Текст книги "После развода. Слепая любовь генерала (СИ)"
Автор книги: Полина Измайлова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)
Глава 22
Глава 22
– Мама, мамочка… как же это…
Вика плачет.
Сын сидит с каменным лицом.
Дочь приехала, с сыном связались по видеозвонку – ему вырваться из столицы, где он учится и работает, гораздо сложнее и физически, и финансово.
– Мам, что делать?
Если бы я знала.
Если бы я только знала!
Нет, я знаю.
Буду помогать. Буду выхаживать. Поставлю на ноги.
Не потому, что я такая благородная, хорошая, честная.
Нет.
Потому что это отец моих детей.
Это близкий мне человек, несмотря на то, что он сотворил с нами.
Потому что…
Люблю потому что. Несмотря ни на что люблю.
Люблю его того, прежнего. Каким он был раньше.
Моего Матвея люблю.
Честного, прямого, настоящего.
Он ведь… он ведь и признался мне во всем, потому что честный слишком.
Другой бы… другой бы, может, и полюбился бы на стороне втихушку, попробовал своей малины сладкой, да и всё. Не уходил бы никуда. Просто жил бы на две стороны. Разве это лучше?
Разве лучше было бы, если бы Матвей трахал молодуху, а я бы не знала?
А ведь у него на самом деле ничего с ней не было.
Была та ночь.
Дикая, пьяная, о которой он рассказал.
И я знаю, что это правда. И в браке этом скоропалительном тоже ничего не было. И ребенка она ждала не от него.
Мать ее, дура, язык за зубами держать не умеет. А мне Нателла до сих пор звонит и всё рассказывает.
Ох, Матвей, дурак ты, дурак…
Да и я тоже… хороша.
Гордая.
Благородная.
Другая надавала бы по щам, и мужичку, который решил на свежее мясцо позариться, и шалаве этой малолетней, которая удумала чужого мужа уводить.
Устроила бы разбор полетов.
Кто бы меня осудил?
Да и не плевать ли? В каждой избушке свои погремушки.
Что, другим не изменяют? Еще как изменяют. И что?
И ничего. Все живут как-то. Справляются.
Разводятся, если совсем клин.
А у нас что?
Просто глупость.
Просто юная девочка грамотно сыграла на слабостях мужчины. Как по ноткам всё расписала. “Лыцарем” себя почувствовал. Защитником.
Цену ему подняла, его мужественности.
Да, да, всё это тот же пресловутый бес в ребро.
У всех он есть, девочки, увы, у всех.
Только у всех по-разному.
Кто-то просто “на посмотреть”. Кто-то с катушек срывается.
Мой сглупил.
И я…
Тоже сглупила.
Гордость, обида женская, непонимание – за что?
Да ни за что.
Просто обработали моего мужика грамотно. Я сама его в ее рученьки отпустила.
Только вот… Хорошими мужьями не разбрасываются. Могла бы хоть побороться.
Очень много я думала по этому поводу, уже потом.
Многое читала.
Да что там, с той же Нателлой обсуждала.
Да и с Лидушкой. Ее тоже жизнь ударила неслабо: когда она в горячей точке зарабатывала деньги сыну на операцию, ее благоверный в супружескую постель всяких “лядей” таскал. Потом еще деньги Лидой заработанные делил. А как инвалидом стал – приехал: “Прости, любимая”.
Ей повезло встретить настоящего мужчину. Халка. Миронова.*
Того, кому я массаж делала, просила у Матвея разрешения в СИЗО приходить, массировать спину пациенту.
Тогда я думала, может, и мне повезет? Найдется и мне настоящий?
Не сразу поняла. Не нужен мне настоящий. Мне нужен мой.
Мой!
Матвей нужен.
Чтобы пришел и сказал – любимая, не могу больше, прости меня, буду вымаливать всю жизнь прощение, только прими.
И я бы приняла.
А теперь…
Чтобы он пришел и сказал, мне надо его самой на ноги поставить. И зрение вернуть.
И я это сделаю.
Осуждайте меня. Клеймите. Позорьте.
Мне плевать.
Это моя жизнь.
Мои чувства.
Мой мужчина.
– Простишь его, мам? – сын задает самый главный вопрос.
– Лёш, ну что ты… – тихо пытается урезонить его дочь.
А я отвечаю спокойно.
– Я не знаю, что будет, сынок. Не знаю, как дальше. Но бросить его я не могу. И… уверена, он бы меня не бросил. И никого из вас бы не бросил.
