Текст книги "После развода. Слепая любовь генерала (СИ)"
Автор книги: Полина Измайлова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)
Глава 30
Глава 30
– Пусти, Матвей.
– Нет, Лёля… подожди…
– Пусти.
– Дай мне минуту. Одну минуту. Просто подышать тобой.
– Матвей…
– Просто почувствовать твой аромат. Какая ты…
– Прекрати…
– Минуту, любимая. Я обещаю, потом сделаю всё, что ты скажешь… Всё, что захочешь, родная…
– Не надо, Матвей, пожалуйста…
– Лёля…
Дергаюсь, стараюсь аккуратно, я не врач, но я знаю цену тому, что он сделал.
Он встал на ноги!
Это не подвиг, конечно, но это колоссальная работа над собой. И я знаю, что этот результат еще очень зыбкий, эфемерный, что можно одним движением всё сломать, откатить на месяцы назад, снова получить практически неподвижное тело. Только на этот раз восстанавливаться будет еще сложнее.
Я не могу ему навредить.
Не хочу.
Не для этого я столько времени провела в его палате, не для этого я организовала всё это, собрала консилиум, придумала эту несчастную конспирацию.
Он должен встать на ноги, должен быть здоровым.
Он нужен здоровым!
Не мне…
В принципе.
Нашим детям.
Возможно… стране.
Пусть это так пафосно звучит, но он ее защитник, и здоровый, сильный, даже сидя в кабинете, может сделать для армии много.
– Матвей…
– Лёлька, господи… как же хорошо, что это ты! Знаешь, я ведь сначала… я думал – с ума сошел. Просто сошел с ума. Я же твой запах почувствовал, еще когда вы тут все с Богдановым распинались, расписывали красиво, как генерал Сафонов должен на ноги встать! А я не хотел на ноги. Без тебя не хотел. Ничего. Я ведь, дурак, тогда сначала реально поверил! Поверил, что ты могла с кем-то…
– А если могла? – Почему-то его слова задевают. Ему, значит, можно, а мне?
Понимаю, что глупо, что он не то имеет в виду, но…
– Не могла ты, Лёля, не могла. И я не должен был. Не должен.
Он вздыхает, чувствую, как по его телу судорога проходит.
– Мне нет прощения, Лёля… и я его не жду. Правда. Я сам себя не прощу никогда.
– Матвей… не надо.
– Надо… понимаешь? Надо, Лёль. Для тебя. Для меня. Надо. Выслушай, прошу. Мне очень нужно, чтобы ты меня послушала. Очень.
Молчу. Сказать ничего не могу.
Чувствую его везде.
Запах его мужской, такой острый. Не больницей пахнет, не медикаментами, собой пахнет. Этот его аромат я хорошо помню. Очень хорошо.
Узнала бы я его с закрытыми глазами?
Конечно, узнала бы.
Получается… и он меня?
– Тогда, когда все доктора в палату зашли, мне показалось, я какую-то ауру вижу, золотую ауру. Что-то странное почудилось, словно ангел залетел. Грешным делом подумал, они меня спасать решили, а я вот-вот коньки отброшу. Не дышал от ужаса, что реально сейчас всё.
По его телу снова дрожь пробегает. И мурашки. И такое чувство у меня, что его мурашки с его кожи на мою перескакивают и уже по моей дальше бегут.
Словно мы с ним опять одно целое.
Одно…
– Первый вдох тогда, и вдруг я понял, что тобой дышу. Тобой, понимаешь? Словно ты рядом. Как тогда… в самый наш первый раз, помнишь? Как я надышаться тобой не мог. И потом. Всегда.
– Всегда… – повторяю за ним машинально, чувствуя, как слезы прожигают себе русла на щеках. Капают вниз…
– Что ты, Лёля? Ты плачешь? Не плачь, любимая, не надо. Ты… ты не должна плакать. Ты должна самой счастливой быть. Ты… ты самая лучшая, самая красивая. У тебя такие чудесные дети! Алёшка, Вика и… Надежда. Ты же девочку Надеждой назвала, да?
– Да… – еле сиплю в ответ.
– Надежда… красивое имя такое. Очень красивое. Такое… настоящее. Как ты. Как всё, что с тобой связано.
