вверх, то проваливающаяся, словно в бездонную яму. И под эту диковатую, хотя и явно европейскую музыку, неслышно открылась, обозначившись прямоугольником света, дверь, выпустив на середину высокую мужскую фигуру в зеленом трико.
Широко расставив ноги и положив ладони на бедра, мужчина на секунду замер, чтобы потом взорваться в стремительном вихре танца. Но этой секунды Джанет хватило, чтобы узнать в танцующем Милоша.
* * *
…Огонь раскрепощенной весны жег природу. В мучительном сладострастном порыве тянулись из-под земли корни, разрывая лоно земли; сплетаясь в чудовищные клубки, торжествовали свою любовь змеи; восставали, как огромные фаллосы, стволы, по которым без устали бежала сладкая прозрачная кровь…
Джанет, не отрывая глаз от совершающегося перед ней чуда, безотчетно уже до боли сжимала руку Жана. Как существо, напрямую открытое миру, девушка всегда очень легко сливалась с любыми его проявлениями, если они были истинны и красивы. А танец Милоша находился на той ступени, когда нет необходимости задумываться о красоте – надо только смотреть, смотреть широко распахнутыми глазами и впитывать в себя каждое движение, каждый жест и звук. И Джанет, прерывисто дыша, с ужасом и восторгом ощущала, как танец открывает в ней такие желания и глубины, о которых до этого вечера она и не подозревала. Она чувствовала, как наливается грудь под тонкой футболкой, как сжимается в тугую струну талия, а внутри хмелем бродит неведомое.
Но вот последний стремительный прыжок – и Милош распластался по полу вниз лицом. Через секунду вспыхнул свет, застав на всех молодых лицах то же самое откровенное чувство, что только что мутило сознание Джанет.
– Ну что, понравилось? – жарко и тихо прошептал ей в ухо Жан.
Джанет вздрогнула всем телом, только сейчас почувствовав, что ее футболка стала мокрой от пота, и судорожно кивнула.
– Что это? – взяв себя в руки, через несколько мгновений спросила она.
– В общем-то, ничего особенного, – усмехнулся Жан. – Шуеплаттер.[7]7
Шуеплаттер – народный танец швейцарских горцев, состоящий из разнообразных прыжков и исполняемый под альпийский рожок.
[Закрыть] Но мы с Майлом потрудились: моя обработка мелодии, а его – танца. Ну и плюс иная концепция.
Джанет опять кивнула, совершенно не представляя, что же теперь делать. А Милош по-прежнему недвижно лежал на полу, не менее лихорадочно раздумывая над тем же вопросом. Еще в первые мгновения своей бешеной пляски он боковым зрением увидел или, вернее, почувствовал Джанет. И густая горячая кровь застучала у него в мозгу, ослепляя и перехватывая дыхание…
За те два с лишним года, что Милош прожил в Женеве, занимаясь хореографией, он давно перестал быть тем наивным и закомплексованным мальчиком, которым был в давние августовские дни в Кюсснахте. Его юная, по-славянски глубокая душа как губка впитывала в себя все новые впечатления, а гибкий от природы ум постепенно учился ясному и плодотворному анализу. Безусловно, огромная заслуга принадлежала здесь Руфи, которая властной и опытной рукой вела мальчика, отчасти заменившего ей сына. Под ее казавшейся Милошу воистину волшебной проницательностью все вокруг постепенно становилось закономерным и ясным. И мир после столь долгих мытарств обернулся к нему своей гармоничной, светлой стороной. Единственно, что нарушало это прозрачное равновесие, был пол. Та его черная нерассуждающая сила, которая тяжелыми обручами сжимала бедра и красными всполохами плясала в мозгу, сводя на нет все достижения сознания, всю работу души. Руфь, боясь повторить ошибку, совершенную ею с Мэтью, пыталась держать Милоша в более или менее жестких рамках, но, слишком щедро одаренный физически, он ломал их на свой страх и риск.
