Текст книги "После развода. Спаси меня, мой Генерал (СИ)"
Автор книги: Полина Измайлова
Соавторы: Элен Блио
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)
Глава 23
Готовить завтрак для любимого мужчины – отдельный вид удовольствия.
Но еще шикарнее, когда он готовит завтрак для тебя!
Открываю глаза, понимая, что одна.
Сначала замираю, пытаясь сообразить, что происходит.
Он встал, чтобы пойти в туалет?
Он пошел попить воду?
Он… ушел?
Последнее предположение колет болезненно.
Но я стараюсь держаться.
А потом слышу…
Шум воды на кухне, шум масла на сковороде.
Проголодался…
Первый порыв – встать и пойти туда.
Ругаю саму себя – мужик всю ночь работал, а я даже не удосужилась его накормить! Надо быстро что-то сообразить. Правда, меня дома несколько дней не было. Что там, в холодильнике? Мышь повесилась?
Хочу встать, а потом…
Потом думаю, а зачем?
Он же… Он ведь явно сюрприз мне там готовит? Ну и… пусть готовит.
Да?
Очень сложно женщине, которая не привыкла к вниманию со стороны мужчины, его получать.
Надеюсь, что я права и…
Да, генерал определенно готовился, чтобы накормить меня завтраком.
Дверь открывается, он заходит.
Сцена из кино – улыбаюсь, глядя на него.
В руках поднос, в зубах – роза.
Откуда?
Не важно. Но очень приятно.
– Мадам предпочитает по утрам плотный завтрак?
– Мадам обычно ест кашу или сухарик с кофе. Но сегодня…
– У мадам была необычная, весьма плодотворная ночь, да?
– Вы бестактны, генерал.
– Я справедлив, красивая.
Рома оглядывается, ищет, куда бы пристроить поднос. Я хлопаю прямо по покрывалу.
– Давай сюда.
Он ставит его, я удивлена – всё предусмотрел. Вода, кофе, молоко, яичница с ветчиной, сыр, оливки, авокадо, красная рыбка, помидоры черри, поджаренные тосты с маслом.
– Ого, это…
– Это тебе, красивая. – Он протягивает мне розу, целует в губы.
Боже, я немного тушуюсь, понимая, что еще не умывалась, но он это быстро считывает, углубляет поцелуй, хитрец, он-то зубы почистил!
– Ты вкусная. Особенно такая.
– Какая?
– Со сна…
– Хорошо, не елка.
Смеемся, и он начинает меня кормить.
– Что ты любишь?
– Не знаю. Всё сразу. Где… где ты всё это взял?
– Не поверишь.
– А правда?
– Я генерал или кто?
– Только не говори, что заставил какого-то бедного солдатика встать в такую рань и нестись по магазинам!
– Зачем солдатика? Солдатики пусть у майоров бегают, у меня есть полковники.
– Рома!
– Шучу я… Вчера всё привез сам.
– Вчера? – Я еще больше удивляюсь.
– Ну да.
– То есть…
– Если ты сейчас спросишь, планировал ли я остаться на ночь – да, планировал.
– Вот как… – Не знаю, почему-то его слова немного… расстраивают.
Как будто он был уверен, что я… Что я что? Доступная? Или…
– Не о том думаешь, красивая.
– А вы знаете, о чем я думаю, товарищ генерал?
– У вас, красивая, всё на лице написано. Да, я очень хотел провести с тобой ночь. Но, если бы ты сказала «нет», ничего бы не было.
– А, значит, вот как надо было, да? Просто сказать «нет»?
– Угу… попробовать. Только…
– Что?
– Я бы начал уговаривать.
– И что?
– И уговорил бы. – Он прижимает меня, обнимает, притягивает для поцелуя. – Тебе надо было бы сильно постараться сказать это «нет».
– А зачем?
– Что?
– Зачем стараться, товарищ генерал? Мне всё понравилось.
– Прикажете повторить?
Смеюсь… и он улыбается.
– Давай кормить тебя, всё остынет.
– А тебя?
– Тебя важнее.
– Почему?
– Ты девочка.
Он реально начинает меня кормить. Кусочек глазуньи, авокадо, красная рыбка. Всё вкусно, всё как надо.
Может, потому, что рядом тот, кто нужен?