– Матвей, тебе лечь надо, у нас… у нас сеанс, у меня потом еще пациенты…
Вру, никого у меня нет. Но мне к Надюшке нужно. Сегодня она дома осталась с соседкой, и это меня беспокоит немного.
– Ложись.
– Погоди, Надь, я… я что сказать хотел. Ты… ты не должна быть одна, слышишь? Не должна.
– Я не одна, Матвей. У меня дети. Дочка кроха. Работа. Я не одна. И всё у меня хорошо.
– Тебе мужчина нужен, ты не думай, я не навязываюсь, я… Я жениха тебе нашел.
– Что?
От этих слов я словно в какой-то коматоз впадаю. Он серьезно? Или, может, зря мы его лечим? Может, он умом тронулся совсем?
– Лёль, я серьезно. Хороший мужик. Генерал. Одинокий. Работает в Москве, в Министерстве обороны.
– Сафонов, я знала, что ты идиот, но чтобы такой…
– Лёль… я же серьезно! Он твои фото видел, сказал, что ты красавица настоящая и что он…
– Заткнись, Сафонов, слышишь? Просто заткнись!
Отстраняюсь уже резко, но пациента своего придерживаю. Подталкиваю его к койке, злая почему-то как черт просто!
– Ложись! Ишь… свахой он заделался! Совсем ума нет? Ума нет, считай, калека!
Ругаюсь, не особенно осознавая, что именно с калекой и разговариваю.
– Ишь какой, а? Выискался тут. Сводник! Роза, блин, Сябитова!
– Лёль, да подожди ты…
– Подожду! Заждалась уже! Когда одному генералу мозги довезут, которые при взрыве на воздух взлетели. Лежи! Не двигайся!
Ору почти и с ходу зажимаю самые болезненные точки на спине, так, что генерал почти встает на дыбы и еле вопли сдерживает.
– Давай, давай, Лёль, не держи в себе. Покажи мне, подлецу, что я потерял!
– И покажу! Покажу! А то ты сам не видишь! Всё ты потерял! Просто всё!
Сеанс сокращаю, но боли причиняю достаточно – любой массажист это знает и умеет, а даже иногда практикует.
Выскакиваю из клиники, в машину прыгаю, доезжаю до дома. Несколько шагов не успеваю до подъезда дойти.
– Тетя Лёля… подождите минуту…
Алина…
Глава 31
Разумеется, у меня нет ни сил, ни желания говорить с этой мелкой гадиной.
Усмехаюсь про себя – раньше я не была такой жесткой и категоричной.
Раньше я всегда старалась дать людям второй шанс.
Раньше.
До предательства.
До того, как мой любимый муж уничтожил нас.
Уничтожил из-за этой мелкой, глуповатой, пошлой дряни, которой пришло в голову стать генеральшей.
Внутренний голос задает мне вопрос – “разве ты не простила его, Лёля?”
Отвечаю – нет, не простила.
Того генерала, блеющего о страсти к малолетке – не простила.
Тот для меня давно умер. Его нет. Сгинул, пропал, исчез.
“А разве сейчас он другой” – проносится в голове.
Да, другой.
Для меня другой.
Сейчас для меня он тот, кто прошел путь. Путь к осознанию своих ошибок. Путь к исправлению.
Может, конечно, я наивная.
Но это не значит, что я готова всё забыть и вернуться к нему. Даже к новому.
Особенно к этому новому идиоту, который меня к кому-то сватать решил!
Нет, придет же в голову!
Ну, генерал!
Ну… дурачина ты, простофиля!
– Тетя Лёля…
– Какая я тебе тетя? Или что, хвост прижало? Как хорошо всё, так можно у хорошей, доброй тети дядю отнять? А как плохо – снова прибежала как сиротинка?
Сама не знаю, почему вот так с ней разговариваю.
Это просто меня мой муж довел.
Бывший муж.
До цугундера.
– Тетя Оля, простите, мне просто реально больше не к кому обратиться, я… у меня проблемы.
– И что? Найди себе нового генерала, целого, ходячего, не слепого. Пусть решают.
– Нету генералов.
– Неужели? Все закончились?
– Я… я с одним майором…
– Что ж ты так низко пала, деточка! Майор! Это ведь даже не полковник.
– Смейтесь, смейтесь… только… Только помогите!
Меня убивает эта незамутненность.