И никакая изматывающая работа у балетного станка, заставлявшая падать в изнеможении, прибегать к услугам массажистов, ваннам и прочим восстанавливающим средствам, не могла заглушить в нем желания. Он прошел и через дорогих, и через дешевых проституток, через любовь втроем и вчетвером, через дрожащие жалкие тела четырнадцатилетних хихикающих девчонок и через увядающие, истекающие последним соком щедроты пятидесятилетних матрон – словом, через весь тот разврат, который навсегда иссушает большую часть окунувшихся в него. Но славянская гибкость Милоша не позволила ему погрязнуть в этой засасывающей трясине, и сколько раз, зажигая свечку перед старинным образом Нишской Божьей Матери – единственным, что осталось у него от его матери, Марии Навич, – он тихо шептал слова благодарности американке, которая с самого начала открыла ему настоящие чувства и настоящую здоровую плотскую радость. А потом, закрыв каждый раз покрывающееся жарким румянцем лицо, он уже совсем беззвучно благодарил Божью Матерь и за то, что у этой американки есть дочь – золотоволосый ангел, открывший ему двери ноттингемского дома как врата в рай.
Его чувство к Джанет первое время и держалось именно в той форме солнечной радости и умиления, в какой оно пришло к нему в то сказочное Рождество. Но приехав на Касл-Грин через полгода, он увидел уже не бесполого ангела, а девушку, пусть еще совсем не сознающую своей женственной прелести, но от этого вдвое желанную. И эта девушка была его единокровной сестрой! К ужасу перед кровосмешением у Милоша примешивалось еще и чувство собственной черной неблагодарности, которую он, как ему казалось, проявлял по отношению к принявшей его семье Шерфордов-Фоулбартов. А ведь еще была Пат… И скоро те долгие задушевные ночные беседы, которые они с Джанет вели то в Трентоне, то в Ноттингеме, стали для Милоша настоящей пыткой, ибо каждое ее движение – брала ли она на руки маленького Фергуса, протягивала ли ему чашку с чаем или просто проводила расческой по волосам – вызывало у него теперь острое желание. Слава Богу, что девушка по своей неопытности не замечала слишком явного доказательства этого желания…
И Милош снова бросался то в работу, то в похоть, то в молитву, всеми своими поступками наглядно демонстрируя падения и взлеты славянина, описанные еще Достоевским. Но самым ужасным было то, что, будучи мужчиной, очень тонко воспринимающим все телесные флюиды, Милош прекрасно чувствовал, что и Джанет тянется к нему, пусть сама еще не понимая того. И он всеми доступными способами пытался закрыться. Порой ему в голову приходила дикая мысль рассказать все – но не Руфи, а Пат или отцу, однако какая-то сила удерживала его, и все тяжелей и сумрачней становились его бархатно-черные глаза.
И сейчас, прижимаясь разгоряченным лицом к линолеуму, он думал, как вести себя со своей мечтой, так неожиданно реализовавшейся в пляшущих бликах рекламных огней. И Милош решился на самую откровенную игру.
Тем временем наваждение окончательно спало с присутствовавших, и студия постепенно наполнилась разговорами, шумом и дымом. Лишь одна Джанет по-прежнему сидела, напряженно выпрямившись и не сводя глаз с распростертого тела в зеленом одеянии. Жан ласково положил ей руку на плечи.
– Неужели так сильно зацепило? Пойдем-ка лучше растолкаем героя и познакомимся. – Джанет отрицательно замотала золотистой копной, ибо даже не могла себе представить, как посмотрит в горящие глаза того, кто только что так талантливо и бесстыдно изобразил спрятанное в глубине ее тела.
Но Жан уже настойчиво-мягко тянул ее за руки… Придерживая девушку за талию, он остановился около приятеля. – Ладно, вставай, Майл, в награду я хочу познакомить тебя с удивительным существом, на которое твой танец произвел самое непосредственное впечатление.
