Текст книги "Уроки любви"
Автор книги: Полина Поплавская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)
Но старый дом продолжал хранить молчание.
Джанет встревожилась. Нарочно громко стуча толстыми подошвами ботинок и сама почему-то пугаясь этого стука, она обежала столовую, зал, гостиную – везде было пусто. Тогда она рывком распахнула дверь в кабинет деда и облегченно вздохнула: Селия и Чарльз сидели друг напротив друга.
– Уф, ну вы и хитрецы! Впрочем, такой урок я запомню надолго. – Джанет наконец сбросила рюкзак прямо на пол и, продолжая болтать, подошла поближе. – История романтичнейшая…
Но старики продолжали сидеть неподвижно и молча, даже не повернувшись на ее слова.
– Неужели мое опоздание… – снова начала Джанет и вдруг осеклась, заметив, что по лицу Селии беззвучно катятся мелкие слезы. – Что с тобой, Ба? – Молчание. – Да что здесь случилось? – Она обернулась к деду и только тут увидела его застывшее в гримасе боли неподвижное лицо.
– Он умер, девочка, – раздался за ее спиной почти неслышный голос Селии. Джанет не поверила своим ушам, но слова прозвучали еще раз, чуть более громко и внятно: – Умер. Умер, быть может, двадцать минут назад… – Джанет стояла окаменев, не решаясь повернуться к бабушке, чтобы не увидеть ее искаженного горем лица – оно почему-то казалось девушке страшней, чем лицо покойного. А слова продолжали падать, и они все ниже пригибали плечи Джанет. – Я ждала его, как обычно, к чаю, и когда он не появился вовремя, я поднялась сюда и… Что же теперь делать, что?
И только тут Джанет упала лицом в теплые бабушкины колени и заплакала трудными горькими слезами первой непоправимости.
* * *
Чарльза похоронили в Бассетлоу, в ряду всех баронетов на южной, самой солнечной, без деревьев, стороне кладбища. Самое ужасное, что все это пришлось делать им одним – Пат оказалась в каком-то забытом Богом городке в верховьях Параны, где недавно была обнаружена народность с удивительными, ни на что не похожими песнями, и известить ее не представлялось никакой возможности, а Стив проводил важную международную встречу в ЮАР и никак не мог успеть на похороны тестя. Прилетела, несмотря на свою долгожданную новую беременность, только Жаклин с Фергусом, который стал и для Селии, и для Джанет подлинным спасением. Болезненный малыш требовал постоянной заботы, сама Жаклин чувствовала себя неважно, хотя и пыталась скрывать это. Но все-таки вышло так, что и бабушка и внучка вынуждены были отвлекаться от своего горя, и только вечерами, разойдясь по своим комнатам и тщательно прячась друг от друга, они тихо плакали в подушки, стараясь, чтобы не были слышны даже эти скупые слезы. Джанет вообще никогда не плакала на людях, даже не представляя себе, как можно так унизить свое горе, а Селия просто не хотела лишний раз расстраивать внучку, которой, она видела, и без того очень плохо, и Жаклин, малейшая тревога для которой могла кончиться весьма серьезно.
Так они прожили почти месяц. К удивлению и тайной гордости Джанет Селия ничуть не изменила установленный в доме порядок: белье было так же туго накрахмалено, полы сверкали, завтрак, обед и ужин подавались минута в минуту. Верность традиции действительно была спасательным кругом, за который можно держаться, не рассуждая, умно это или глупо, нужно или нет. Исчез лишь пятичасовой чай: каждый день в это время Селия, смотря по погоде, уходила или уезжала в Бассетлоу, где без слез молча садилась около могилы мужа, покрытой уже высохшими венками от Исторического и Охотничьего королевских обществ, а после заказывала службу в маленькой часовне. Она никогда не брала с собой внучку, понимая, что девочке трудно выражать свои эмоции при ком бы то ни было, и Джанет, ценя бабушкин такт, старалась сделать в это время что-нибудь по дому.