Она разбила мою семью. Влезла в нее. Лишила стабильности и уверенности моих детей, а теперь просит помочь?
– Я боюсь, что они к вам придут.
– Кто, они?
– Коллекторы.
Так.
Это слово знают все. Интересно, во что такое вляпалась эта дурында?
– С какого перепугу ко мне?
– Ну, не совсем к вам, к… к Матвею Алексеевичу…
Глаза закатываю. Боже! К Матвею Алексеевичу! А когда ты в кабинете на нем скакала, ты его тоже по имени-отчеству величала?
– Кто к нему придет? Ты в своем уме? Он в таком состоянии. К нему, вообще-то, не пускают.
– Этих пустят. Вы их не знаете. Им… им плевать на состояние. И на генеральские погоны. Они… они отморозки совсем.
– Отморозки, говоришь? И чего ты связалась с отморозками?
– Это не я, это мама. Она… Она…
Алина ежится, а я чувствую, как грудь распирает от молока, мне кормить пора, моя зайка, наверное, уже концерты у соседки устраивает.
Бросать разговор на полпути нельзя.
Пусть эту змею в дом – тем более.
Нам моя Надежда. А я не готова знакомить дочь с бывшей женой ее папочки.
Мало ли что этой бывшей жене в голову взбредет? Она явно не в адеквате.
– Так, слушай меня, дорогуша. Сейчас ты разворачиваешься и идешь во-он в то кафе. Вывеску видишь? “Ватрушка” – тебе туда.
– Я… у меня денег нет на кафе.
Черт, неужели настолько?
Качаю головой, лезу в сумку, достаю красивый красный итальянский кошелек, мне его сын подарил, вынимаю тысячу рублей.
– Закажи себе что хочешь, кофе, чай, пирожные, цены там адекватные. Я приду примерно через полчаса, тогда и поговорим.
Разворачиваюсь, иду к подъезду.
– Тетя Лёля, спасибо вам.
Спасибо.
Тетя Лёля дура!
Ей надо было тебя взять за шкирку, как крысеныша нагадившего, и выкинуть подальше!
Но тетя Лёля любит грабли, видимо.
Поднимаюсь домой, забираю у соседки улыбающуюся малышку.
– Вела себя прекрасно, она у тебя вообще молодчина, тьфу-тьфу, чтобы не сглазить.
– Не сглазишь, это у меня подарок от Бога, за то, что первые два были бесенятами, мне вот ангелочка отправили. Ладно, шучу, конечно, и первые у меня ангелы, но жару давали. А Надюшка чудо.
– Да, правда, божий дар. То, что еще в такой день родилась!
Конечно, я рассказала Тамаре о том, какое удивительное совпадение произошло в нашей жизни. Родиться в тот день, когда отец чуть не погиб! Стать для него настоящей Надеждой!
Я ведь знаю, что он живет тем днем, когда сможет увидеть нашу малышку!
Нашу…
Совсем недавно я говорила – моя, и всё.
Наша…
Соседка уходит, я быстро раздеваюсь, обмываюсь, сажусь кормить мою ласточку, она так набрасывается на грудь, сама себе удивляется, хохочет, потом присасывается, дует так сосредоточенно, покряхтывает. Какое же счастье и удовольствие за ней наблюдать! Смотреть на нее.
Видеть…
Боже… Про зрение моего генерала я забыла спросить. Он был в повязке, собственно, на моих сеансах массажа в последнее время он в повязке.
А вдруг он не только встал и пошел, пусть с трудом, пусть с опорой, но пошел, вдруг он еще и видеть начал?
Надо это уточнить. Узнать.
Обязательно.
Надя отваливается от груди, чуть приоткрыв ротик. Засыпает.
Я всё равно держу ее столбиком, поглаживаю по животику, жду, когда срыгнет.
После укладываю в переноску и опять иду к соседке.
– Ох, смотри, Лёль… – качает головой Тамара, когда я объясняю, куда намылилась.
– Да я смотрю… хочется узнать, не придумали ли эти змеи чего такого… Не хочу, чтобы навредили Матвею.
– О себе думай, о ребенке. У генерала твоего защитников – всё министерство! А ты одна.
– Да уж…
Я не чувствую себя одинокой и беззащитной, но всё же…
Набираю Нателлу, пока спускаюсь по лестнице, игнорируя лифт.