Милош медленно поднялся, с лицом, белым от грима, и тяжелым бутоном внизу живота. Джанет зажмурилась и инстинктивно прижалась спиной к Жану. До сих пор она видела брата лишь красивым юношей с застенчивой улыбкой крупного рта, а сейчас перед ней стоял молодой мужчина с коротко остриженной лепной головой римского патриция, совершенно не думавший скрывать свои мужские достоинства.
– Это Майл, восходящая звезда швейцарского балета и объект поклонения всех швейцарских женщин. А это Джанет, англичанка, соблаговолившая посетить наш скромный город и подобранная мной с газона прямо у твоего дома.
Джанет молчала, словно лишившись дара речи, и как во сне видела, что Милош, посмотрев не на нее, а куда-то вбок, опустил длинные ресницы, такие черные на белом лице, и сложил губы в официальную улыбку.
– Я рад, что вам понравилось. Надеюсь, Жан сумел показать вам Женеву с самой выигрышной стороны. А теперь, простите, я вынужден уйти – у меня завтра утренняя репетиция. Ведь ты не оставишь фройляйн, Жан? – не то с просьбой, не то с надеждой неожиданно добавил он.
– Еще бы! – Жан поправил очки на породистом носу. – Жду тебя завтра у Клапареда на углу, надо все-таки расставить кой-какие акценты.
– Договорились. – Милош произнес это уже повернувшись лицом к выходу.
Джанет стояла, не проронив ни слова, пока дверь студии не закрылась за ним. Она не чувствовала обиды, скорее любопытство. Предчувствие некоей тайны, которое всегда так разжигает склонных к авантюрам людей, поднималось в ней, пьяня и радуя. Завтра… О, завтра она уже не поедет ни в какую Данию, а проберется на репетицию и… Что будет означать это «и», уже не важно. Милош здесь, и ее любовь, какой бы запретной она ни была, сломает все преграды.
– Едем или остаемся? – словно угадав ее настроение, спросил Жан. – В восемь я должен защищать родину, а ты – лететь над Орезундом, но здесь будет еще немало интересного…
– Конечно остаемся! – весело воскликнула Джанет и в» порыве грядущего счастья от всей души поцеловала смутившегося на мгновенье Жана.
– Вот что значит настоящее искусство, черт побери! – пробормотал он, и они снова уселись на прежнее место на матах.
* * *
Вернувшись в отель в пятом часу утра, Джанет даже не подумала ложиться. Она долго плескалась в ванной и вышла оттуда не вытираясь, вся в пене, как Афродита, и прошлась по ковру, оставляя на нем розоватые клочки. Придя еще утром в восторг от незаметного на первый взгляд, но очень стильно сделанного зеркального угла, где можно было увидеть себя не только со всех сторон, но и сверху и снизу, сейчас она отправилась прямо туда. Подняв высоко на затылке мокрые и оттого еще больше вьющиеся волосы, Джанет с откровенным интересом разглядывала свое тело, золотисто-смуглое от природы и не менявшее своего оттенка ни зимой, ни летом. Она ясно видела в нем незавершенность, сквозившую и в идеально округлой, но очень маленькой груди, в плоском животе, окаймленном выпирающими тазовыми косточками, в узких, полностью не смыкающихся с внутренней стороны бедрах, – но в то же время отчетливо сознавала, что именно этой незавершенностью оно прелестно и… способно возбуждать. Джанет нежно потянула себя за крошечные розовые соски, и без того твердые и торчащие, провела пальцем по животу, погладила блестящие, с медным отливом, завитки внизу, и залилась счастливым беспричинным смехом. Завтра, ах, завтра!
Накинув халат, она долго пила кофе, порой вспыхивая и закрывая лицо руками при воспоминании о бесстыдном грузе, обтянутом зеленым трико, потом написала обстоятельные письма Селии и Стиву, потом сунулась было в последний роман Джеффри Чартера,[8]8
Современный английский писатель.