Сын челюсти сжимает.
Брови хмурит.
Знаю, о чем думает.
О том, что ведь бросил же? Бросил всё-таки. Предал.
Да. Это так.
Но…
Я не хочу быть предателем. И мне плевать на мнение других.
Я хочу остаться собой.
Быть верной себе.
А я, та Лёля, которую любил генерал, никогда бы не бросила его в беде.
Что бы ни случилось.
Вот только…
Только помощь от меня он не примет.
И тут нужно что-то решить.
Вообще многое нужно решить.
Под каким предлогом я у него появлюсь?
С кем буду оставлять Надюшку?
Что я вообще буду делать? Массаж? Да, массаж важен, и ему должны были назначить.
Еще мне нужно собрать консилиум врачей.
– Мамуль, если помощь нужна, я могу пока к тебе переехать.
– Нет, Вик, тебе же учиться надо!
– Мам, ну у меня пока каникулы же.
– Ну, если можешь, пока оставайся. Будешь тут с Надей. Потом надо искать няню.
– Мам, деньги тебе нужны? – это сын спрашивает, меня слова трогают до слез. Ему непросто. Он категорически отказался жить в доме, который оставил отец, и в квартире тоже. Но квартиру мы решили сдать, оплату я делю поровну сыну и дочке. С домом сложнее, он стоит, но нужны деньги, чтобы за всем там ухаживать. Возможно, лучше будет его продать.
– Сынок, у меня пока есть, всё нормально.
– Ты говори. Я готов помогать.
– Хорошо.
В тот же день иду к Сан Санычу.
– Значит, по делу твоего супруга, Ольга.
– Он мне не супруг же.
– Да. И тут могут быть проблемы, но я их решу.
– Какие проблемы?
– Ну, ты же знаешь, родственники могут решать какие-то вопросы, касающиеся назначения лечения и прочего.
– Но Матвей сам в состоянии решать.
– И он решает. Ему ничего не надо. А ведь ему, по сути, даже из госпиталя выехать некуда.
– Как так?
– А вот так. Всю недвижимость он… Часть вам оставил. Этой своей тоже. Купил он что-то там вроде, или было какое-то фондовое жилье. Я не знаю. Но за ним сейчас даже служебной площади не числится.
– У него есть дом. Он нам его отдал, но…
– Ему уход нужен. Ну, в санатории мы его подержим, конечно. Никто в таком состоянии боевого генерала на улицу не выбросит.
– Я решу эти вопросы. Дом стоит. Я пока о другом хочу. Нужен консилиум. Я должна понимать, какая работа предстоит и… я… я хочу поднять его на ноги.
– Святая ты женщина, Ольга…
– Я обычная женщина, Саш. Обычная, русская женщина.
Глава 23
Сказать – легко, а вот сделать…
Нет, сделать тоже легко, прийти и делать. Казалось бы.
Только вот я понимаю, что мой генерал не захочет, чтобы я для него что-то делала. А если он не захочет – всё бессмысленно, всё ни к черту.
Это как пытаться вылечить алкоголика, если он не хочет лечиться.
Мой генерал – когда он еще был моим – характер имел твердый.
Сейчас он явно уперся рогом.
Что его может сподвигнуть на то, чтобы он захотел встать?
Дочь?
Кроха Надежда, о которой он не знает?
На самом деле меня удивляет, как он быстро и просто поверил в то, что я могла ему изменить.
А может, и не поверил? Может, понял? И это стало ударом, то, что я готова выдумывать о себе небылицы, чуть ли не падшей женщиной казаться, лишь бы не дать ему возможность быть рядом с ребенком?
Сложно всё.
А я, как оказалось, не самый лучший психолог.
Но сейчас мне не нужна психология.
Мне нужна конкретика.
Генерала надо ставить на ноги. И делать это буду я.
Зачем? Потом поймем.
Главное, чтобы он не понял, что я в этом участвую.
По крайней мере пока.
Сан Саныч обещает помочь. Впрягается.
Ему тоже, как он говорит, не хочется держать на балансе безнадежного пациента.
– Портит нам, понимаешь, статистику!
– Сан Саныч!
Это он говорит мне.
– А что, я не прав? С меня ведь отчеты требуют по восстановлению генерала!
А это уже непосредственно пациенту. И не Сан Саныч. А главный врач госпиталя, который сотрудничает с нашим санаторием и которого я тоже подключила. Генерал Богданов, Богдан Александрович.