Сама она бывала на кладбище редко, ибо никак не могла связать тот холодный ровный и гладкий лоб, при прощальном поцелуе которого свело ее губы, с человеком, посвятившим ей десять из ее шестнадцати лет. Лишь изредка, когда оранжевые майские закаты начинали затягиваться мутноватой дымкой вечера, она приходила к могиле и, положив руку на теплый гранит, шепотом рассказывала деду о своих мыслях и переживаниях. Теперь ему можно было рассказывать и о Милоше – и Джанет пользовалась этим.
Первым приехал Стив, но у него в распоряжении был только один день, чтобы собрать вещи и увезти Жаклин с Фергусом в какой-то санаторий в Линьяно, и потому они с Джанет лишь на минуту заехали к Чарльзу и постояли, обнявшись, у могилы. На обратном пути Стив, сильно проведя рукой по лицу, словно стараясь избавиться от зрелища свежей могилы, тихо сказал дочери:
– И все-таки я счастлив, что у тебя был такой дед. И счастлив, что ты на него похожа.
Джанет медленно подняла на него синие, блестящие от непролитых слез глаза:
– Я тоже. Но, папа, а твой отец? Разве на него я не похожа ничуть?
– Мои родители погибли еще задолго до твоего рождения. И… я, честно говоря, не знаю, похожа ты на них или нет. Наверное, нет – ты все-таки англичанка до мозга костей.
Машина уже петляла среди узких центральных улиц.
– Папа, – голос Джанет дрогнул, но все же был полон решимости. – Папа, только не говори сразу «нет», ладно?
– Хорошо, радость моя.
– Папа, – несмотря на двух сыновей и ожидаемого третьего, Стив все же каждый раз сладко вздрагивал, когда слышал это обращение, произнесенное нежными, твердыми губами его неродного, но самого выстраданного ребенка. – Оставь нам Ферга, пожалуйста!
– Но…
– Я справлюсь, справлюсь, ты же знаешь, учеба занимает у меня не так много времени, и… я так люблю его! И бабушка… Ей будет о ком заботиться. – Тонкие пальцы с такой силой вцепились в рукав Стива, что машина вильнула. – У тебя же будет еще, а мы… а у нас… – И Джанет впервые со смерти Чарльза заплакала в голос, изливая в этих слезах весь хаос, творящийся в ее юной душе, где переплелись и потеря любимого дедушки, и страшная, как ей казалась, позорная тайна чувства к единокровному брату.
Стив остановил старый прокатный «форд» и крепко обнял дочь.
– Я бы оставил его, ты же знаешь, но Жаклин… Для нее это будет слишком сильным потрясением, ведь за все два с половиной года она не расставалась с ним ни на день. Потерпи, моя хорошая, вот родится маленький, и я обязательно уговорю ее привезти вам Ферга. Хотя бы на несколько месяцев. А сейчас – нет. Нет.
– Я поняла, папа. Спасибо, – но голос Джанет прозвучал так горько и обреченно, что Стиву оставалось только нажать на газ и доехать до дома, ни разу больше не оглянувшись на дочь.
А через два часа он уехал, и в старом доме на Касл-Грин стало пусто и тихо. Джанет, забившаяся в угол на кухне, с безысходной тоской слушала, как скрипят сами по себе рассохшиеся дубовые половицы.
* * *
Еще через пару дней, как раз ко дню рождения Джанет, приехала Пат, которую печальное известие ждало в Асуньсьоне почти месяц.
Джанет как раз собиралась потихоньку выскользнуть из дома и для начала в одиночку отпраздновать свое шестнадцатилетие, зайдя в только что открытое кафе на Рыночной площади и выпив там бокал брюта, и не какого-нибудь зекта, а настоящей, самой дорогой «Вдовы Клико». Для такого случая она даже отказалась от своего нелепого костюма и нарядилась в строгую английскую пару, в которой выглядела ни дать ни взять очаровательной героиней романа Голсуорси.
Пат вошла в дом беззвучно, с серым от усталости и горя лицом. Она скользнула глазами по дочери, машинально отметив необычность ее костюма, и почти равнодушно поцеловала ее в лоб.
– Где мама?
Джанет даже онемела на мгновенье – на ее памяти Пат никогда не называла так ее бабушку, и острая жалость к матери сжала ее сердечко.
– Она у себя, мамочка. Но она еще спит.