Ест сам. Красиво ест. Аккуратно, но так… по-мужски. По-военному.
Почему-то вспоминаю папу.
Папа любил жарить яичницу и есть прямо со сковородки. Помню, как ругалась мама, когда появились эти тефлоновые, с покрытием, а папа прямо по ним ножом и вилкой! Всё испортил. Плевался, купил себе настоящую, чугунную, и жарил на ней. И яичницу, и картошку.
Папа вообще любил готовить.
Я обожала эти моменты, когда он начинал кулинарить.
Картошка в духовке на сале. Гуляш венгерский. Макароны по-флотски.
И блины. Блины с мясом. Такие вкусные!
Больше таких я нигде не ела.
Хотя нет, ела… у сына.
Сама… сама знаю, как готовить, умею. Но не так, как папа. Раньше делала для Ромки. И он тоже научился.
У сына получается лучше, чем у меня, поэтому теперь блины мне готовит не папа, а он…
Вспоминаю про Ромашку, и почему-то глаза на мокром месте.
– Что ты, Вер?
– Так… Ты… ты не рассказал про…
Он сразу хмурится.
– Рита. Рита и Катя. Катюша. Жена и дочь. Я любил ее. Любил обеих. Она… Она чем-то тебя напоминала. Рита. Со стержнем.
– Я со стержнем? – тихо переспрашиваю.
– Да. И… с надломом. Рита, она… в общем, пережила насилие. Грязное. Паскудное.
– Господи…
– Их было несколько. Мажоры. Папенькины сыночки. Думали, что безнаказанными будут.
Я задыхаюсь от ужаса и слез, накативших мгновенно.
– И… и они… Или ты наказал?
– Не я. Это задолго до меня было. Лет за десять. Ее мать. Охотничье ружье нашла с дробью. И зарядила. По яйцам.
– Ох… – Закрываю рот рукой. – Это же… И что потом?
– Трое остались инвалидами. Один… в общем, одного куда-то родители успели отправить, но ничего хорошего с ним тоже не вышло. Сдох, тварь.
– А она? Мама?
– Нинель Сергеевна отсидела положенное, дали ей немного, прокурор просил больше раза в два, но судья сказала, что у нее две дочери, и она бы вообще отпустила, но закон есть закон.
– А где была Рита, пока мать…
– Ну, Рита училась в институте, в другом городе, жила.
– А где вы познакомились?
– В Сочи, представляешь? Мать ее привезла на отдых. Она нас и познакомила. Ну, то есть я Ритку сразу срисовал. Понравилась. Она такая была… очень зажатая. Скромная. И…
– Что?
– На тебя похожа.
– Правда?
– Не внешне, нет. Как раз внутренне. Тот самый надлом.
– А ты что… ты… помнил меня? – спрашиваю, напрягаясь внутренне. Сама не знаю почему.
– Помнил, Вера.
Вздыхаю судорожно.
– А ты… ты меня помнила?
– Я? – усмехаюсь… – А тебя забудешь, Зверев. Когда рядом напоминалка бегает.
Теперь вздыхает он.
– Покажи мне его фото, детские… Все, все, какие есть, покажи.
Улыбаюсь.
Фото – это можно. Этого добра хватает.
– Сейчас… Достань вот там альбом, да, на полке под телевизором.
– Какой?
– Голубой. Синий. Да все неси. Нет только… белый не трожь.
– Почему?
– Свадебный…
– Не уж, я посмотрю…
– Прекрати.
– Почему, мне интересно…
Он открывает именно свадебный. Челюсти сжимает, усмехается.
– Красивая такая.
– Старалась.
– Получается, это первая свадьба, с Николаем?
– Именно. Ромке было пять.
Генерал мрачнеет, потом обнимает меня, прижимается к макушке. Молчит.
И я молчу.
Это диалог без слов.
Мы оба совершили ошибку. Он – потому что поверил каким-то диким слухам и не вернулся. Я – потому что обиделась и не рассказала о ребенке.
Ошибка. Глупость. Которая стоила нам двадцать лет жизни.
Ему – сына. Мне – мужа.