– Ты у нас, Матвей Алексеевич, между прочим, не списан, не отправлен в отставку. Ты у нас действующий. Вот мне и надо, чтобы ты действовал. Поэтому будем работать.
– Богдан… Александрович, кажется? Вы не много на себя берете? – голос у Матвея тихий, слабый, но жесткий.
– Не переживайте, Матвей Алексеевич, вывезу. Значит так, с этого дня у нас серия обязательных процедур. И наблюдение врачей.
Он перечисляет.
Тренажеры, тренажеры, разные физиотерапевтические техники, магниты, лазеры… Офтальмология тоже.
– И массаж.
– Массаж?
Я улавливаю, как чуть садится голос Матвея.
– Можно без массажа? Я… я ненавижу, когда ко мне прикасаются.
– Ну, тут вы вряд ли будете страдать, у нашего специалиста руки золотые.
– У специалиста?
– Да, Лариса Михайловна. – Тут Богдан подмигивает мне, заговорщицки. – Отличный специалист со стажем.
– Лариса Михайловна? – слышу разочарование в голосе бывшего мужа, но стараюсь не обольщаться. – Можно без нее? Или… мужика, что ли, дайте.
– Извини, генерал, мужиков не хватает. Да и зачем тебе мужик? Не хочется, что ли, чтобы тебя касались нежные женские ручки?
– А если не хочется? – тут Матвей явно почти срывается на грубость.
– Ничего не поделаешь. Надо.
– Мне не надо.
– Тише, тише, товарищ генерал, не пыли. И план нам не срывай. Если что, все жалобы отправляй сразу в Министерство Обороны. Там разберутся. А пока они будут разбираться, мы будем работать, да, товарищи?
Богданов подмигивает мне, Сан Санычу и всем докторам, собравшимся в палате Матвея на консилиум.
Все выходят. Мне хочется задержаться, но я боюсь себя выдать.
– Лёля…
Тихий шепот заставляет вздрогнуть…
– Лёля…
И всё. Тишина.
Первая процедура у нас завтра. Бегу домой, чтобы сменить дочь. Занялась поиском няни. Как ни странно, у нас в городке это не так просто. Женщин много, но все либо работают, либо сидят дома и не хотят возиться с чужими детьми.
Надюшка капризничает. Ей тяжело дается расставание со мной, да и мне тоже.
Вика делает мне чай с молоком, раньше говорили, что он помогает лактации, сейчас говорят, что нет. Многое поменялось, но мне проще следовать старым рекомендациям.
– Мам… как он?
– Плохо.
– Совсем?
– Как тебе сказать. Ему нужно захотеть жить, понимаешь?
– А если…
– Что?
– Если ты ему про Надюшку скажешь? Он ведь захочет ее увидеть?
Это я понимаю.
– Я скажу, дочь, обязательно, только чуть позже.
Скажу, и покажу, надеюсь, он сможет увидеть.
Задумчиво пью чай, смотрю в окно. Август вступил в права. А почему-то уже пахнет осенью. Может, потому, что внутри меня осень?
Кто знал, что наша жизнь вот так перевернется?
Кто знал?
И как мне быть завтра? Как не выдать себя?
Настает “час икс”, я его так про себя обозвала.
Знаю, что с утра Матвея обследовал доктор, с его глазами всё не так критично, есть шансы. Врач считает, что, помимо травмы, имеет место так называемая истерическая слепота. То есть больше психологии.
Думаю о том, что когда-то мечтала быть офтальмологом!
Вот такая ирония судьбы.
И даже помню то, о чем говорит доктор.
Конечно, истерическая слепота – это проблема, больше связанная с проблемами с психикой. Чаще возникает, когда человек пережил сильный стресс, психологическую травму.
Но… разве у Матвея этого было мало?
Я знаю, где он провел последние месяцы. Он был на передовой. Там, где не просто горячо, жарко, огненно. Я понимаю, что он мог там терять близких ему людей, ставших близкими. Знаю, что могло быть много такого, о чем мужчины никогда потом не рассказывают. Даже за чаркой в мирной беседе после.
Сколько раз я слышала о том, что ветераны Великой Отечественной не любили вспоминать то, что было там. Это было их сокровенное. Сакральное. Слишком много было боли.
Так и здесь.
Еще слишком болит.
Но эту боль можно лечить. Душевную боль.
Так же как и физическую.