Пат, ни слова не говоря, села на ступеньки и прикрыла покрасневшие от суточного перелета веки. Джанет робко присела рядом. – Я принесу тебе поесть?
– Нет. Ты иди, куда собиралась, я посижу здесь одна. Так будет лучше. Иди, иди.
И Джанет послушно вышла, хотя, конечно, ни о каком шампанском речи уже не шло. Медленно пройдясь по утреннему городу, она взобралась на пустынный в такое время Стандарт-Хилл и, забыв о своем дорогом костюме, устроилась прямо на траве. Стояла середина мая – самого нежного и упоительного из всех месяцев, времени надежд и тайных даров, полного прелести еще не свершившегося, но уже обещанного; времени, когда сам воздух можно пить, как изысканное вино, и пьянеть от него, и, следуя зову крови, бродить неведомо где, зная, что все дано и все сбудется. Джанет вытащила из кудрей старинные черепаховые шпильки, утащенные для такого дня у бабушки, и с радостью ощутила, как ветерок начал запутываться в ее волосах, обдавая их мятной прохладой. А потом достала из сумочки единственную сигарету, которую еще будучи лет двенадцати поклялась выкурить впервые в день своего совершеннолетия. И от сигареты остался все тот же мятный холодящий привкус. И тогда, вся раскрытая грядущей жизни как цветок, Джанет тихо рассмеялась и, уже не задумываясь и не сомневаясь, положив листок прямо на сумочку, написала Милошу откровенное, страстное и недвусмысленное письмо.
Она вернулась домой часа через два. Пат уже не было на лестнице, и только из комнаты Селии доносились приглушенные, перемежающиеся долгим молчанием звуки беседы. Мать и бабушка вышли лишь к обеду: Селия, как всегда, с безукоризненно подкрашенным лицом, а Пат без всякой косметики, с покрасневшим носом и припухшими глазами. Отказавшись поесть, она уехала на кладбище, а Селия, ласково расцеловав внучку в обе щеки, таинственно поманила ее наверх:
– Пойдем, у меня есть для тебя подарок.
И там, в кабинете Чарльза, где все оставалось по-прежнему, она торжественно достала откуда-то из глубин палисандрового письменного стола пакет, трогательно перевязанный не современной яркой синтетической лентой, а простой вязаной тесьмой:
– Мы с Чарльзом хотели подарить тебе это вместе… С днем рождения, Джанет.
Закружив Селию по комнате и – будучи на голову выше – едва не поднимая ее, Джанет бросилась с подарком к себе. Под ворохом тончайшей папиросной бумаги, вздымающейся и опадающей, как шелк, оказались крошечные золотые часики-брошка работы известной в середине прошлого века фирмы «Тэвейн Уотч» и первое издание романа Лоуренса – того самого романа, который когда-то Селия запирала от Джанет на ключ и который так советовал ей прочитать Стив, когда она вырастет.[6]6
Речь идет о романе «Любовник леди Чаттерлей».
[Закрыть] На первой странице твердым, по-старинному витиеватым почерком Чарльза было выведено: «Есть предел и времени, и пространству – нет его только отношениям Мужчины и Женщины. Джанет – от Си Ч. 15.05.91».
Часики звонко стучали в ее руке, как маленький неутомимый зверек, а по щекам девушки катились крупные слезы.
* * *
Пат вернулась, когда на небе уже высыпали неяркие майские звезды, и сразу прошла в комнату Джанет, которую мысленно все еще называла своей.
Джанет в упоении читала подаренную книгу, словно в первый раз, после сотен современных изданий о приключениях плоти, открывала для себя ее пока еще книжные тайны.
Пат присела на край кровати и слегка отвела руки дочери, чтобы прочесть название:
– Ах, «Леди»… Эта книга действительно была когда-то культовой, и многие спасли себя для настоящей жизни благодаря ей. Впрочем, многие и утонули. На мой же взгляд, она немного устарела.
Джанет вскинула на нее глаза:
– Разве любовь может устареть?
– Любовь – нет, но ее формы.
– Разве здесь может иметь значение форма?