Наверное. Может…
Может, Рома и не захотел бы на мне жениться тогда…
Господи, какая я дура, даже сейчас! Конечно, он бы женился! И любил бы меня. А я…
– Я был в Сирии. Это был не парадный поход. Мы не прохлаждались в закрытых ночных клубах Алеппо, как говорили многие. Это была реальная… война. Это была война. И мы побеждали. Красиво. Там я научился всему, что знаю. Там все мы учились. Все мои парни прошли Алеппо. Все там получили боевое крещение, кто-то первое, кто-то нет. Оттуда наши генеральские погоны. Я был там. Должен был уже вернуться. Рита… Рита с Катей ждали меня. Я только получил квартиру в Подмосковье. Ничего толком сделать не успел. Она занималась ремонтом, всеми делами. Мать ей помогала. Она… Нинель их и нашла.
– Господи…
– Как она с ума не сошла, я не знаю. – Голос у него глухой. Жесткий. – Дело вела военная прокуратура. Потому что… Сначала решили, что это обычная бытовуха. Рабочие. Конфликт. Она им не доплатила за работу, они перепились и…
– И что? – У меня пересыхает в горле, потому что я понимаю…
– Их убили из-за меня. Наемники. Сирийская оппозиция. Это… это был акт устрашения. Я получил послание… потом… И не только я. Стерх. Соболь. Сафонов, Халк. Те, кто были там. У кого были семьи – получили охрану. Я не успел.
Я не много в жизни видела плачущих генералов. Папу. Пару раз. На параде на Девятое мая. И на похоронах ребят, которых привезли из зоны…
Генералы не плачут.
– Рома…
– Их убили из-за меня.
– Ты не виноват.
– Их убили из-за меня.
Обнимаю его крепко. Прижимаю к себе.
Иногда и самым сильным мужчинам нужна поддержка.
– Со мной вообще страшно связываться, Вера Егоровна. Мне ведьма из туарегов сказала, что я заговоренный, а вот те, кто со мной… нет…
– Интересно. А что еще тебе ведьма сказала?
– Что я найду свое счастье в огне.
Глава 24
Счастье в огне…
Он говорит, а у меня глаза на мокром месте.
Генерал мой пытается от меня отвернуться, голову поднимает, чтобы слёзы не текли.
А я обнимаю его, со спины, прижимаюсь.
– Плачь, Ром… Плачь… Надо плакать. Как по-другому? Никак. Они же… они твои были, родные самые, господи…
– Да, – говорит глухо. – Риту я любил. Сейчас кажется – недостаточно. На хрена я уезжал? Рисковал собой. Да. Собой можно, но…
– Никто не знал, что так будет, понимаешь? Никто.
Сглатываю, вспоминая, что в моей семье тоже были страшные времена.
– Папа в девяностые тоже был… В самой горячей точке. Тогда же… Тогда же почти никто ничего толком не знал. Что, почему? Только же ведь был Союз, братские республики, мир, дружба, жвачка. Фонтан «Дружба народов» на ВДНХ, все эти павильоны. Все дружили вроде как. Ну, ходили слухи, да, что где-то там нас, русских не очень любят, там… Но как-то это всё проходило... мимо, что ли. Мы ведь и не верили, помнишь? Ну как поверить? Папа в Эстонии служил, у его сослуживца дочка угорела в доме деревенском, нянька забыла заслонку открыть, или закрыть наоборот, я не помню…
– Закрыть там надо вовремя…
– Вот-вот. Девочка угорела, её на «скорой» привезли в местную клинику, нужен был антидот, срочно, так медсестра из местных отказалась делать укол, сказала, что у них всего одна ампула в наличии и она не собирается её тратить на оккупантку. Хорошо, что врач была наша, жена военного. Спасли ребёнка. Но… я не об этом собиралась. В общем, папа был в девяностые на Кавказе. Мама, конечно, переживала страшно. В храм стала ходить. Я тоже переживала. Это было еще до того как я… пострадала. Как-то мама шла с работы, остановилась машина, выскочили двое, затолкали её и…
Судорожно вздыхаю, чувствуя, как меня потряхивает.
Рома поворачивается ко мне, не разжимая объятий.
– К счастью, это видела мамина знакомая, коллега, случайно. Она сразу побежала в милицию, там хотели отмахнуться, но… от тёти Кати просто так не отмахнёшься, она тут же заставила позвонить в военную прокуратуру, или… как это там называлось. Машину она запомнила, «Лада» «девятка». Номера тоже. «Ладу» эту нашли брошенной, оказалось, что она в угоне. Папе не сообщали двое суток…
– А ты… ты где была?