– Расскажи, что там у этих…
– О, дорогая, да тут цирк с конями! Молодуха ваша гадалкой заделалась. Карты таро. Ты в курсе? Сейчас, оказывается, куда ни плюнь, все гадают. Так вот, пришла к ней одна тут у нас, майорша. Хорошая баба, только дура дурой. Захотела узнать, когда ее майору подполковника дадут. А наша краля, твоя то есть, стала выяснять, что за майор такой.
Слушаю бывшую соседу и ушам своим не верю. Оказывается, Алина задумала увести майора из семьи. Ну и стала она жене втирать, через карты, мол, это не твой мужчина, ты должна его оставить, иначе умрешь, и дети твои умрут. Майорша – ну, реально, видимо, не великого ума – собрала манатки и свалила от майора к маме, детей увезла. Бедный майор не при делах, что случилось? Почему ушла жена? А тут красавица Алина нарисовалась, не сотрешь, мол, давай, касатик, погадаю. и нагадала она ему, что она, дескать, его судьба!
– А майорша узнала, всё поняла, ну, люди добрые помогли, объяснили.
Понимаю, что “люди добрые” – это моя Нателла.
– Ну и, ничтоже сумняшеся, подала она на Алину в суд. Короче, ей реально срок грозит.
– Срок? – Это меня удивляет. – Погоди, а откуда тогда коллекторы?
– О, тут тоже история. Мамаша ее, еще когда они с генералом типа брак оформили, ты ж понимаешь, там всё было фиктивно, так вот, мамаша набрала микрозаймов и кредитов, надеялась, что зятек всё оплатит.
– Так он… он ведь им квартиру оставил?
– Так ее уже за долги-то и забрали! И этого мало, представляешь? На широкую ногу тут жили, красавицы. Теперь имущество арестовано. Вопрос, что этой звезде от тебя надо? Ты бы одна-то к ней навстречу не ходила, Лёль…
Да, одной мне ходить явно не стоило, потому что в кафе Алина как раз не одна, с ней три здоровых бугая.
Глава 32
Я стою у витрины кафе, наблюдая, как группа захвата вламывается внутрь, пакует бандитов, которые даже сопротивления почти не оказывают.
Алину тоже выводят.
Она видит меня, бросается ко мне, ревет. Ее тоже собираются везти в отделение на допрос.
– Тетя Лёля, я не виновата, я не хотела, правда, это не я их навела сюда, на вас.
Не я навела! Знает, как это называется. Ой, дура…
Головой качаю. Жалко мне ее? По большому счету нет. Человек всё-таки должен отвечать за свои поступки.
– Тетя Лёля… помогите! Скажите, что я не виновата!
– Алин, за всё надо платить, понимаешь? И я сейчас не кредиты имею в виду. Вам с мамой хотелось богатства? Поэтому твой отец уехал туда, куда уехал, да? Думали, будете получать хорошие деньги, а не сложилось. Поэтому надо было найти мужичка побогаче.
– Да, а что в этом такого? Все хотят жить хорошо, богато, сыто! Что в этом преступного?
– То, что ты решила забрать чужое, понимаешь? Чужое.
– Я не хотела! Ваш Матвей, он сам! Сам ко мне полез! Сам! Вот этими своими руками! Козел старый, лапал меня, ртом своим слюнявил.
Раз! Рука сама поднимается, и эта зараза получает по морде.
– Сука ты. Какая же ты сука.
– А вы? Вы? Сами вы кто?
– Ольга Викторовна, уводить? – спрашивает полицейский, стоящий в дверях кафе.
– Да.
– Попробуйте меня посадить! Я… я тогда на вас в суд подам, и на вашего мужа, за… за то, что он ко мне сам на работе приставал, сам… А вы… вы дура набитая! Дура! Потому что вы сами его выгнали, ясно?
Полицейский спокойно берет ее за локоть, держит с силой, уводит, она пытается вырываться, кричит:
– Ты сама его выгнала! Сама его мне отдала! Сама виновата!
Я не слушаю.
Вздыхаю, делаю шаг к кафе.
Да уж…
Хорошо, что я действительно не додумалась потащиться к Алине одна!
Набрала Санина, он тут же сориентировался, позвонил начальнику гарнизона, тот поднял городские власти, полицию.