– Форма имеет значение везде, Джанет, ибо она самое первое отражение содержания. Увы, но это так. Впрочем, я пришла поговорить не об этом. Во-первых, бабушка. Ты видишь ее каждый день – как она? Я имею в виду ее внутреннее состояние, если хочешь, душу. Мне она показалась слишком закаменевшей, и это плохо, опасно…
Джанет отложила книгу и на минуту задумалась.
– Нет, мама, – в конце концов твердо и уверенно выговорила она, – бабушка внутренне так же ровна, как и внешне. Ведь она по-прежнему любит его, и его дом, и тебя, его дочь, и меня – и поэтому она не сломается. Она любит.
И тут, к полному ужасу и смятению Джанет, Пат всхлипнула, как девочка, и, прижавшись лицом к плечу дочери, проговорила:
– Да, ты с ними… с ней… И потому тебе… у тебя есть эта уверенность. А я в таком долгу перед ними. Господи! – вдруг горячо вырвалось у нее. – Не дай Бог тебе быть в таком долгу перед родителями, Джанет! Не уезжай отсюда, как я. Человек должен не только вырасти, но и возмужать там, где он родился.
Джанет растерялась:
– Но я и не собираюсь никуда уезжать…
– И второе – твоя дальнейшая учеба. – Пат уже вполне взяла себя в руки. – Ты по-прежнему твердо настаиваешь на медицине?
– О да! Ведь в ней все: и красота, и помощь, и удовлетворение…
– Все эти качества есть в любой работе, если она тебе по душе, – остановила ее Пат. – И я даже верю, что у тебя есть силы для медицины. Подумай только об одном: творчеством в медицине занимаются единицы, остальное – рутина. А ты – человек, вне сомнений, творческий. Слишком тяжелая у тебя в этом плане наследственность…
– Что?
– Я хотела сказать – слишком серьезная. – Пат прикусила губу. – Подумай об этом хорошенько, договорились? А через год мы снова поговорим об этом. Ну, а теперь о более приятных вещах: какой подарок ты хотела бы получить от меня?
– Знаешь, я уже боюсь просить! Я попросила у папы оставить нам Фергуса, а он отказался!
– И правильно сделал.
– Ну вот. – И вперив взгляд в подушку, под которой лежало все еще не отправленное письмо Милошу, Джанет словно прыгнула в ледяную воду: – Подари мне поездку в Женеву, мама! Я столько слышала об этом городе! И мой немецкий! И потом, там ведь Милош, я буду не одна.
На мгновенье лицо Пат стало жестким и отрешенным. Женева… Милош… Руфь… Все это до сих пор казалось ей совершенно несовместимым с ее девочкой… Но Пат всегда умела разделять эмоции и сознание.
– Может быть, проще будет купить тур? – все же осторожно спросила она.
– Тур? Зачем? Они все словно нафталином присыпаны. «Отель – объект – ресторан», – прогнусавила Джанет. – А я хочу пройтись по самым закоулочкам.
– Ну, хорошо, – согласилась Пат. – Только никаких фокусов и авантюр. Впрочем, я сама позвоню Милошу.
– Ах, мама, не надо, пусть это будет сюрприз!
– Ничего себе сюрприз! А если у него гастроли или репетиции все дни напролет? Позвони сама.
И счастливая Джанет пообещала, про себя решив, что никуда, конечно, звонить не будет. Звонок ломал всю картину уже тысячи раз воображенного ею появления в квартире Милоша, которая почему-то представлялась ей неким подобием театрального музея… Или, еще лучше, прямо на репетиции – в суровом оперном театре Женевы. И теперь, когда эти мечты вот-вот станут явью, испортить все каким-то дурацким, никому не нужным звонком!? Ни за что! Джанет в своем сладком неведении шестнадцати лет еще не знала о том, что никогда лучше не рисовать себе грядущего в таких подробностях, ибо жизнь всегда устроит все по-своему, заставив человека поразиться своей непредсказуемости. И это новое будет интересней и богаче вымышленного, если только не цепляться за жалкие фантазии и быть готовым принять все, как есть.
Девушка спала, убаюканная жаркими мечтами, и не слышала, как поздней ночью, допив четвертую чашку кофе, Пат жадно затянулась сигаретой и твердой рукой набрала код Швейцарии.
