Текст книги "Уроки любви"

Автор книги: Полина Поплавская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

И больше ни на кого не обращая внимания, Брикси прижала ребенка к себе и пошла к выходу.

* * *

Самолет в Англию улетал ночью, но Джанет прожила эти дни в таком напряжении душевных сил, что теперь ей казалось, что она может выдержать вообще что угодно, не говоря уже о таких вещах чисто физического порядка, как усталость или отсутствие сна. Она послала отдохнуть Симсона, который падал с ног от непрерывных интервью, звонков и встреч, и сама следила за тем, как погружали гроб в бездонное брюхо лайнера. Погрузкой занимались все те же люди в пятнистой полувоенной форме, прибывшие из Лимы. Восхищенные мужеством Пат, они попросили у Симсона разрешения и дальше сопровождать гроб. Глядя, как то, что было ее мамой, теперь медленно и плавно въезжает по рельсам в багажный отсек, Джанет потеряла ощущение реальности окончательно: шумы огромного аэропорта, не сдерживаемые, как в здании, звукопоглощающими стеклами, вихрились в черной звездной ночи. Джанет стояла прямо на взлетной полосе, обвеваемая то холодом, то жаркой волной от ревущих двигателей. На какое-то мгновение она испытала странное, захватывающее дух ощущение того, что она всего лишь мельчайшая незримая пылинка мироздания и одновременно – самый центр Вселенной, вокруг и ради которого вращается жизнь. У нее слегка закружилась голова, но когда она, пошатываясь, направилась в сторону пилотской кабины, чтобы передать оставшиеся у нее документы, чья-то рука взяла ее под локоть, вернее, просто позволила на себя опереться, и идти стало значительно легче. Джанет благодарно повернула голову и тут же невольно отшатнулась: на нее снова в упор смотрели те самые желто-зеленые кошачьи глаза, и красное пламя сигнальных огней самолета плясало в них свой дикий бесконечный танец. Видимо, на лице девушки отразился испуг, потому что низкий, глухой, идущий словно из каких-то глубин тела голос тут же произнес:

– Почему вы боитесь?

«Действительно – почему? – удивилась самой себе Джанет. – Вероятно, я просто очень устала и мне мерещится неизвестно что». Она снова заставила себя посмотреть на говорившего: никаких горящих глаз и вообще ничего сверхъестественного – перед ней, держа свою руку под ее локтем, стоял среднего роста смуглый мужчина, явно латиноамериканского происхождения, и улыбался, показывая прекрасные зубы цвета слоновой кости.

– Благодарю, – почему-то почувствовав себя маленькой девочкой, прошептала Джанет, но, снова удивляясь себе, поспешила добавить: – Все уже прошло, дальше я пойду сама.

– Хорошо, – согласился мужчина, и его рука под ее локтем мгновенно превратилась из твердой в бесплотно-мягкую, а потом исчезла вовсе. – Хорошо, – еще раз повторил он еще более низким голосом и отошел в сторону.

Не считая нескольких настырных репортеров, Джанет провожала только Жаклин.

– Пойдем, пока есть еще полчаса, выпьем коньяку, иначе ты не долетишь, – предложила она, беря Джанет за руку и ведя за собой, как послушного ребенка. – Видишь, ты и так еле двигаешься.

– Нет, со мной все нормально, – машинально ответила Джанет, тщетно пытаясь сбросить с себя странное ощущение, возникшее после разговора с латиноамериканцем: ей казалось, что откуда-то из ее ступней по телу поднимаются теплые живительные токи, будто она была не человеком, а деревом, просыпающимся после зимы. – Ты летела с ним от самой Лимы?