Молодец Нателла, тоже мне мозг на место поставила. Да я вроде и не собиралась подставляться.
Хватит.
Наворотила глупостей уже.
Ведь Алина-то права.
Я сама его выгнала.
Сама и виновата?
Наверное.
Не знаю.
Мне кажется, если бы я тогда поступила иначе, то не смогла бы жить. Простила бы его? Допустим, простила.
Но внутри меня всё время жило бы это чувство, ощущение предательства. Мысль о том, что мне предпочли другую, что рядом со мной думали о другой.
Пусть это была ошибка.
Пусть это был соблазн.
Пусть бес попутал, да…
Но ведь он поддался этому?
Сколько мужчин поддается соблазну? Многие.
Увы, очень многие.
Но ведь многие и держатся, да?
Не падают.
Не предают.
Не унижают себя в первую очередь. Свои чувства, когда-то такие сильные, настоящие.
Сколько есть мужчин, которые остались в браке с той самой, первой, единственной?
Я представляю такого мужчину.
Зрелого. Мудрого. Сильного.
Что с этим мужчиной не так? Неужели не хочется ему молодого тела? Новой страсти? Огня? Чего-то незнакомого?
Возможно, и хочется.
Но он знает цену СВОИМ чувствам!
Это он много лет назад выбрал себе женщину. Спутницу. Пару.
Он отвечает за свой выбор.
Своей честью.
Своим сердцем.
Разумом.
Вспоминаю, как давно, еще в молодости, наверное в самом первом нашем гарнизоне, мы чествовали пару одного из командиров полка, они с женой на тот момент были вместе тридцать лет.
Тогда шутили, что его армия не пускает в запас потому, что слишком жене верен, значит, верен и Родине.
Кто-то спросил его – неужели ему за всё это время ни разу не хотелось? И сейчас не хочется?
Он в свои пятьдесят мужик был видный, харизматичный.
Так вот он тогда смеялся и говорил – дураки вы, молодые. Цените ту, что с вами. В горе и в радости. Женщина как вино, или коньяк, с годами только лучше становится, если ее правильно хранить. Она не превратится в уксус, она станет еще благороднее, еще слаще.
А еще он так говорил – ну, двадцатилетнюю я уже пробовал, тридцатилетнюю тоже, а вот пятидесятилетняя у меня в первый раз, и это офигеть как ярко и страстно.
Жаль, что мой Матвей в свое время не вспомнил слова этого полковника.
Жаль.
Полицейский подходит ко мне. Нужно подписать протокол. Пробегаю глазами, подписываю, отдаю папку, поворачиваюсь, чтобы пойти к дому, и в этот момент вижу, как открывается дверь служебного “Патриота”. До боли знакомая фигура показывается.
Высокий, крепкий в плечах, с палочкой, в черных очках.
Матвей?
Но… как?
Он ведь только-только встал?
Ему нельзя! И он… Он же не видит!
Или…
Санин выпрыгивает следом, поддерживает, Матвей чуть дергается, сбрасывая руку доктора, идет ко мне, целенаправленно, безошибочно.
Неужели реально видит?
– Лёля… как ты?
– Матвей… зачем ты встал? Зачем ты… Это… это опасно…
– Нормально всё, Ольга Викторовна, ваш пациент в прекрасной форме, на ноги встал, воля к жизни и к победе есть, – смеется Сан Саныч.
– Вы… вы просто с ума сошли, – говорю обоим, и я действительно именно так и думаю! – Зачем эти подвиги? Чтобы он завтра снова слег и больше не встал?
– Встану, Лёля, я встану. Я теперь что угодно сделаю.
– Зачем? Ну, всё и так нормально разрешилось. Полиция начеку, я…
– Лёля, может, пригласишь на чашку чая, просто, по старой памяти?
Голос у Матвея хриплый, словно сорванный. Но в нем столько надежды…
Надежды…
Сан Саныч хмыкает куда-то в сторону.
– Ну вы тут… это… а я… мне в госпиталь, там совещание, и… Машину я потом за тобой отправлю тогда, да?
– Подожди, Сан Саныч, мне еще пока дама не ответила.
– А… ну да… ну да…
– На чашку чая, значит? Ну, что ж… пойдем. Зайдем. На чашку чая.
Вздыхаю судорожно, чувствую, как начинают трястись руки. Пальцы в замок складываю. – Тебе помочь? Ты… ты понимаешь, куда идти?