Милош оказался дома.
– Слушаю. – Пат не видела и не слышала его с того самого волшебного Рождества, которое так увеличило количество обитателей ноттингемского дома. Голос его показался ей чересчур взрослым – этакий низкий, с модной хрипотцой голос избалованного женским вниманием человека театра.
– Здравствуй, Милош. Это Патриция.
«Господи, неужели мне нужно теперь называть себя!» – мелькнуло у нее в голове, пока она выговаривала эту коротенькую фразу.
В ответ повисло непродолжительное, но напряженное молчание, истолковать которое было затруднительно… И все же каким-то шестым чувством Пат ощутила в нем… страх. «Он боится – но чего!?» – успела подумать она прежде, чем в трубке зазвучал уже совсем иной – родной и радостный голос:
– Патриция! Я так рад, я очень рад тебя слышать! Все хорошо? Все живы-здоровы? То есть, прости, отец говорил мне про Чарльза. Но вы вместе? Ведь у Нетти сегодня день рождения!
– Да. – Пат прикрыла глаза, позволив себе, пусть хоть на жалкие мгновения, отдаться этому голосу, в котором теперь снова слышались мальчишеские нотки. – А что поделываешь ты?
– О, работа, работа и еще раз работа. Правда, позавчера я растянул подколенную связку и вот теперь валяюсь в постели… – Милош беспечно болтал на своей дикой смеси английского и немецкого, а Пат, все сильнее сжимая трубку, как наяву видела его длинные, с рельефно обозначившимися мышцами ноги танцовщика, гладкие, как алебастр… Туго перевязанное узкое колено, небрежно распахнутый халат… – Пат, тебя совсем не слышно! Я спрашиваю, как Нетти?
– Как раз по ее поводу я тебе и звоню.
И голос Милоша изменился снова – он вдруг стал совершенно бесцветен и сух.
– Что-нибудь случилось?
– Нет. Но, видишь ли, она решила съездить в июне в Женеву, усовершенствовать немецкий, ну и вообще посмотреть страну. А в ее возрасте мало ли что может прийти в голову – так что я очень прошу тебя побыть с ней все это время.
И вдруг Милош произнес такое, чего Пат уж никак не ожидала услышать:
– Я думаю, ей лучше не приезжать, Пат. То есть, у меня нет времени и… и… В общем, я живу сейчас с девушкой, поэтому… Словом, извини. Мне просто не до нее. – Последняя фраза была уже явно грубой.
– Что ж, спасибо за откровенность. Хоть в этом-то ты не изменился, – не удержалась она. – Всего наилучшего.
Разжав затекшие пальцы, она неслышно положила трубку и задумалась. Может быть, так оно и лучше. У него своя, взрослая жизнь: театр, девушка. А Джанет еще рано приобщаться к богеме. Но в Женеву она, конечно, поедет. Только надо сказать ей, что у Милоша долгое зарубежное турне, и купить самый лучший трехнедельный тур – не только в Женеву, но и по всем кантонам.
И Пат впервые за многие годы тихо прошла в спальню к дочери и поцеловала ее в узкий висок, на котором ритмично и радостно билась невидимая жилка.
* * *
Двадцать пятого июня заканчивались занятия, а двадцать шестого Джанет уже ждала маленькая страна, стать гражданами которой мечтает едва ли не четверть всей Европы. Несколько дней назад старый Дэниэл, служащий почты, помнивший еще лавину поздравительных депеш на свадьбу четвертого баронета с очаровательной учительницей музыки из Шрусбери, принес Джанет плотный горчичного цвета пакет, в котором лежал швейцарский тур не только по столицам всех кантонов, но и с двухдневными проживаниями в шале альпийских крестьян в горах и в домиках эмментальских сыроваров в низинах. На Женеву отводилось всего полтора дня. Джанет возмущенно присвистнула, но из пакета выскользнула коротенькая записка от Пат: «Вот обещанный подарок, постарайся извлечь из него максимальную пользу. Милоша в Женеве нет, их школа на гастролях в Дании до августа. Жду рассказа о впечатлениях. Целую».