– Да, – думая, что она спрашивает о гробе, ответила Жаклин, усаживаясь за столом не напротив, а рядом с Джанет. – Я услышала об этом буквально через полчаса после того, как самолет освободили, а добраться до Лимы было делом двух часов. Благодаря имени Стива я попала на это проклятое поле, когда еще ничего не было убрано, – и, ты знаешь, я сразу увидела эту улыбку победы на ее лице. Она совсем, совсем не страдала, она уже видела, знала, что все спасены, и лежала такая светлая, с закинутой назад рукой, словно собиралась приветствовать кого-то… И я вспомнила, как она лежала тогда… О Господи, – не стесняясь никого, в голос заплакала Жаклин. – Тогда, когда я сказала ей, что Мэта больше кет. Она лежала живая, но более мертвая, чем на этом поле в Перу, и я так боялась тогда, что этим она убьет тебя… Это чудо, что ты выжила и тогда, и потом, когда…

– Когда что? – не спросила, а жестко потребовала Джанет.

Жаклин смутилась и замолчала, но девушка продолжала смотреть на нее, уже понимая, что сейчас узнает еще что-то плохое. Впрочем, чего ей было бояться теперь… Видимо, об этом подумала и Жаклин.

– Что теперь скрывать, – тяжело вздохнув, проговорила она. – После смерти Мэта у Пат была страшная депрессия, и как Стив ни старался, он все-таки не смог, не успел… Она отравилась.

Столик поплыл перед глазами Джанет.

– Отравилась, будучи беременной!?

– Да.

Весенние соки в ее теле застыли, сменившись вдруг сосущей пустотой заглянувшего ей прямо в лицо небытия. Значит, она могла умереть, не родившись? И, может быть, именно отсюда ее странная тяга к черным безднам, к потустороннему, ее обмороки и мгновенные смерти в оргазмах? Но тут же Джанет пережила и ощущение второго рождения несмотря ни на что, она все-таки живет!..

Она быстро допила коньяк и поднялась, туго закрутив на затылке рассыпавшиеся волосы.

– Спасибо тебе, Жаклин. Спасибо за правду. Теперь мне легче понять многое в себе – да и в мире, быть может. Но ты не ответила на мой вопрос.

– Какой?

– Эти люди в камуфляже, которые сопровождали вас от самой Лимы, – кто они?

– Я не знаю. Их привез с собой муж Брикси, они должны были участвовать в операции, если бы все не получилось с первого раза. Но все вышло… сама видишь как, и когда у нее прямо в самолете от всего перенесенного начались роды, он увез ее на свою базу, а этих ребят оставил мне для сопровождения. И они действительно все делали отлично.

– Они что, индейцы?

– Не знаю, наверное. А что случилось?

– Ничего, – ответила Джанет и еще туже затянула пояс тонкого черного плаща. – Они летят с нами до самого Ноттингема, и мне бы хотелось иметь о них более определенное представление.

– Симсон все оплатил, если ты об этом.

– Понятно. Ну что ж, – Джанет взяла в свои ладони маленькие руки Жаклин, и француженка невольно поразилась их силе и жару, – береги папу… – Она поцеловала Жаклин и не оглядываясь пошла за стойки.

* * *

Неожиданно для себя весь перелет Джанет проспала как убитая. Всю дорогу до Касл-Грин она молчала. Селия и Хаскем ждали их уже на кладбище, где весенней влажной землей пахла свежевырытая могила. Все попытки прессы попасть на кладбище были заранее пресечены Стивом, и теперь они стояли вчетвером у освобожденного от цинковой оболочки гроба. Джанет не поднимала глаз, боясь посмотреть на стоявшую чуть в стороне, не проронившую ни слезинки, ни слова Селию.

– Попрощайтесь же, – наконец раздался ее ломкий сухой голос, и все по очереди преклонили колени, касаясь холодного полированного дерева. Над черным холмиком выкопанной земли курился легкий пар, и гроб лег в распахнутое лоно земли беззвучно и мягко – она с любовью принимала свою прекрасную дочь… С ласковым шорохом падали комья земли, навеки укрывая собой ту, что так любила этот древний равнинный край.

– А теперь уходите, – прошелестел голос Селии. – Мистер Хаскем заедет за мной через два часа.

Неподалеку от ворот кладбища Симсон разговаривал с четырьмя латиноамериканцами, давая им последние указания.

– Они, кажется, летели с гробом из самого Перу? – уточнил Хаскем. – Их нужно отблагодарить. – И не успела Джанет ничего сказать, как он уже подошел к ним, вынимая бумажник. – Прошу вас, господа.