– Если возьмешь под руку, в обиде не буду. Пока еще… шатает.
Шатает!
Меня возмущает его ответ.
Его шатает!
А если он упадет? Я же не удержу! А если… да мало ли что? Вчера еще был лежачий! Или не был? Или они тоже против меня задружились? Тайны какие-то себе придумали?
Головой качаю, беру Матвея под руку.
– Ну, пойдем, раз такое дело.
Медленно двигаемся в сторону моего подъезда.
Санин не уезжает, ждет.
– Всё нормально, Лёль? Я вроде как напросился.
– Напросился, да.
– Может, тебе неудобно? Или ты не одна? – В голосе столько эмоций, они тихие, скрытые, но считываются на раз.
– Нормально, говорю же. И я одна.
– Совсем одна?
– Не совсем.
– Значит… кто-то есть всё-таки?
– А как же, товарищ генерал? Такие женщины, как я, на дороге не валяются.
– Я знаю… – совсем хрипит, словно в горле ком.
– Ну, если знаешь, чего спрашиваешь? Сватать только мне никого не надо, Сафонов, сваха из тебя такая себе.
– Не буду. Если только…
– Что?
– Ничего.
Заходим в подъезд, в лифт. Пространство такое мизерное, когда он рядом. И дышать трудно. Легкие горят огнем от его аромата, такого знакомого и такого нового.
У квартиры застываю. Ключи достаю, приглашаю в прихожую. Он заходит и почти сразу приваливается к стене, дышит тяжело.
– Сейчас… дай мне минуту.
– Доигрался? Зачем встал? Вскочил! Месяцы работы – всё насмарку.
– Нет я… со мной нормально всё, я уже неделю хожу, Лёль, просто… она же здесь?
– Кто?
– Дочь…
– Здесь. У соседки…
– Но ты же… ты же покажешь мне ее?
– А если нет? Не заслужил, товарищ генерал.
Он медленно поднимает руку, снимает очки, и я вижу его глаза. Такие родные глаза, по которым скучала! Без которых, кажется, не жила.
– Я заслужу, Лёль… заслужу…
Глава 33
Сафонов
Заслужу…
Сказать это легко.
А сделать…
Особенно после всего. После того, как видел боль в ее глазах. После того, как видел ее разочарование.
Но самым страшным было даже не это.
Страшнее всего была пустота.
Когда она смотрела на меня, а в глазах – ничего.
Я стал никем. Ничем. Пустым местом.
Я для нее умер.
Помню, как Миронов тогда на меня вызверился. Мол, совсем ты, Матвей, охренел? Такую женщину променял на…
Резал меня на куски своими словами. А больнее всего ударил, когда свой разговор пересказал с моей Лёлей. Она ему сказала, что я умер. Для нее умер.
Вот так.
И я с этим жил.
Понимал, что она во всем права!
Чертовски права.
Умер я.
Тот настоящий. Который любил и был верен.
Умер.
И воскрес.
Воскрес, когда, лежа почти в забытьи, мечтая о смерти, я почувствовал ее рядом. А еще… еще в тот момент, когда думал, что мне конец, когда горел у машины, я слышал детский плач. И почему-то знал, что это плач ее ребенка. Нашего ребенка.
Я не знал тогда, родила ли она уже или нет. Знал только, что на сносях, что должна вот-вот. Думал еще, что доделаю это дело в столице и рвану к ней. На коленях буду стоять. Умолять даже не о прощении. О том, чтобы позволила мне быть рядом. Позволила ребенка воспитать.
Моего ребенка.
Пусть даже тогда я не совсем уверен был, что мой. То есть я думал так – даже если не мой малыш – для меня нет разницы. Если это ее – значит, мой!
И вот теперь я здесь.
С ней.
Рядом.
Живой.
Другой.
Воскресший.
Любящий.
Смотрю в ее глаза.
Жду…
– Лёля…
– Сейчас. Ты… снимай обувь, проходи в комнату. Да, руки помой только сначала с мылом. Я сейчас вернусь.
– Ты куда?
– К соседке. Там… Дочка у нее. Только спит, наверное.
Лёля вышла, словно сбежала.
А я чувствовал, как голова кружится. Как в висках пульсирует.