– У тёти Кати. Она меня забрала. Я сидела дома, меня никуда не выпускали. В общем… папе в штаб принесли записку, если хочешь, чтобы жена осталась жива, сделаешь то-то и то-то. Если нет – пришлём её ухо.
Закрываю глаза. Эту историю никто из нас вспоминать не любил. Маму спасли, она осталась жива и её даже не покалечили. Издевались. Но не насиловали. Она держалась, была готова ко всему.
– Ей повезло, что её нашли. Один из тех, кто был в числе захватчиков плотно сидел на чём-то, ему понадобился препарат. В общем, его задержали во время рейда, и просто случайно раскололи. Ну, мы же не в столице жили, городок был хоть и не военный, но небольшой. И кавказцев тогда было еще очень мало. В общем, он всех своих сдал за дозу. Маму освободили. И… ну, на самом деле пресекли целый поток похожих преступлений. И семьи военных кто там был стали охранять. А папа… папа, знаешь, тогда сказал маме – хочешь, напишу рапорт, или вообще, на гражданку? Но мама сказала, что это его долг перед Родиной и…
– Есть такая профессия – Родину защищать. – голос Романа прозвучал глухо. А потом…
– Так, любовь моя, давай-ка… что мы с тобой сидим, нюни распустили? Что они о нас подумают, а? Любимые наши? Не-ет! Мы их будем вспоминать, улыбаясь! Рита моя знаешь, как пела! Даже выступала. Голос был хрустальный. И Катюшка тоже пела.
– А у меня Рома рисует, и модели клеит. Корабли, самолёты. Причём не покупные, сам. Ты видел, в гостиной висят, и в папином кабинете. Мы же в эту квартиру переехали, когда мамы не стало. Папа сдал, надо было помогать. Ой, я снова о грустном. И фотографии Ромашкины не посмотрели толком. Давай, открывай альбом.
Вот этот, первый. Тут я еще беременная.
– Красивая какая…
– Тут хорошая еще, да, дальше пошли отеки… И руки, где шрамы сильно болели. Но вообще я беременность ходила легко.
Рассказываю Роме о себе, о Ромке, как родила, как увидела в первый раз, всё это так волнительно, вижу его эмоции, и радуюсь.
– Он у меня пошёл в одиннадцать месяцев, и заговорил рано. Папа много с ним занимался, и мама тоже, конечно, но папа, вернее Егор, Рома его так звал Егор или генерал Егор… Они были лучшие друзья, конечно. Везде вместе. И на рыбалку, и на лодке кататься. И на лошадях. Папа увлёкся на пенсии. Хотя, какая пенсия, бизнес же он построил. Да как построил – ветеранов было много, кто под сокращение армии попал. Мужики уже не молодые, всё с нуля начинать. А у папы тут в последнее время много было как раз строительства. Ну, он и решил, взять всех, да начать строить. Сначала дома. Ой, как они говорили… дендро-фекальный метод.
– Из говна и палок?
Смеёмся оба.
– Сначала да, потом появились первые средства. Начали покупать хорошие материалы. Ну, понятно, без папиных связей не обходилось. Всё-таки генерала уважали. Ой, я о папе, а ты о Ромке же, наверное, хочешь…
– Я, красивая, обо всём хочу.
– Значит, буду обо всём.
Неожиданно раздаётся звонок в дверь.
Вздрагиваю.
Гостей я не жду, да и кто бы это мог…
Холодок прокатывается по позвоночнику.
Кажется, я догадываюсь…
– Ты кого-то ждёшь, Вера?
Качаю головой.
– А что испугалась?
– Я… просто…
– Не ждёшь никого – не открывай. Ты же в больнице?
– Ну да, просто…
– Что?
– Это, наверное, Альбина.
Смотрю на него. Чувствую, что дрожу.
Мне плохо. Неприятно. Стыдно.
Господи, если бы не она! Если бы не подруга меня сейчас может и не было бы в живых, а я…
Она ведь сказала, что любит.
Как я могла?
Снова звонок, длиннее…
Она любит.
Но… я же тоже люблю?
И это всё… это вышло так… Нет, не случайно. Совсем не случайно.
Мы… мы с Ромой оба с первого момента понимали, чем это всё для нас закончится.