Замелькали пятидесятифунтовые банкноты. И в тот же момент лицо Джанет обожгли кошачьи глаза, на этот раз совсем зеленые от ряби молодых листьев, и тихий, но внятный голос сказал:

– Благодарю, мистер Хаскем, мне не нужны деньги.

Тонкая рука Хаскема с отполированными ногтями замерла в воздухе.

– То есть?

– То есть я не нуждаюсь в денежном эквиваленте моей работы.

Хаскем пожал плечами и повернулся к Джанет.

– Подожди меня здесь, Хью! – на ходу крикнула она, видя, как ладная узкобедрая и широкоплечая фигура, перепоясанная широким армейским ремнем, удаляется в противоположную от ворот сторону.

Джанет бежала за удаляющимся в сплетение деревьев человеком, ощущая себя в каком-то дурном сне: прекрасно видя, что мужчина идет спокойным размеренным шагом, она никак не могла догнать его. Тогда Джанет побежала – напрасно. Расстояние между ними не сокращалось. Смирившись, наконец, с тем, что ей не догнать этого таинственного индейца, она остановилась, прислонившись к первому попавшемуся дубу. А через несколько секунд увидела, как мужчина развернулся и так же не спеша пошел к ней навстречу. Но на сей раз сама Джанет не двинулась с места, и на лице незнакомца появилась спокойная удовлетворенная улыбка.

– Вы умеете учиться, – не то утверждая, не то спрашивая, произнес он.

– Меня зовут Джанет, Джанет Шерфорд, – сама не зная почему, вдруг сказала она и протянула ему руку.

– Паблито, – притушив свой зеленый огонь, он взял ее руку, и Джанет показалось, что рука вдруг повисла в каком-то безвоздушном пространстве, не имея тяжести. – О, простите, – усмехнулся он, и она ощутила ровное сухое тепло настоящего мужского пожатия.

– Я побежала за вами, чтобы…

– Слова только затемняют суть, Джанет. – Ее имя индеец произнес с явным удовольствием, словно пробуя его на вкус. – Я знаю, что вы увидели во мне нечто необычное и, больше того, в ответ на это необычное в вас самой проснулось то, чего вы никогда не чувствовали и не подозревали. Это хорошо. А еще лучше, что вы побежали за мной. Это говорит о том, что вы человек действия, а не бесплодных рассуждений. Я говорю правду? – полуутвердительно улыбнулся Паблито.

– Наверное, да.

– «Наверное» – лишнее. Поэтому сейчас я рядом с вами. – И расширенные глаза, в желтовато-карих радужных оболочках которых зарябил сквозь плетение недавно распустившихся листьев закатный свет солнца, приблизились вплотную к лицу Джанет. Но теперь ощущение того, что эти глаза должны принадлежать не человеку, а какому-то зверю, уже не испугало ее, наоборот, ей стало весело, как в детстве на качелях, когда уносишься высоко вверх. – Ваши способности не должны быть потеряны.

– Какие способности? – прошептала Джанет, всей кожей впитывая тот ровный, спокойный жар, который шел от человека, уже отошедшего от нее на несколько шагов.

– Те, о которых вы еще не знаете, но, может быть, догадываетесь.

– И что же вы мне предлагаете? – поражаясь своему, как ей показалось, чудовищному цинизму, нетерпеливо и упрямо спросила она.

Паблито отступил еще на несколько шагов, но жар от этого только усилился.

– Я предлагаю вам следовать за мной. «Куда?» – вопрос застыл на губах Джанет, и вместо него с них слетело властное своей обыденностью:

– А вы знаете, что я выхожу замуж?

– Разумеется. Но вам не потребуется много времени. Вы вернетесь. Единственное условие: вы верите мне безоговорочно.

– Иначе я не могу.

– Тогда подойдите ко мне ближе. Еще ближе. И не пугайтесь.

Правую руку Паблито положил ей на голову, а левую – на живот, и через несколько мгновений по ее телу искрящимися маленькими змейками побежали те самые токи, которые так робко и осторожно бродили в нем еще в филадельфийском аэропорту.