И стоять еще так долго не привык, и ходить. А тут еще…
Ее квартира.
Квартира, где пахнет ею. Моей Лёлей. Она всегда умела создавать уют. Настоящий дом. Где угодно.
Помню, как-то мне дали путевку в санаторий, на всю семью, аттракцион неслыханной щедрости от командования на тот момент, потому что в те времена было туговато, а я как раз из горячей точки вернулся, тот самый памятный две тысячи восьмой год.
Приехали в санаторий, нас поселили в домик. Боже, домик был, ну… как сказать… убитый еще в прошлом веке. Я репу почесал, хотел пойти ругаться, Лёля остановила, сказала, идите погуляйте пару часиков. Когда мы вернулись, в домике было чисто, висели новые шторы, белье было свежим, чистым, на столе скатерть. Вика тогда сказала: наша мама – волшебница. Лёля сияла от счастья, потому что ей удалось сделать нам хорошо. Я потом спросил – откуда. Она плечами пожала – офицерская жена из любой дыры может сделать дворец.
Она и делала. Для меня. Для нас.
Чтобы я приходил в теплый, уютный дом, где меня ждал горячий, вкусный ужин, счастливые дети, любящая жена.
Недостоин.
Пульсирует в голове.
Ты ее недостоин, генерал.
Ты должен дать ей свободу, жизнь…
Реально познакомить ее с генералом Соболем – настоящий мужик, не чета мне. И тоже со своей драмой.
Иногда мне кажется, что мужики в моем окружении в последнее время все как заколдованные. Все с драмой. Но все счастье находят.
Вон какое Халку обломилось! Как его Лида весь Генштаб на ноги подняла, всё Министерство обороны! Таран! Торпеда! Тополь, с ядерной, ударной боеголовкой.
А у Зимина какая жена красавица! И тоже боевая.
И у Фрола, и у Булатова.
Осталось нам еще Зверева пристроить и Соболя.
Ну, еще медицину.
Богданов тоже один. Только он сейчас как раз отправляется туда, откуда я вернулся. Новые полевые госпиталя инспектировать. Создавать грамотные команды военврачей. Это Богдан умеет.
Слышу шум в коридоре.
Руки я давно помыл, у окна стою, смотрю вдаль, на кромку леса.
Дом подмосковный сын категорически брать отказывается, а вот Лёле бы туда с малышкой – хорошо.
Поворачиваюсь и вижу ее, стоящую в дверях.
И глаза застилает поволокой.
Она как мадонна с младенцем, моя Лёля.
Невозможно красивая.
Такая… нереальная.
Она светится вся. Словно нимб над головой.
Сглатываю ком в горле, моргаю, прогоняя непрошеную слезу.
Говорят, что мужчины не плачут, но иногда… Иногда нам, мужикам, не грех и поплакать.
– Знакомься, Надюша, это… это твой папа.
Лёля говорит тихо, голос у нее дрожит.
Но эти ее слова для меня сейчас громче любой артиллерийской канонады.
Папа!
Это твой папа!
Она… она сказала!
Сама!
Делаю шаг, второй, замираю на расстоянии вытянутой руки. Во все глаза смотрю на малышку, насмотреться не могу. Такая… такая моя!
И она тоже смотрит. Сначала чуть насупленно, удивленно, строго так. Словно сканирует. Проверяет в базе – свой-чужой.
А потом…
Потом вдруг так широко улыбается! Беззубо! Счастливо! И даже подсмеивается как будто, а потом, застеснявшись, прячет личико у мамы на груди, и снова на меня косится с улыбкой.
Такая красивая!
Такая живая, славная, девчушка!
Надежда…
– На… на тебя похожа… – говорю, не слыша своего голоса.
– Да где там, на меня! Рассказывай, генерал. Твоя копия, я просто ксероксом поработала. Сделала себе такой вот подарочек.
– Лёля…
Руки у меня зудят, так хочется кроху взять, подержать, но я понимаю, что малышка может испугаться.
– Сядь пока, я ее покормлю, потом дам, а то сейчас может взреветь, как истребитель на взлете.
– Она? Такая маленькая? Взреветь?
– А то ты не помнишь, как у нас Викуся орала на весь гарнизон, как командирша прибежала, полицию собиралась вызывать, думала, мы дите бьем.
– А дите просто соску уронило и к папе на ручки хотело. Помню.