Нет, прочитав это послание, Джанет не заревела, не топнула ногой и не бросила его на пол – в шестнадцать лет все кажется исправимым и возможным. Она просто-напросто решила, что прямо из Женевы, которую не грех все-таки и посмотреть, тем более что там живет ее Милош, она отправится вовсе не в Лозанну, значившуюся вторым пунктом, а прямиком в единственный датский аэропорт в Каструпе. А уж там найти следы балетной школы не составит труда – Джанет с детства не страдала ни стеснительностью, ни отсутствием инициативы. И это будет настоящее приключение! К тому же замечательно так неожиданно побывать в стране великого сказочника, чьими лукавыми историями она зачитывалась в детстве!
Словом, девушка преисполнилась самых радужных надежд, тем более что они подкреплялись чеком на солидную сумму, оставленным ей отцом в его последний приезд. И Джанет весьма обдуманно для своего возраста уложила вещи в древний дедушкин саквояж, назло всем веяниям моды предпочитаемый ею всяким спортивным сумкам и чемоданам крокодиловой кожи. Ничего лишнего, лишь сидящее как вторая кожа крошечное ярко-синее платье и под него – последний писк, стоивший Джанет едва ли не всех месячных денег, выдаваемых бабушкой по настоянию отца, – колготки, имитирующие сразу трусики, пояс с порочно-откровенными резинками и низкие, до середины бедра, чулки. Именно этим непристойным нарядом маленькая Джанет рассчитывала соблазнить своего единокровного брата!
Самолет вылетал из Элмбриджа в одиннадцать, и потому Селии как ни в чем не бывало удалось накормить внучку перед путешествием традиционно плотным английским завтраком, поедая который Джанет, уже не способная сдерживать свое возбуждение, болтала и смеялась без умолку.
Селия ласково положила свою легкую высохшую ручку на рукав белой футболки.
– Радость моя, не хотелось бы в такой момент говорить о печальном, но не забудь, что где-то в Швейцарии у мальчика похоронена мать. Съездите туда вместе и… – лицо Селии покрылось слабым румянцем, – вот деньги, закажите панихиду от моего имени на них обоих.
И Джанет с нежностью прижалась щекой к этой невесомой теплой руке.
Бабушкины слова сразу изменили ее настроение, и весь пятидесятиминутный перелет Джанет думала уже не о подробностях встречи, а скорее о темных извивах судьбы, соединяющей людские жизни, а потом безжалостно тасующей их, как карточную колоду. До сих пор она никогда не задумывалась над тем, кто и какая была на самом деле мать Милоша и почему ее отец, который всегда так нежен и добр со всеми, оставил ее одну с таким прелестным мальчиком. Единственным объяснением Джанет могла посчитать только то, что он просто встретил Пат и, конечно, безумно в нее влюбился. Джанет с детства любила часами смотреть карточки, где ее мать была запечатлена сначала крошкой в каких-то немыслимых для современного ребенка тяжеловесных костюмчиках, потом девочкой, судя по строго поджатым губкам, весьма замкнутой и целеустремленной, а затем и студенткой Королевской музыкальной академии – с гладко уложенными темными волосами, в черном костюме с отложным снежным воротничком. А вот первые фотографии из Америки – чуть напряженное, но уже волевое лицо… Еще через полгода лицо совершенно меняется, освещаемое изнутри таким светом вдохновения и восторга, таким глубинным счастьем, что Джанет совершенно справедливо считала, что не влюбиться в такую прелестную и умную девушку было невозможно. И отец влюбился. И родилась она… Но почему все эти годы Стив не говорил ей о брате? А в том, что про него знала мама, Джанет никогда и не сомневалась…
В таких рассуждениях и догадках время пролетело совсем незаметно, и через час Джанет уже с любопытством вертелась на кожаном сиденье встретившего их шикарного японского автобуса на шесть человек.
Женева! Город изгнанников и бунтарей, сурового аскетизма Кальвина и сексуальных откровений Фрейда, средоточие изысканной европейской мысли… Как он примет ее, так верящую в красоту и упоение жизни? Дарует победу или отравит горечью первого поражения?