– Я жду вас через четыре дня в «Хитроу», – услышала она голос, позволивший себе чуть больший, чем раньше, гортанный акцент, – у стойки рейса Лондон—Конакри—Белем—Богота. Возьмите с собой самое любимое.

Путь до Боготы занимал больше суток, но Джанет, несмотря на трагедию и напряжение минувших дней, совсем не чувствовала себя усталой: проснувшиеся токи жизни бродили в ней, делая тело упругим, а мысли свободными.

Она сидела в кресле, закрыв глаза и отдаваясь уже привычному ощущению ровного тепла, исходящего от Паблито. Это тепло поддерживало непонятное самой Джанет телесное влечение к латиноамериканцу, но оно же и не давало этому смутному влечению перейти в определенный сексуальный интерес.

Все произошло так внезапно. Она пыталась как-то объяснить свой поступок, но объяснений, строго говоря, не было. Джанет, конечно, слышала о поездках в Непал или в Мексику людей, не удовлетворенных западной цивилизацией и ее ценностями, – эта мода зародилась еще в шестидесятые в среде университетских интеллектуалов и хиппующих рок-музыкантов, к которой принадлежали и ее отец, и Стив. Стив подробно описал в книге свои эзотерические опыты, но она, с детства обожавшая его воспоминания, все-таки относилась к ним скорее как к волшебной сказке, нежели как к чему-то, что может происходить на самом деле… И вот теперь она сама летела неизвестно куда и неизвестно зачем… Но, словно отвечая на ее невысказанный вопрос, жар внезапно усилился. Она открыла глаза: Паблито внимательно смотрел на нее своими кошачьими глазами. «Пусть все будет, как будет», – подумала, глядя в них, девушка.

– Ну конечно, – улыбаясь, произнес Паблито и откинулся в кресле, устремив глаза в потолок.

Большую часть времени они молчали, Джанет – глядя в меняющееся за иллюминатором небо, а индеец – улыбаясь в гофрированный серый потолок салона. И все же девушку не оставляло ощущение, что он постоянно смотрит на нее, только смотрит каким-то иным, не внешним взглядом. На перелете через океан в Белем, когда самолет стало бросать в воздушные ямы, которыми так славится Атлантика в районе тридцатого меридиана, Паблито неожиданно попросил разрешения поговорить. Удивленная Джанет немедленно оторвалась от созерцания свинцово-серой бездны и повернула к нему свое ставшее за последние дни чуть более резким лицо.

– Вы молчите и ни о чем меня не спрашиваете намеренно или просто так получается? – в голосе индейца звучала почти ласка.

– Наверное, и то и другое, – попыталась быть честной Джанет.

Тяжелые коричневатые веки удовлетворенно прикрыли его косо поставленные глаза.

– Судя по всему, ваша мать была человеком дела, а вы, разумеется, классический романтик: весь мир разделен на черное и белое. И в отношениях с мужчинами существует только «да» и «нет»?

– Я думаю, что именно так.

– И насколько глубоко вы ушли в это?

– Я не поняла вашего вопроса.

– Я хотел спросить, можете ли вы в случае «да» представить себе общение без физической близости?

– Не знаю. У меня такого еще не было…

– А было?..

– Одно очень сильное заблуждение тела… И не так давно – не менее сильное заблуждение ума.

– Вы живете в мире слов, предметов и страстей, в то время как настоящий мир, мир подлинной жизни, близок вам, – но вы его не видите. Вас надо многому учить, ибо и слова-то вы слышите плохо. – Темные губы сложились в странную улыбку. – Впрочем, все это неважно. В вас есть возможности и… вы очень притягательны.