[Закрыть] но радость ожидания переполняла ее настолько, что читать не было никакой возможности. И в восемь часов, чуть дрожа от нетерпения, недосыпа и утренней свежести, она уже стояла в сквере перед Балетной школой, адрес которой узнала у Жана как бы совсем между прочим. Сделав ангельское лицо, она уверила его, что открытая им Женева настолько ей понравилась, что Бог с ней, с Данией, – она лучше останется здесь еще на пару дней, чтобы увидеть и окрестности. Но поскольку до двух он все равно будет отдавать свой долг конфедерации, пусть назовет наиболее интересные, на его взгляд, места, и она сама побродит по городу. А вечером они вместе поедут смотреть развалины старинного замка Эрманс. В числе достопримечательностей, как правильно рассчитала Джанет, оказалась и Балетная школа, построенная еще Готфридом Земпером, прославленным строителем Дрезденской галереи.
Она смутно представляла себе, что значит «утренняя» репетиция, но все же надеялась, что таковая начнется не позже девяти часов. Однако время шло, а вычурные двери вестибюля так и не открывались. Джанет занервничала. Может быть, репетиция будет не здесь, а в театре или где-нибудь еще? Но помня совет Стива, что в любой ситуации надо уметь ждать, девушка все же решила сидеть до конца – и ее терпение, стоившее немалых усилий, было наконец вознаграждено. К десяти к зданию стали подходить студенты.
Милош появился едва ли не последним в светлом льняном костюме, сидевшем на нем подчеркнуто небрежно и оттенявшем смуглость его кожи. Что-то до боли знакомое на секунду увиделось Джанет в этой вальяжной, но твердой походке, в медленных, полных внутренней силы движениях. «Господи, папа!» – вырвалось у нее, так что она едва успела закрыть рот ладонью. Действительно, Милош, несмотря на более высокий рост и смелее очерченные черты, был верной копией Стива, Стива образца шестьдесят второго года, когда тот с прилипшими ко лбу соломенными вихрами неделями не вылезал из латиноамериканских джунглей. Не так давно вышла книга его воспоминаний со множеством фотографий, в которые Джанет была влюблена, и потому сейчас она отчетливо увидела, как много Милош взял от отца – и благодаря природе, и откровенно специально. Это сходство сжало ее сердце лишним напоминанием о запретности ее чувства… Но подождав некоторое время и сведя светлые брови в одну тонкую линию, Джанет подошла к двери в деревянных резных завитушках и смело толкнула ее, оказавшуюся неожиданно невесомой.
И как только она оказалась внутри, ее окружила веселая какофония звуков, присущих только такого рода заведениям: где-то вразнобой настраивались инструменты, откуда-то доносились ритмичные хлопки и голос, громко отсчитывающий: «И раз… И два… И три…» Сверху доносился стук пуантов, а из глубины здания молодой бас с упорством одержимого все объявлял и объявлял несчастного Радамеса. Джанет тут же захотелось закружиться в каком-нибудь сногсшибательном фуэте и пропеть арию Турандот из второго акта одновременно. Подпрыгивая как первоклассница, она одним духом взбежала на третий этаж, туда, откуда столь призывно доносились звуки батманов и антраша.
Тихонько приоткрыв дверь и убедившись, что попала куда хотела, она, сделав абсолютно невозмутимое лицо под недовольным взглядом балетмейстера – сухого старика в потертом замшевом пиджаке, – проскользнула внутрь и как ни в чем не бывало уселась на полу у самой дальней стены.