Джанет бегом поднялась в номер, поразивший ее благородством строгости и цвета, приняла душ, ибо солнце палило нещадно весь день, и, сменив белую футболку на пронзительно изумрудную, так шедшую к золоту волос, она не могла противостоять соблазну посидеть хоть немного в этом великолепном номере, воображая себя совсем взрослой и наслаждаясь свободой – даром, который почти каждое юное существо неизменно поставит выше всех прочих жизненных благ.
Она то падала на кровать, принимая на ней разные стильные позы, то важно расхаживала по густому ковру теплого персикового оттенка и, улыбаясь своему отражению в зеркале или воображаемому собеседнику, курила вторую в своей жизни сигарету, а то, обнаружив в баре несколько бутылок с дорогими напитками, тянула ликер, при этом надменно и дерзко сужая свои восточные глаза. Наигравшись вдоволь, она громко рассмеялась сама над собой и, рассовав по карманам кредитную карту, ручку и вечный блокнот, выскочила на плавящиеся под полуденным солнцем женевские улицы.
Джанет шла, купаясь в звуках то немецкой, то французской речи, мало задумываясь о том, куда и зачем она идет. Но спустя некоторое время в ее кудрявой и немного сумасбродной головке все же возникли имена двух самых великих людей этого города, и она стала плутать по лабиринтам узких и кривых улочек более целенаправленно, ища дом, где родился Руссо, и обиталище угрюмого Кальвина, на многие годы придавшего южной столице мрачный, почти ханжеский характер. Увы, оба этих места не произвели на нее никакого впечатления, и часа через три, когда жара стала уже спадать, Джанет решила напоследок посмотреть, где живет тот, ради кого она и приехала в этот строгий, пока не открывшийся ей город. Адрес так и стоял у нее перед глазами, выведенный непривычным, очень низко положенным вправо, крупным почерком… Кроме того, еще с полгода назад она купила наиподробнейшую карту города и уже сотни раз прошла по ней этот маршрут. Поэтому сейчас она бежала по нешироким улицам почти как у себя дома, лишь на ходу сверяясь с табличками на перекрестках. Вот еще один поворот, вот еще… но у самого дома, оказавшегося совсем не старинным, а явно построенным во времена расцвета баухауса, со странными черными буквами, складывавшимися в какого-то Замен Маузера посередине фасада, Джанет вдруг остановилась и присела на первый попавшийся газон. А вдруг Милош дома? Вдруг гастроли отменили или он, например, заболел и никуда не поехал? И откуда вообще мама узнала про эти гастроли? Вдруг она позвонит, и дверь откроется, но откроет ее вовсе не Милош, а какая-нибудь его подружка? Разве у него не может быть подружки? У всех балетных, конечно же, есть девушки… Джанет уперла лоб в стиснутые кулаки – вся эта затея с поездкой в Швейцарию, в Данию вдруг показалась ей глупым ребячеством…
– Фройляйн нехорошо? – вежливо спросил кто-то прямо над ее ухом.
Джанет испуганно вскинула голову, видимо, кудрями задев спрашивающего по лицу, и увидела перед собой присевшего на корточки такого же огненно-золотого, как она сама, молодого человека в очках без оправы на тонком породистом носу.
– Почему? – удивилась она. – Мне хорошо. Ой, какой вы замечательно рыжий!
* * *
– Именно поэтому я столь учтиво предложил свою помощь. Конечно, все мы здесь фрейдисты, но я лично верю и в хорошеньких девушек. Тем более таких золотых.
– Это здорово. И подвернулись вы очень кстати. Огненный юноша театрально отступил на пару шагов:
– Во-первых, что значит «кстати»!? А во-вторых, нельзя ли перейти на французский, здесь все-таки французская Швейцария, золотко.
Джанет не менее театрально поднялась, уперев руки в узкие бедра:
– Во-первых, я, вообще-то, англичанка и приехала сюда специально потренироваться в немецком, а во-вторых, «кстати» означает то, что до отлета в Данию мне бы очень хотелось, чтобы какой-нибудь настоящий женевец все-таки открыл мне этот город, где за три часа мне не встретилось, в общем, ни одной достопримечательности.