Джанет помимо своей воли ощутила, как при последних словах тело ее напряглось, готовое загореться под непременно последующим сейчас взглядом диких лесных глаз. Но веки лежали все так же тяжело и неподвижно. Вместо этого Паблито медленно и осторожно, как слепой, положил свою небольшую ладную руку на ее колено, покрытое складками легкого объемного шелка. Ни жара, ни желания, просто спокойная дружеская рука. Прошло несколько долгих минут, и, устав ждать продолжения, Джанет расслабилась и тоже прикрыла глаза, не пытаясь убрать с колена неподвижную руку. А через несколько мгновений она уже сидела, придавленная к своему креслу страшным, полностью отключающим мозг и парализующим тело желанием. Начинаясь быстрыми колючими уколами от слегка подрагивающих пальцев на ее колене, оно наливало сладкой тяжестью ноги и руки, груди стали казаться необъятно огромными, а горячая волна медленным валом, пугающим и упоительным именно этой своей медленностью, снизу и сверху подкатывала к ее лону, словно распахивая его в бесконечную бездну. Джанет хотелось закричать, стиснуть колени, сжать давившие, мешающие дышать груди, но она не в силах была сделать ни одного движения… Она только могла судорожно ждать, когда сжигающая волна захлестнет наконец ее всю, но этого все не происходило: валы накатывали на ее измученное тело во все более жестоких атаках, но каждый раз останавливались у последней границы и исчезали, и этой пытке не было конца. И когда девушка начала ощущать себя уже просто тонкой, готовой в любой момент прорваться оболочкой, Паблито убрал руку и легко подул на ее искаженное, беззвучно кричавшее лицо. Шумный вздох вырвался из ее груди, глаза открылись, и заалевшие от прилива крови губы спросили:

– Что это?

– Это – мое отношение к вам.

– Но почему?..

– Признайтесь, то последнее ощущение, когда вы готовы были вырваться в… ну, скажем так, в иное пространство, было приятным и дало вам сладость и легкость, пусть пока непривычные и не имеющие применения, но все же гораздо более плодотворные, чем оргазм, который уйдет бесследно, как вода в песок.

– А как же стремление мужчины и женщины к физической любви, если все может произойти лишь с помощью бесстрастной руки? – Джанет с мистическим ужасом посмотрела на спокойно лежавшую на армейском камуфляже смуглую, совершенно обыкновенную руку.

– Настоящее общение не в этом. И согласитесь, что сейчас вам гораздо лучше, чем если бы вы провели время в сладостных корчах. – Действительно, Джанет чувствовала не давящую тяжесть бедер и не сведенные мышцы, а наоборот, какую-то чистую легкость не только в теле, но и в голове. – А теперь отдохните. Белем будет часа через полтора, спите и… не бойтесь повторения. – Паблито прикоснулся твердыми узкими губами к ее виску, отчего мысли у Джанет спутались, и она поплыла, как на лодке, в тихом безмятежном сне.

В небольшом и старом аэропорту Белема, напоминавшем скорее провинциальный железнодорожный вокзал, их сразу же закрутила пестрая разноголосая толпа. Здесь надо было ждать около часа, и Джанет с радостью подумала о том, что в ее распоряжении целый час более человеческого общения с Паблито, чем в искусственно-замкнутом мирке самолетного салона. Он, извинившись, отошел оформлять билеты, а она с упоением смотрела вокруг, чувствуя себя необыкновенно прелестной и неправдоподобно стройной в своем летящем шелке, струящемся с плеч и по ногам, как миниатюрный водопад, а вся гудящая разноцветная толпа была только экзотическим фоном для ее новых ощущений. Хаскем, Ноттингем, даже вернувшийся в клинику Стив, даже мама, лежащая под вековыми ясенями, – все вдруг стало казаться ей нереальным, произошедшим в каком-то давнем сне…

– Ваши документы, сеньорита, – вернул ее к действительности ломаный английский местного полицейского, и потная рука схватила ее запястье.

– Простите? – Джанет брезгливо попыталась освободиться.

– Спокойно, сеньорита. Вы обвиняетесь в краже крупной суммы вот у этого господина.

Джанет гордо вскинула убранную на византийский манер голову – рядом, спокойно улыбаясь, кивал в поддержку слов полицейского Паблито.

* * *

– Да вы что!? – не веря своим глазам, воскликнула Джанет, все еще надеясь, что это шутка, пусть и самого дурного толка.

– Именно так, сеньорита. Господин Пабло, э-э-э… – полицейский заглянул в бумаги, – Пабло Ла Торкес только что сделал официальное заявление. Ведь вы летели с ним вместе из Лондона?