Милош, сосредоточенно и осторожно нагибавший спою партнершу затылком книзу, отчего ее точеная нога в грубом вязаном гетре ложилась ему на плечо, даже не повернул головы в ее сторону, но по тому, как внезапно окаменело его лицо, Джанет поняла, что ее присутствие замечено. И чувствуя, как широкими волнами начинает бродить в ее теле вчерашнее вино физической раскрепощенности, она стала жадными глазами смотреть на черную работу хореографии. Ни отец, ни тем более мать никогда не допускали Джанет до слишком хорошо известной им изнанки творчества, прекрасно понимая, что, несмотря на всю соблазнительность этой театрально-телевизионной каши, вреда от такого знакомства куда больше, чем пользы. Поэтому Джанет смотрела теперь на репетицию с ощущением, что срывает запретный плод, – и это лишь подогревало ее возбуждение. Ее не коробил ни острый запах пота, которым, казалось, насквозь пропитан небольшой зал, ни даже откровенные непристойности, которые порой срывались с губ старого, похожего на злого гнома, хореографа, – все это затмевалось для нее зрелищем упоительного тела Милоша…
Наконец гном вскинул вверх крючковатые руки и трижды хлопнул. Все тела тут же, словно в пластилиновом мультфильме, обмякли, и через секунду зал напоминал пейзаж после битвы с разбросанными тут и там полулежащими-полусидящими фигурами. Но Милош шел прямо к ней – и сердце Джанет забилось в отчаянном, застилающем глаза восторге.
– Я так и знал, – хрипло проговорил он и, взяв девушку за плечи, предотвратил ее поцелуй, отстранив ее на всю длину своих вытянутых рук. – И адрес тебе, конечно, любезно сообщил Рошетт.
– Милош! Милош. Да хватит уже, честное слово! Я не видела тебя почти год, а ты начинаешь какие-то дурацкие игрища. Я же соскучилась. – И, освободившись от горячих ладоней, Джанет неуловимым движением на мгновение прижалась к брату. – Пойдем куда-нибудь выпьем чаю, ладно?
В небольшом, но очень уютном студенческом кафе было шумно, накурено и многолюдно; сесть куда-либо было совершенно немыслимо, и Джанет с Милошем чудом устроились на подоконнике.
Через несколько минут нехорошего молчания Джанет все-таки решилась заговорить первой.
– А я думала, ты обрадуешься! И мы с тобой облазаем всю Женеву и все окрестные замки в придачу…
– Я же говорил Па… твоей матери, что у меня сейчас нет времени на такие развлечения.
– Да? – Джанет прищурила синие глаза, отчего стала неуловимо похожа на гейшу. – А она мне сказала, что ты вообще на гастролях в Дании.
Милош поперхнулся.
– Их отменили, – буркнул он. – Но как бы то ни было, тебе здесь делать нечего. Сегодня же вечером я отправлю тебя обратно.
– А если я не отправлюсь?
– Тогда я позвоню отцу.
Хитрая улыбка тронула губы Джанет.
– Ну уж папу-то я уговорю. А сейчас… Ладно, ТЫ, я вижу, устал, да и я просидела всю ночь на вашей крыше. Отвези меня в отель, мы оба выспимся, и вечером… Вечером ты, может быть, сжалишься над своей бедной сестрой. – Джанет притворно, но широко зевнула, томно опустив ресницы. Но когда она их подняла, то увидела, что Милош уже не сидит на подоконнике с чашкой в руке, а стоит перед ней с искаженным от ярости лицом и демонстративно распахнутым пиджаком.
– Отвезти тебя в отель?! – прошептал он. – Выспаться?! Чего ты добиваешься, дурочка? Этого? – И он чуть отклонился назад, еще ширя разведя полы. – Этого!? – И Джанет с ужасом увидела на его светлых брюках огромный комок, натягивающий тонкую ткань. – А ты знаешь… знаешь… – Джанет вдруг явственно увидела на лице Милоша настоящую муку, – что я спал с т… Ох, нет, нет! – Он провел ладонью по лицу, после чего на лбу и щеках остались красные полосы. – Все. Никакого отеля, сейчас мы встретимся с Жаном, потом надо заехать еще в одно место, а вечером аэропорт. Понимаешь? – вдруг совсем иным, растерянным, почти мальчишеским голосом, который странно было услышать от такого высокого и красивого мужчины, проговорил Милош. – Ты понимаешь?