Моя подруга Лида, военный врач, тоже прошла через ужасы передовой. Сирия, Алеппо. Она тоже мало рассказывала. Только раз как-то, мы отмечали какой-то праздник, она вспомнила историю девчонок, пострадавших в плену.
Она говорила им, что нельзя сдаваться.
Нельзя поддаваться унынию. Иначе получится, что те, кто были против нас – победили. А победить должны мы.
Я хочу, чтобы Матвей победил.
Несмотря ни на что.
Да, он меня предал.
Да, он причинил мне боль.
Но… об этом я подумаю в другой раз.
Или не подумаю.
Мне нужно думать о том, как поставить его на ноги.
И я это сделаю.
– Матвей Алексеевич, массажистка пришла, – это говорит медсестра, та самая, которая делала ему капельницу, когда я зашла.
– Не нужен мне массаж.
– А доктор сказал нужен. Значит, будем делать.
– Массажистка. Напомните, как вас зовут?
– Ла… Лариса, – хриплю, стараясь изменить голос. Вроде получается.
– Лариса. Что ж, Лариса. Начинайте.
Подхожу. Вижу, что он готов – сестра постаралась. На нем только плавки-боксеры.
Мы с доктором обговорили всё, что я должна делать. Массаж в данном случае необходим. Нужно улучшить кровообращение и лимфоотток, убрать спазм мышц. Я знаю, что массажисты уже работали с Матвеем, но недостаточно.
Грею масло в ладонях.
Кладу руки на его спину, и в этот момент меня словно молнией бьет.
Глава 24
Глава 24
Молния. Разряд. Удар.
Голова кружится.
Я должна сейчас сделать массаж.
Просто сделать массаж.
Произвести привычные манипуляции так, словно сейчас передо мной лежит обычный пациент.
Посторонний мужчина.
Не мой. Не родной. Не близкий.
Но это же Матвей!
Мой!
И уже не мой. Я уже даже не знаю, чей он.
Не знаю, зачем пришла. Как осмелилась.
С чего вдруг решила, что смогу справиться.
Выдать себя за другую.
Как?
Как это сделать, когда меня холодный пот прошибает, и одновременно жар по коже, и кончики пальцев горят, и душа наизнанку, и сердце грохочет, и вдобавок – слезы.
Беззвучные слезы на моих ресницах, непрошеные предатели, что грозят скатиться по щекам и упасть на кожу спины Матвея.
Кожу, исполосованную уродливыми узорами ожогов.
Больно ему.
И было, и сейчас больно.
И мне больно тогда, когда я представляю, какую он боль испытал и как ему плохо было.
Губу закусываю. Нельзя раскисать.
Не имею права!
Я должна!
Делаю вдох глубокий и приступаю к массажу.
Мысли на паузе, себя заставляю быть безучастной, а руки – работать профессионально.
Руки – они помнят.
Ты можешь улететь куда-то мыслями, но будешь делать то, что надо.
Вот и я делаю. Надо помочь Матвею.
Пусть он даже не узнает, кто ему помогает, зато я буду знать, что сделала всё, что от меня зависит, для близкого человека, не смогла в беде оставить.
Наверное, я не смогла бы спокойно жить, осознавая, что ничего не предприняла…
Несколько движений по позвоночнику, не сильно, помня про травмы. Разогреваю кожу, поглаживаю, а потом мну.
Мну, словно тесто вымешиваю, стараюсь снять спазм.
Нахожу точки, нажимаю. Триггерные точки, которые помогут расслабить мышцу, тонус ослабить.
Работаю, уже не обращая внимания на слезы, текущие по щекам.
– Что же вы, Лариса, плачете? – тихий хрип разрывает тишину палаты.
Не успеваю подумать, как он догадался, как узнал про слезы.
Не успеваю понять, почему мой Матвей меня Ларисой зовет, только растираю влагу между пальцами.
Неужели всё-таки упала? Слеза моя упала на его кожу, а он… почувствовал?
Или по дыханию моему понял?
Спрашивает, почему я плачу. Рот открываю, но ответа не находится.
Да и как я заговорю?
Опасаюсь, что голос он мой узнает.
Но, если молчать, еще подозрительнее будет. Вряд ли он поверит, что массажистка немая.
И снова додумать не успеваю, потому что Матвей такую странную вещь говорит и такую жуткую:
– Неужели я такое страшное зрелище?
И смешок издает тихий, вроде как смягчает унизительную для себя, горькую фразу.