– Да, – чувствуя, как душа и тело становятся бесцветными, вялыми и никому не нужными, ответила Джанет, даже не вспомнив о том, что в области юриспруденции она гораздо искушеннее, чем эти двое вместе взятые, и может элементарно оспорить столь голословное утверждение.

– Вот видите, – успокоившись, вздохнул полицейский. – Пожалуйста, следуйте за мной. – И сопровождаемая ясной и отстраненной улыбкой Паблито, Джанет пошла через битком набитые залы в полицейский офис. Но у самого порога ею вдруг овладела такая обида, что, яростно вырвав свою руку из цепкой хватки полицейского, она подскочила к Паблито и остановилась перед ним с полными слез глазами.

– Вы… жалкий шарлатан! – И ничего не видя глазами, застланными пеленой слепого гнева, она со всей силой ударила его по лицу.

Паблито не шевельнулся, а только шире улыбнулся узкими губами.

Джанет громко и отчаянно заплакала. Вот она, расплата за собственные фантазии, за эгоизм, за цинично и хладнокровно обманутого Хью, за маму, о которой она посмела забыть в этом непонятном дурмане, за оставленную в одиночестве бабушку, за… Она никогда не лгала себе и поняла, что должна принять нынешний грязный фарс как еще одно испытание. И внезапно Джанет успокоилась, поняв, что ничего другого ей просто не остается. Она подняла на Паблито равнодушные глаза и медленно двинулась в сторону прозрачно-синеватой стеклянной стены полицейского офиса. Но внезапно ей на плечо легла тяжесть, словно приковавшая ее ноги к полу.

– Простите, господин капрал, это было недоразумение, – услышала она, оборачиваясь, и лицо ее вновь осветил теплый свет, льющийся из прозрачных глаз Паблито. – Вот видишь, Джанет, я же говорил тебе, что ты не слышишь даже слов, в мире которых живешь. Всего два часа назад, в самолете, я говорил тебе о необходимости уроков. А ты снова поверила внешнему, пустым, как воздушные шарики, формальным словам. Но, успокоившись, ты победила и слова, и себя. Ты очень способная ученица, Джанет, – Паблито низко склонил перед ней голову, – но надо еще и уметь учиться.

Весь остаток пути до Боготы они провели молча, лишь однажды Паблито провел рукой по ее распущенным волосам, и недавний инцидент тут же ушел в небытие, опять сменившись благодарным доверием.

__________

Из столицы они долго добирались до места разбитыми автобусами, спускаясь с предгорий все ниже и ниже в сторону юга. Неправдоподобно яркая зелень слепила глаза, заполняя собой все вокруг. Все меньше стало встречаться европейских лиц, которые сменились выжженными на солнце пергаментными лицами колумбийцев в широких плетеных шляпах и белых, хитроумно повязанных платках. Последним населенным пунктом оказался Пуэрто-Альфонсо на самой бразильской границе. На пустынной, раскаленной добела вокзальной площади Джанет в своем дымчатом шелке с изящным чемоданом смотрелась какой-то растерянной инопланетянкой. Паблито же, наоборот, вдруг словно стал выше ростом.

– А теперь пешком. Но это не так долго, всего километров пятнадцать в сторону Ики, притока Амазонки. – И в ответ на изумленный взгляд Джанет добавил: – Но чемодан придется нести самой.

Через три часа изнурительного пути, порвав в нескольких местах совершенно промокшее от пота платье, Джанет наконец оказалась в деревушке, или жаже, состоявшей всего из четырех домов. Паблито направился к самому крайнему, что стоял прямо под ветвями придвинувшейся вплотную сельвы. Дверь оказалась незапертой, и в на удивление прохладной комнате Джанет увидела два простых шкафа и матрац, положенный на деревянные чурбаки. Потолок, стены и особенно пол сияли чистотой и переливались каким-то розовато-коричневым успокаивающим светом.