И это логично.
Да?
Но как быть с подругой, дружбой с которой я дорожу?
Звонок.
Как же плохо…
Я никогда не была предательницей. Мне это чуждо. А теперь…
Мне плохо. На душе раздрай.
– Вер, посмотри на меня.
– Ром… не надо, не могу…
– Посмотри…
Поднимаю голову. И снова опускаю, утыкаясь в его грудь.
– Хочешь, я пойду выясню кто там? Если это она, я открою и сам всё объясню.
– Нет! – отвечаю резко, – Нет. Пожалуйста… Я должна сама.
– Ничего ты не должна. Это моё дело. Это я… У меня были с ней отношения, и я должен нормально их закончить.
– А ты… ты что, еще не закончил?
Я смотрю на него немного в шоке.
То есть… Он не сказал Альбине, что между ними всё?
Или… или что это значит?
– Твою ж… Вер…
– Ты ей не сказал?
– Вера, послушай.
– Как ты… как ты мог? Она… Она же любит тебя!
– А я люблю тебя.
– Ты… Господи…
Мне еще хуже.
Хотя я понимаю, что не могу его винить. Я ведь… я тоже ничего не сказала подруге. Точнее…
Я услышала то, что сказала она. Что она его любит. И что это для неё – настоящее.
А я…
Я тоже не должна была вот так.
Звонки прекращаются.
А дрожь внутри нет.
И это состояние, когда сосёт под ложечкой.
Когда противно всё.
Как я могла? Как мы могли?
Альбина, она же хороший человек. Хорошая подруга. Отца моего спасла. А я.
– Вер…
– Тошно так…
– Вер, мы не должны себя винить.
– Должны. Мы… это не по-человечески, понимаешь? Не по-людски. Мы должны были с ней объясниться. Чтобы… чтобы всё честно, понимаешь? Я… я не хочу думать, что я тебя украла у кого-то.
– Ты меня не украла. Потому, что я никому не принадлежал. Я твой, понимаешь? Давно твой! Ты… Я был твоим первым, ты сына мне родила.
– А если… если бы на месте Альбины была твоя Рита?
Понимаю, что это удар ниже пояса. Но не могу смолчать. Характер отцовский…
Зверев смотрит внимательно.
– Если бы была Рита, тебя бы не было, Вер. Прости, но… наверное это так.
Я понимаю это. Принимаю его слова.
Но как же мне плохо.
– Но если бы была ты, то больше бы никого не было.
Слёзы не сдерживаются, текут снова.
Мне до жути жалко себя. И Альбину тоже жалко.
– Вер, не плачь, пожалуйста… не надо…
– Ром, ты… тебе нужно идти, наверное…
– Гонишь?
– Нет. Спрашиваю. Не знаю. Я… я не хочу, чтобы ты уходил, но…
– Я не уйду. А если уйду, то вернусь. Я обещаю, Вер.
– Ты уже однажды обещал, товарищ генерал.
– Прости… ну прости меня, дурака! Я опять облажался. Я… давай я пойду, найду Альбину, всё скажу.
– Нет. Не сейчас.
Но уйти ему всё-таки приходится. Потому что звонит главный врач госпиталя.
– Я ненадолго, Вер. Если что, ключ у меня есть.
– Хорошо. Я пока в магазин схожу, обед приготовлю.
– Лучше закажи доставку продуктов.
– Почему?
– Просто закажи, не спрашивай. Я не знаю, что там еще твой муженек придумает.
– Ладно.
– И никого не впускай.
– Поняла.
Он уходит, я беру телефон, чтобы заказать доставку. Он выключен. Заряжаю и вижу сообщение от подруги.
«Счастья вам, Вера».
Почему-то это пожелание добивает.
Снова реву.
Хочу написать ответ. Набрать. Не решаюсь.
Приходит новое сообщение.
Открываю и застываю в ужасе.
«Ваш сын Роман пропал без вести. Приезжайте».
Глава 25
– В общем, такая стратегия, Зверь. Пока у нас тут Соболь еще не комильфо, нужны свои люди там, в Управлении.
– Да я только «за», только…
– Что, «только»? И Альбину свою забирай, там как раз и в медицине у нас провал, люди нужны.
– Не Альбину.
– О как? – Богданов смотрит удивлённо. – Интересное кино. Когда успел?