И притихшая Джанет молча спрыгнула с высокого подоконника, подала Милошу руку и, опустив голову, направилась с ним к выходу.
В пустынном коридоре Милош вдруг порывисто прижал к плечу ее голову.
– Прости, Нетти. Но ведь ты и сама должна понимать, что это… Это инцест, – жестко закончил он, отрубая для себя и нее все надежды.
* * *
И все-таки этот день они провели вместе. Словно пытаясь стереть из памяти ужасное объяснение в школе, Милош, как в былые времена, вел себя нежно и заботливо, хотя все же старался не прикасаться к Джанет. На их счастье рядом был насмешливый и легкий Жан, который мог заговорить кого угодно. Со всеприятием человека, которому в жизни все и всегда удается, он проглотил известие о том, что Джанет – единокровная сестра его друга, и даже обрадовался ему, поскольку это явно увеличивало его собственные шансы. И потому он без устали таскал их по всем мало-мальски достойным посещения местам, начиная от трех улиц с удивительными названиями Чистилища, Ада и Рая, до замка Коппе, где дочь хозяина, прародительница всех будущих феминисток, толстая Жермена де Сталь когда-то принимала своих многочисленных гостей.
К вечеру, угостив Джанет и Милоша удивительным сортом глинтвейна под странным названием «негюс» в «Ландольте», Жан исчез, сославшись на завтрашнюю службу, а на самом деле видя, что и брат, и сестра мало внимают его рассказам, погруженные в какую-то странную апатию.
– А теперь мы зайдем к моей… – Милош снова замялся, не зная, как определить свои отношения с Руфью. – К женщине, которой я обязан своим вторым рождением… Словом, к настоящей волшебнице.
К его облегчению, в ответ на это предложение он увидел на лице Джанет слабое подобие улыбки.
– К волшебнице? Я помню, когда я была совсем крошкой, папа тоже повез меня к волшебнице, там, в Америке. Жаль, что я совсем ее не помню. Давай зайдем. – На самом деле Джанет теперь все было безразлично. Если она не может получить Милоша, мир становится бессмысленным и серым. И, как всегда бывает в большом горе, мысль девушки привязалась к незначительной мелочи, к этим несчастным колготкам, которыми она, наивная глупышка, хотела соблазнять и соблазнить. Теперь она думала о них с каким-то брезгливым стыдом и жалостью. И она надела бы эти колготки перед ним, который и так сгорал от желания! Слезы тихо капали на ореховый столик «Ландольта».
– Не плачь. – Милош осторожно повернул ее руку ладонью вверх. – Смотри, какая прекрасная линия жизни! У тебя будут мужчины достойней, лучше и… чище меня. Только не плачь. – Но голос его предательски дрожал.
Джанет благодарно сжала его горячие влажные пальцы и встала.
– Пойдем же.
Руфи как профессору университета полагалась огромная старинная квартира непосредственно рядом с университетом, в узенькой улочке, называвшейся Рю-де-Философ, до которой от кафе было всего минут пять ходу.
Открыв дверь своим ключом, Милош провел Джанет сначала в показавшийся ей ужасно мрачным холл, отделанный черными панелями в мавританском духе, а потом в небольшую комнату, снизу доверху по всем стенам уставленную книгами. Там, на стоявшей посередине кушетке «а ля Рекамье», лежала пожилая женщина в высоком ореоле белых волос над пергаментным лицом. Темно-золотистый плед был накинут на одно ее плечо. Милош подошел и молча приник головой к ее груди, а ее рука полным нежности движением обняла его темную, коротко стриженную голову. И Джанет поняла, что слова для этих двоих излишни.
– Это Джанет, Руфь. Я очень рад, что ты ее наконец увидела. Я пойду приготовлю что-нибудь вкусное. – И Милош вышел из комнаты своей упругой балетной походкой.