– Располагайся. А я буду жить на улице. Можешь делать что хочешь. Все, что хочешь. Но меня зови только в том случае, если будет необходимость. Верь своим ощущениям и желаниям, но мыслям, оформленным в слова, верь в последнюю очередь. – С этими словами Паблито прикрыл дверь и словно растворился в дрожащем горячем воздухе – по очереди подойдя ко всем четырем окнам комнаты, Джанет не увидела его нигде.

Весь первый день она спала, и прошлое, властно действуя в ее снах, словно теряло свою реальность наяву. Проснувшись, Джанет почувствовала себя чистым листом бумаги, младенцем, даже животным. То, что прошел всего один день, она смогла понять лишь по своим часам, ибо ей казалось, что, засыпая, видя сны, просыпаясь и снова проваливаясь в реалии прошлой жизни, она провела здесь не меньше чем неделю. На второй день ее стало одолевать мучительное беспокойство и интерес к будущему. Зачем Паблито привез ее сюда и почему оставил одну? Чего он хочет от нее? Как женщина чувственная, Джанет не могла обманываться – она нравилась этому загадочному индейцу, но его физическое отношение к ней все время было лишь фоном, некой данностью, но никак не выражалось поступками.

Как вообще могло случиться, что она, весьма правдоподобно объяснив Хаскему, что должна пережить смерть Пат в каком-нибудь совершенно новом, ни о чем не напоминающем месте, оказалась здесь с чужим человеком, фамилию которого узнала совершенно случайно и уже только на другом континенте? На что надеется она сама, ведь не на банальную же, хоть и экзотическую, связь с индейцем? – с ужасом спросила себя Джанет. Ответов на ее вопросы не было, и волей-неволей она стала ждать Паблито, чтобы он разрешил их хотя бы частично. Но он не появился, и Джанет заснула на полосатых простынях уже безо всяких сновидений. А на третий день она неожиданно поняла всю тщету своих размышлений как о прошлом, так и о будущем.

Она здесь для того, чтобы понять себя после всего, что случилось: гибели матери, своей возможной смерти во чреве, своего исчезнувшего полностью телесного влечения к Милошу… Кроме того, она ощущала освобождение от интеллектуальной власти Хаскема и с трудом осознавала прежде скрываемое даже от себя внутреннее неприятие своей юридической деятельности.

Но разве она рискнула бы отправиться сюда только ради этого понимания? И, надевая тонкую рубашку, только что извлеченную из чемодана и ласкавшую голое тело, Джанет провела рукой от ключиц до колен, признаваясь себе, что без возникшего еще в филадельфийском аэропорту ощущения доверия, единения и физической радости от присутствия Паблито она никогда не появилась бы на полуразрушенных ступеньках дома в этом месте, которому даже нет названия.

* * *

В крошечном дворе, если так можно было назвать огороженное редкими колышками пространство вокруг дома, стоявшего на невысоких подпорках, вилось, ползло и просто тянулось к дышащему жаром небу множество неизвестных Джанет растений. Их разлапистые, стреловидные или веерообразные листья складывались своими переплетениями в какой-то странный узор, словно сопровождаемый некой причудливой мелодией, которая вдруг явственно зазвучала в ушах Джанет. Влекомая ею, девушка шагнула с прогнивших ступенек вниз. Растения улыбались ей навстречу, словно говоря о том, что не надо бесплодно умствовать, а надо просто отдаться этой изумрудной красоте и радоваться ей. И Джанет, всегда остро воспринимавшая красоту природы, так и поступила. Полдня провела она в рассматривании изумительных природных гармоний, а когда солнце поднялось уже на непереносимую высоту, ощутила тревожное чувство цивилизованного человека, возникающее при виде неподвластной ему красоты. Красота должна быть запечатлена, хоть как-то – иначе ее невозможно вынести. И Джанет, несмотря на жару и полное отсутствие принадлежностей и умения, принесла из дома единственную бумагу, которая у нее была, – свою записную книжку и тонкую гелевую ручку.