– В таком случае, вам, фройляйн, то есть мисс, воистину повезло – перед вами женевец в Бог знает каком поколении…
– …зовут которого…
– …конечно, как четверть родившихся здесь, Жаном. Жан Рошетт к вашим услугам. Вообще-то, я шел в гости к приятелю, но он может, в отличие от вас, подождать. И посему – вашу руку.
И через полчаса взаимных легких уколов, проверок и осторожных вылазок на поля двусмысленных тем Джанет и Жан поняли, что являются подлинно родственными душами, а потому спокойно перешли к разговорам более серьезным. Жан, которому месяц назад исполнилось двадцать, был студентом университета Женевы и занимался этнографией, что придавало всем его рассказам о городе особенную, почти интимную прелесть.
– Я больше люблю называть Женеву Джиневрой, на итальянский манер, ведь пятая часть здесь продолжает говорить по-итальянски, особенно там, на южной стороне Роны. Так вот, Джиневра – это некий фантом, у нее нет своего лица – и все-таки оно есть, но только собранное словно из тысячи зеркальных кусочков, отраженное и в Руссо, и в Ле Корбюзье, и во Фрише с Дюрренматом, и в других бесчисленных творцах и мастерах, хоть когда-либо соприкасавшихся с ней…
Они долго бродили по Верхнему городу, откуда достаточно явственно была видна та часть озера Леман, с его удивительно синей кристально-прозрачной водой, что принадлежала непосредственно Женеве. Жан приобнял Джанет за плечи и, чуть завывая, провозгласил:
– Вот оно, Лакус Леманис классиков-латинистов, вот она, наша связь с миром! Кстати, – вдруг совершенно сменил он тему, – как ты смотришь на то, чтобы спуститься сейчас вниз, ко мне домой, и немножко того?
– Что «того»? – притворно распахнула глаза Джанет, на самом деле давно уже удивлявшаяся, что Жан не проявляет к ней никакого мужского интереса.
– Потрахаться, разумеется. Разве можно побывать в городе психоанализа и не заняться этим?
Джанет искренне рассмеялась, ничуть не обидевшись.
– Честно говоря, я именно затем сюда и приехала, но увы, объектом моих желаний являешься не ты. – Джанет, шестнадцатилетняя особа начала девяностых, могла говорить о сексе, еще даже не попробовав его, вполне спокойно, будучи свободной и от страха перед ним, который испытывала ее бабушка, и от полной поглощенности им, свойственной поколению матери. Она просто верила в красоту естества как такового – и не заставляла работать рассудок там, где, по ее мнению, должна была говорить плоть. Она не тряслась над своей невинностью, но и не мучилась от желания поскорей расстаться с ней каким угодно путем. К тому же она была влюблена и потому чувствовала себя совершенно уверенно. – Не обижайся, – добавила она, – с тобой и так интересно, а это качество не такое уж распространенное.
Жан польщенно хмыкнул и обезоруживающе улыбнулся, словно с его плеч сняли тяжелую ношу.
– Но зайти все-таки придется. Видишь ли, золотко, дело в том, что, прежде чем идти в гости – а идти туда все-таки надо, потом объясню почему, – мне необходимо забрать из дома оружие.
– Оружие!? – Джанет чуть не подпрыгнула от восторга. Неужели этот рыжий фрейдист еще и какой-нибудь террорист?
– Да, и прочую амуницию, – небрежно добавил он. – Дело в том, что мы, швейцарцы от двадцати до пятидесяти лет от роду, отдаем свой долг родине восемь раз в жизни порциями по три недели в году. И поскольку двадцать мне уже исполнилось, я решил начать пораньше. А то, что мы держим оружие дома и ходим в гражданской одежде, – это, золотко, высшее выражение доверия государства простым его гражданам! – Жан важно поднял указательный палец. – Добрая треть наших парламентариев и банкиров – офицеры нашей доблестной армии! – И они оба расхохотались. – Ну а потом мы отправимся кое-куда. А точнее, в одну небольшую студию, где мы с другом устраиваем сегодня небольшую вечеринку – хотим обкатать кое-что на публике. Так что лишний человек очень кстати. Приятель мой, между прочим, существо экзотическое и по происхождению, и по профессии – от девушек отбоя нет, учти.