– А, богоданная сестричка! – Голос совсем не соответствовал только что увиденной Джанет нежности. – Встаньте-ка вон туда, к окну. – Джанет спокойно прошла к высокому венецианскому окну и остановилась, полная теплого чувства к этой женщине хотя бы уже за то, что она так явно и недвусмысленно любила ее Милоша. Руфь смотрела на нее долго, так долго, что девушке показалось, будто старая женщина забыла о ней. Но Руфь не забыла. Снедаемая раком и тратящая последние силы на то, чтобы никто не заметил ее страданий, она все же не утратила способности наслаждаться миром. И теперь этот мир в благодарность послал ей такой подарок – рыжеволосую внучку, словно сошедшую с картин Эль Греко, неуловимо, но бесконечно похожую на погибшего сына.
– О, Мэтью, – прошептали ее высохшие губы, и Джанет невольно подалась на этот шепот. – Подойди сюда, Джанет. – От Руфи исходила какая-то магическая сила, заставившая девушку на время даже забыть о своей горестной любви. – Ближе, ближе. Сядь сюда, – она указала на стоявшее рядом кресло, своим обнаженным костяком напоминавшее рыцарские замки. – Вот на столике вино – пей. Вот сигареты и мундштук – кури. И говори мне о себе.
И такой нестерпимый свет лился из огненных, в пол-лица глаз этой женщины, что Джанет как сомнамбула налила себе кроваво-красного вина, закурила терпкую сигарету в опаловом мундштуке и, как на исповеди, принялась рассказывать свою коротенькую, такую счастливую до сегодняшнего полудня жизнь.
– И он сказал, что этого не будет никогда, ибо это инцест, – закончила Джанет свою грустную историю.
– Глупости, резко и почти грубо вдруг прервала ее Руфь. – Милош слишком начитался Фрейда, что при его буйной сексуальной фантазии просто вредно. А ты должна верить и ждать. Ибо только тот, кто умеет верить и ждать, добивается желаемого. – И Руфь снова с неизбывной тоской вспомнила своего средневекового мальчика, который не хотел – или не умел – ни верить, ни ждать. – В декабре, когда родники на Монтанвере замерзнут, он возьмет тебя. – И потрясшим и без того зачарованную Джанет, воистину царским жестом Руфь сняла со среднего пальца массивное кольцо кованого испанского серебра. – Оно пережило Реконкисту, Армаду, Гойю и Франко. Возьми. Носи. И глядя на него, помни: никогда не лжет только тело. Верь ему, не бойся верить. – Руфь замолчала, прожигая Джанет тяжелыми, всегда трагическими глазами испанки. – Вот и все. А теперь идите. Скажи Милошу, что я не хочу есть. Пусть он придет завтра, после того как отправит тебя в Лондон. – Джанет вдруг почувствовала, что сейчас, как Милош, опустится на колени перед этой женщиной и припадет губами к надменной и еще такой красивой руке. Но, видимо, заметив ее движение, Руфь откинулась на спинку кушетки. – Лишнее. – И уже у самых дверей, к которым Джанет подошла, ступая словно по льду, она еще раз остановила ее. – И еще вот что. Люби своего отца. Люби, ибо он недополучил любви. Иди же.
И потрясенная Джанет, в голове которой плыл красноватый туман, вышла из комнаты, крепко сжимая в руке тяжелое как камень кольцо.