Она накладывала штрих за штрихом, прямо по адресам и телефонам, зачеркивала – и снова вела упрямые линии. Наконец от непривычного напряжения у нее свело средний палец, и она отставила свое занятие, начав разглядывать то, что получилось. В хаотичном сплетении штрихов, линий и точек было мало внешнего сходства с окружающим, зато явно звучало настроение и даже то ощущение, которое она испытывала, глядя на окружающее ее буйство растений. Джанет удовлетворенно вздохнула, разгибая спину, и удивилась тому, что день прошел так незаметно. Солнце на мгновение оказалось закрытым чьей-то тенью – над ней, улыбаясь, стоял Паблито.

– Я вижу, три дня одиночества не прошли даром.

Джанет молча глядела снизу вверх на солнце, просвечивающее сквозь шапку его густых блестящих волос.

– У меня к вам немало вопросов, дон Пабло, наконец тихо произнесла она.

Он осторожно, словно хрупкую статуэтку, поднял ее и повел к дому. Но на пороге улыбка покинула его губы.

– А ты уверена, что их обязательно надо задать? И Джанет вынуждена была признаться себе, что теперь, после трех дней раздумий и сегодняшнего неожиданного занятия рисованием, вопросы эти и действительно не имеют особого смысла. Но один все-таки оставался.

– Вы правы. Но один вопрос я задам. Почему… вы не ищете сближения со мной?

Паблито отпустил ее и остановился, слегка расставив ноги и положив руки на бедра, камуфляж на которых теперь заменяли широкие холщовые штаны.

– Неужели ты пролетела тысячи километров за этим?

Джанет опустила голову.

– Значит, трех дней оказалось мало. – Паблито снял с плеч рюкзак. – Это новый запас еды. – И шагнул в густую зелень за домом.

Еще через несколько дней Джанет перестала считать их. Счет стал ненужным и скучным. Она рано просыпалась и бежала на обнаруженную в ее осторожных странствиях маленькую речушку – даже ручей, на который через завесу растений постоянно падал мерцающий столп солнца, отражавшийся в глянце листьев и в зеркале воды неутомимым танцем света и тени. Она купалась, а потом долго сидела, глядя, как разноцветным облаком стоят над водой бабочки, учась видеть только то, что видишь, не отвлекаясь на досужие мысли.

Во всем селении она никого не обнаружила, и это даже понравилось ей, поскольку она стала ходить совершенно обнаженной с утра до вечера, пользуясь счастливой особенностью своей кожи не сгорать при любом солнце. Цвет кожи из обычного золотистого стал светло-медным, а волосы совсем выгорели. Все дни напролет она пыталась рисовать: на внутренних стенах дома – красными камешками, острыми палочками – на широких листьях. Оставшиеся листки записной книжки она берегла и использовала только тогда, когда чувствовала, что сможет сделать что-то действительно хорошее. Ее рисунки вяли, стирались, осыпались, но это было совершенно не важно, важно было само рисование, миг перед началом движения руки, когда ты вдруг с восторгом понимаешь, что сейчас все получится.

Засыпая, Джанет теперь видела перед собой только краски – краски, дающие ей подлинную свободу. Она забыла бы и о Паблито, если б не природа, всей своей загадочностью, простотой и силой напоминавшая о том, кто был ее плотью от плоти, и все полнее пропитывавшееся ею собственное тело Джанет. Она с изумлением рассматривала себя: мышцы на ее ногах и руках стали стальными, маленькая грудь – словно каменной, зато крошечные, бывшие бледно-розовыми соски распустились крупными темно-пурпурными цветками. Это смущало Джанет, и тогда она еще с большей страстью уходила в созерцание и действие, не предаваясь пустым размышлениям.

Начался период дождей, и хотя Джанет часто с наслаждением стояла под мощными теплыми струями, большую часть времени приходилось проводить дома. Но она научилась существовать и в этой полупустой комнате с голыми стенами. Джанет ложилась на свое жесткое широкое ложе и проживала, как наяву, многое из того, что хотела прожить, вернуть или испытать впервые. И это оказалось так просто, что поначалу она даже испугалась этой простоты, но потом научилась давать себе все более трудные задачи. И за этим занятием ее, разметавшую по полосатым простыням узкое тело, застал вновь появившийся Паблито. И Джанет не вскочила, чтобы закрыться, а только радостно блеснула ему навстречу глазами из сгустившихся сумерек.