– Двадцать лет назад.
Генерал явно удивлён.
Да, он помогал мне эти несколько суток, помогал и когда я спасал Веру из рехаба, и когда от мужа её тут, в госпитале отбрыкивался, и когда решал дела с квартирой, с адвокатом.
Только даже для друга я формально просто помогал посторонней женщине. подруге подруги. Женщине, муж которой, форменный козлина, сначала в рехаб её определил, а потом пытался и имуществом завладеть. Да, я обмолвился, что знал Веру, знал её отца, генерала Маресова, но про сына… Да я и сам-то не так давно про сына сообразил. Еще не успел осознать.
Богдан усмехается.
– И ты, Брут? Как и Соболь? Еще скажи, что дети взрослые есть.
– Есть. Сын.
– Даже так? – Богданов в шоке, головой качает. – Да уж… Вот как бывает.
– Бывает.
– Это Вера?
Киваю. Понятно, что мой друг не дурак, да тут вообще, к бабке гадалке не ходи, сразу ясно.
Молчим.
– Сильно. – через какое-то время произносит Богданов. – Значит, на свадьбу тебе два приглашения?
Ого! Я не удивлён, конечно, все мы тут стали свидетелями того, как наш бравый генерал медицинской службы привёз себе из зоны невесту, «гумщицу», которая сына искала.
– Можно вас поздравить, товарищ генерал? – улыбаюсь, протягивая руку, он протягивает свою, обнимаемся дружески, похлопывая один другого по спине.
– Поздравляй. Соболя надо скорее уж на ноги поднять. Тогда… Тогда у меня на свадьбе будет десяток вальсирующих генералов.
– А что? Это совсем не плохо.
– Очень хорошо. Так что твоя Вера? Помощь еще нужна?
– Помощь нужна. Супруга её ты видел, этот гад быстро не успокоится. Там папа генерал Вере оставил и бизнес, и капитал, так что…
– То есть у тебя невеста с приданым?
– Есть такое дело.
– Хитрый ты, Зверь!
– Ну, у тебя тоже, как я понимаю, дочка генерала в невестах?
– Так точно.
– Значит, пока ты у нас еще тут, но скоро, думаю, надо со Стерхом связываться и принимать новую должность. Веру-то сможешь перетащить? Говоришь, у неё бизнес? А сын где?
– Сын в училище военном. В нашем, в котором мы с Сашкой были, и со Стерхом, да все наши считай оттуда.
– Молодец, отлично. Ну, думаю, ты всё решишь. Давай, увидимся.
– Хорошо, до встречи.
Выхожу, переваривая то, что сказал Богданов.
Мы давно собирали нашу коалицию генералов, собственно, она у нас давно есть. Включалась всегда, когда была нужна помощь. Когда нашего Халка надо было вытащить из военной прокуратуры, когда на других что-то капало. Когда в беду попадали – Сафонова подорвали, потом вот Соболь попал…
Каждый из нас прошёл не простой путь к своим генеральским погонам.
Но путь этот был честным. Мы пришли в армию не для понтов, не за выслугой лет, не за плюшками.
Родину пришли защищать. В том числе и от тех, кто невзирая на сложную обстановку пытается урвать. Те, кто прикрываясь погонами и званиями своих же парней, солдат подставляет.
Поэтому нам надо вместе держаться.
И если нужно отправиться и возглавить одно из серьёзных Управлений – я готов.
На самом деле место хорошее, не пыльное, как сказал бы мой первый командир. Сидишь почти в Москве, бумажки перебираешь. Это на первый взгляд. А что на второй… На второй всё не так просто. Потому что там большие деньги. Там большие возможности. И там масса желающих всем этим попользоваться.
Ладно, будем посмотреть. А пока…
Пока набираю Веру.
Недоступна? Ладно, может отдыхает. Ночь у нас была сладкой и бурной. Утро непростым.
Поэтому я еду в санаторий, где работает Альбина. Он совсем рядом с госпиталем.
Пропуск на меня выписан бессрочный. Захожу в отделение.
Слышу, как Альбина кого-то распинает.
Иду по коридору и натыкаюсь на сцену. Альбина в своём секси-халатике, на каблуках, при макияже, причёсочка, все дела и… Артемьев?
– Здравия желаю, товарищ генерал!