Конечно помню.
Всё помню.
Сейчас еще более отчетливо, потому что, пока лежал я бревном – вся жизнь перед глазами проплыла. Каждый день, кажется, вспоминал тогда, в голове прокручивал. Каждый год жизни. Все самые главные моменты.
Лёля садится на диван, устраивает на своих руках дочку, расстегивает кофточку, а у меня внутри всё сводит.
Это не просто банальное мужское желание. Нет.
Это другое.
Почти сакральное.
Божественное.
Желание видеть, как твой женщина кормит твое дитя.
Желание быть рядом.
Постоянно.
Если бы я мог!
Смотрю на них, на моих девочек, и понимаю – я смогу.
Черт возьми, я смогу! И я никуда не уйду теперь.
Никуда не денусь из их жизни. Сделаю всё, чтобы остаться рядом навсегда.
Малышка с таким упорством сосет молоко, немного бровки хмурит, сначала очень сосредоточена, потом, видимо утолив первый голод, начинает отвлекаться, косится на меня и даже ручку ко мне тянет.
И я тянусь, даю ей палец, который она тут же хватает, выпускает сосок, смеется, потом снова возвращается к еде.
Это так удивительно – наблюдать за ней, понимать, что этому крохотному человечку ты дал жизнь! И готов свою жизнь отдать за нее.
Девочка моя, моя малышка!
Как я хочу видеть ее каждый день! Носить на руках, укачивать, гулять с ней, купать… Я же всё это помогал делать с нашими старшими. Старался, несмотря на насыщенные армейские будни!
И теперь тоже готов.
Вот только…
Готова ли Лёля впустить меня в этот их маленький, но такой счастливый мир!
Кормление окончено, Лёля поднимает Надю, держит ее вертикально, я знаю, что это необходимо, у меня руки чешутся, так хочется ее взять. Но я почему-то боюсь просить.
– Хочешь? – жена предлагает сама, протягивая мне нашу дочь.
– Я… осторожно.
– Лучше сядь вот сюда. – Лёля двигается, пуская меня. – Вот так.
Надюшка улыбается, рассматривает меня, потом срыгивает – Лёля успевает положить пеленку, вытирает дочке ротик. Она так близко сейчас, моя жена, моя женщина. Я чувствую ее аромат, жар кожи.
Действую на инстинктах, одной рукой держу крепко дочь, второй – обнимаю и притягиваю к себе жену.
Ничего не говорю, молчим. Лёля не вырывается, но я вижу, как меняется ее взгляд. В нем растерянность.
– Лёля…
– С ней бы погулять выйти, она сегодня на улице мало была, Тамара только ненадолго выходила.
– Пойдем, погуляем.
– Тебе нельзя еще много ходить.
– Я справлюсь, нужно же заниматься.
– Давай только вокруг дома.
– Хорошо. Помочь тебе?
– Подержи ее, я переоденусь.
– Да, конечно.
Лёля уходит в соседнюю комнату, я остаюсь с малышкой. Она разглядывает меня, смеется, потом тянется к игрушкам, которые лежат на диване, беру какую-то из них, с висюльками, начинаем играть, минут через десять выходит Лёля, посвежевшая, улыбающаяся, в красивом спортивном костюме, идеальном для прогулки.
– Ты, может, чаю хочешь, Матвей? Перекусить?
– Я не голоден, пойдем?
– Да, хорошо, давай мне ее.
– Не тяжелая она для тебя, ты вон какая…Тоненькая…
– Какая? Такая же как и была, – усмехается Лёля.
– А сколько ей? Я даже не спросил. Три месяца? Четыре? Когда она родилась?
Лёля как-то странно на меня смотрит, потом отворачивается, говорит тихо, еле слышно, но я понимаю. И осознание бьет наотмашь.
– Двадцать пятого, Матвей. В тот самый день, когда тебя…
Делаю шаг, сгребая в объятия их обеих. Понимаю.
Я ведь должен был умереть. По всем канонам должен. Но что-то пошло не так, и я выжил.
Вот что пошло не так! Они! Это они меня спасли. Они не дали мне уйти. Они перед высшими силами за меня заступились. Вымолили жизнь для меня. Дочка вымолила своим появлением на свет.
– Лёля… Лёлька… как же я тебя люблю…