* * *
Все происшедшее могло бы показаться сном, если бы не тяжелое кольцо, которое с трудом надевалось даже на тонкие девичьи пальцы Джанет. Вихрь противоречивых чувств и соображений кружил ее голову, но при всех усилиях она все же никак не могла распутать того смутного клубка, в котором переплелись судьбы самых близких ей людей и который явно скрывал какую-то роковую тайну. Но с какого бы конца ни тянула Джанет ниточку, клубок только запутывался еще крепче. Ах, если бы жив был Чарльз! А с бабушкой говорить бесполезно. Мама? Но Джанет слишком насторожил ее звонок Милошу в Женеву и очевидная, ничем не объяснимая ложь о его гастролях. Про Стива думать и вовсе не приходилось – эта таинственная женщина явно его знает. Может быть, все рассказы о смерти матери Милоша – ложь? И колдунья Руфь на самом деле и есть его настоящая мать? Романтическое сознание Джанет готово было поверить во что угодно, только бы найти разгадку. Но разгадки не находилось.
Вполне натурально объяснив Селии свое столь раннее возвращение тем, что она забегалась по Женеве и опоздала на автобус, увозящий группу в Лозанну, Джанет с радостью согласилась провести июль вместе с ней где-нибудь у меловых отрогов Гастингса, в одном из тех недорогих старинных пансионов, что сохранились едва ли не со времен королевы Виктории. Оттуда дорога до Лондона занимала меньше часа, и Джанет собиралась снова погрузиться в свои исторические штудии, занявшись заодно и Испанией, связь с которой девушка теперь ощущала не только через неведомо за что сожженную и очень полюбившуюся ей ведьму, но и через кольцо Руфи. Кольцо это она спрятала в шкатулку и разрешала себе надевать его лишь изредка, чаще всего перед сном, ибо от него спустя некоторое время начинал исходить жар, постепенно захватывающий все тело и зажигающий в нем такие желания, что Джанет, поначалу радуясь приятно твердевшим соскам и сладкому потягиванию внизу живота, через несколько минут начинала метаться по подушкам и сжимать коленями одеяло.
Так проходило лето. По утрам она писала обстоятельные письма Жану, переписка с которым возникла как-то сама собой и доставляла Джанет настоящее удовольствие, ибо иронично-энциклопедическая манера рыжего женевца чем-то напоминала ей манеру отца. Днями она просиживала в архиве, по капле, как пчела, собирая никому, кроме нее, не интересные подробности, которые открывали ей в первую очередь себя, а вечерами забиралась на белые скалы, падала на траву и подолгу почти бездумно глядела на канал, исчезающий в серой дымке и отделяющий ее от ее любви – черноокой, длинноногой, запретной.
Милош молчал, а спрашивать о нем у Жана Джанет считала ниже своего достоинства. Ничего не слышно было и от родителей, а бабушка, потеряв опору в виде родных стен, все чаще проводила время в церкви. И одним ясным вечером, когда небо над каналом стало перетекать из оранжевого в пепельное, Джанет вдруг с пронзительной болью ощутила, что время уходит. То время, которое она могла бы отдать Милошу. То время, которое расцветало бы на ее теле его поцелуями. Наутро Джанет заявила бабушке, что возвращается в Ноттингем, и никакие рассуждения о пустом доме и просьбы подумать о своем здоровье на нее не подействовали.
К файф-о-клоку[9]9
Пятичасовой чай в Англии.
[Закрыть] она уже сидела на кухне, наслаждаясь чаем, которому вода Трента придавала совсем иной вкус, чем мутноватые воды побережья. Сейчас она допьет чашку и наберет заветный номер. Она не может больше ждать, что бы ни говорила Руфь! Уже отжившей свое женщине простительно говорить об ожидании, но она, Джанет, будет рваться к своему сейчас! Закрутив падавшие на глаза волосы, Джанет решительно потянулась к трубке. Но в этот момент телефон зазвонил сам и донес из-за океана усталый голос Патриции:
– Джанет? Ну, слава Богу, я звоню уже третий день! Бабушка в порядке? Джанет, девочка, тебе надо срочно приехать, у нас… неприятности. Видишь ли, Жаклин родила все-таки мертвенького, и теперь у нее чудовищный сепсис… Словом, папе очень плохо, и я за него боюсь. Прилетай, пожалуйста. Я жду тебя в Филадельфии завтра. Все рейсы после восьми вечера.