– Зверев, ты? Какими судьбами? Тоже после ранения?
– Почти. Я тут за Соболем следил.
– А, Сашка, знаю.
– А ты?
– А я вот… воюю с амазонками.
Артемьев учился не с нами, чуть раньше, но мы пересекались в Сирии и в зоне, он вроде был женат.
– Я с вами не воюю, товарищ генерал, а объясняю, что так у нас с вами не получится, и вы сюда приехали чтобы пройти лечение, а не чтобы…
– Ну, извини, красивая, я…
– Я вам не красивая! – Альбина явно на взводе. Смотрю на приятеля.
– Артемьев, ты тут часом не кобелировать вздумал, а? А то смотри. Альбину мы тебе в обиду не дадим.
– Я и сама себя не дам, Зверев, так что…
– Да ладно, Зверь, и тут меня опередил?
Чёрт, ситуация не самая приятная. Но заступиться за Альбину я был должен.
– Никого он не опередил. Почему вы считаете, что если женщина выглядит как женщина, она это обязательно делает для того, чтобы вы руки распускали?
– Я же ничего еще не распускал, товарищ доктор.
– Ключевое слово тут «еще», я правильно понимаю? Так вот и не надейтесь, что вам обломится.
– Вас понял. Что ж… попробуем другую тактику.
– Не надо ваши тактики применять ко мне. Хорошо? Всё, свободны, устраивайтесь, вам покажут вашу палату. Зверев, ты ко мне?
– Да.
– Ну, пойдём, поговорим.
Она решительно идёт к кабинету, а Артемьев тихо шипит мне в ухо.
– Какая женщина! Огонь! Завидую, Зверь…
– Не стоит…
Огонь…
Огонь не то слово.
Понимаю, что не прав, что ситуация вышла паскудная, но надо найти в себе силы и поговорить.
Только мы заходим в кабинет, дверь закрывается, Альбина прижимается к стене и плачет. Ревёт как девчонка. А я… Я просто не знаю что делать. Как всякий мужик при виде женских слёз.
– Альбин… ну что ты… не надо…
– Что со мной не так, Ром? Скажи? Что со мной не так?
Я плечами пожимаю. Не знаю, правда. Она реально очень красивая. И умница. Кардиолог, заведующая отделением. Все её поют дифирамбы…
– Я же просто хочу немного счастья. Простого женского счастья. Неужели я не заслужила, господи… за столько лет… Хоть немного… Или я всё? Совсем в тираж вышла? Ну почему тогда все норовят ко мне под юбку залезть, а? Под юбку – легко, а замуж… а замуж возьмут такую как Верочка, да?
– Альбин, это тут вообще не показатель. Я же… я не виноват, что у нас с Верой такая история.
– Да я вас и не виню. Я же все поняла сразу, не дура. Только… зря я ей сказала, что люблю тебя. Зря.
– А ты любишь?
– А тебе теперь это зачем, Ром? Не знаю… мне казалось, что…
– Может в этом дело, Альбин?
– В чём? В том, что я сама никого не люблю? Не знаю. Надоело всё. Наверное, поздно уже и мечтать. Надо… надо как-то уже о другом задуматься. Дочь растить, работать… Отдыхать по-человечески. Я вот хотела пойти научиться танго танцевать. Это так красиво. Танго. А ты… езжай к своей Вере, Зверев и… Совет да любовь, что ли? Только, смотри, товарищ генерал, обидишь Верку, я тебе устрою такой… массаж простаты! Ты не смотри, что я кардиолог. Больно мужикам я делать умею.
– Я в курсе, Альбин. Насчёт Веры… ты же сама понимаешь. Только любить. Теперь до конца.
– Хорошо как… и я рада за вас. Очень. Правда. Хоть и обидно. И больно… могли же сразу сказать! Эх… Ладно, иди…
И я иду. Вернее еду. На служебном авто, мой младшенький рулит. Заезжаю в цветочный, беру огромный букет роз. Потом еще за тортом, надеюсь, Вера любит такое воздушное с ягодами.
У двери решаю позвонить, своими ключами не открывать.
Подозрительная тишина. Хм, приходится-таки достать ключи.
Темно, в квартире никого.
Ну, Вера!
Зажигаю свет в гостиной. Вижу записку.
«Рома, наш сын пропал, я еду в Курск…»