А я…
А я, замерев, веки прикрываю, набираю в грудь воздуха.
Он хочет, чтобы я ответила, он решил со специалисткой разговор завести.
И это даже в какой-то степени хорошо, когда пациент на контакт идет и из своего панциря выбирается.
Мы же все для Матвея этого хотели.
И чтобы тяга к жизни появилась, и чтобы он себя оценивать начал, и, может, осознал, что пора бодриться как-то, на ноги вставать, воля к жизни важна, как ни крути.
Но, но, но… Как я ему отвечу?! Господи…
Голос понижаю, стараюсь интонацию переменить, Богу молюсь, чтобы он не узнал меня, хоть бы не узнал, хриплю:
– Вы… вы на моего мужа похожи… на покойного…
Вот. Сказала. И молчу. Жду. И Матвей подо мной деревенеет, и мои руки тоже не двигаются. Мы оба чего-то ждем, а потом он бормочет:
– Простите… я не хотел.
– Ничего… – шепчу и возобновляю массаж под его тихое, размеренное дыхание.
Он меня не узнал. И хорошо. Так лучше.
Значит, мы будем дальше работать.
Закончив массаж, тихо прощаюсь, опять же Матвей меня не узнает, я выхожу из палаты, зная, что о нем позаботятся, решаю к Сан Санычу заглянуть.
– О, Оль, заходи-заходи, – радостно приветствует он меня, взгляд светлеет, улыбка с лица не сходит. Лоснится аж весь.
“Довольный какой, – думаю, – вот что нужная женщина с мужчиной делает”.
– Как у нас дела? – спрашиваю, сев напротив него на стул.
Он прекрасно знает, у кого это “у нас”. Долго ждать не заставляет.
– У нас прогнозы нормальные, можно Матвея на ноги поставить, но, Оль, может, тебе ему открыться? Нужны тебе эти игры, а?
– Сан Саныч…
– Что, Сан Саныч? Ну он же всё равно узнает, будет как-то нехорошо.
– А если узнает и прогонит? Откажется от массажа? Не надо, рано еще…
– Резонно.
Он вздыхает, серьезно на меня смотрит, снова вздыхает.
– Как же всё сложно, Оль, совсем запуталось.
– И не говорите…
– А дочка-то как? – оживляется. – Мне тут Марина кое-что передала…
Тянется к столу, достает упаковку какую-то, а в ней – прорезыватели для зубов в виде дельфинчиков.
– Держи. Она сказала, что скоро понадобится.
Не удержавшись, прыскаю, спрятав нужную в самом деле вещь в сумку.
– Что? Не надо? – Сан Саныч брови поднимает, я укоризненно, но с улыбкой, качаю головой.
– Вот вроде вы умный мужчина, Сан Саныч, а намеков не понимаете.
– Каких таких намеков? – подбирается.
– Ну каких? Ваша Марина очень хорошо в детях разбирается.
– И?
– Ну думайте, а я пойду, привет Марине.
Оставляю коллегу мучаться догадками, сама же домой отправляюсь.
Дома с доченькой вожусь, а саму мысли не отпускают. О Матвее, о своей реакции, о нашем будущем. Всё перемешалось. Но главное сейчас на повестке – расследование по делу, и я знаю, у кого я могу расспросить о нем. Звоню Лиде, она рада моему звонку, обсуждаем немного, как у кого дела, наконец до сути доходим.
– Я, конечно, Оль, не имею права детали следствия разглашать. Рано или поздно ты всё узнаешь, но одно могу сказать точно – все следы ведут сама знаешь куда. Так что надо быть осторожнее.
Трубку кладу. Сердце обмирает. Доченьку к себе прижимаю, молю ее беззвучно:
– Ты береги папу, Наденька, береги…
Один раз, в свой день рождения, она его уже спасла, светлая наша девочка.
И я в это верю, пусть это дар свыше, мистика или что еще.
Главное, что Матвей уцелел и, дай Бог, выздоровеет и всё у него будет хорошо.
В следующие разы я веду себя уже более профессионально.
Три сеанса массажа провела. Не плакала. Ну, почти. И почти не разговаривала с ним. Так, дежурные фразы хриплым голосом. Просто выполняла работу. Да и Матвей заговорить не пытался. Просто выполнял то, что я говорю.
Сан Саныч с каждым разом меня радует, да всё приговаривает, что чудо это – то, как быстро Матвей восстанавливается.
– У тебя, Оля, руки золотые! – нахваливает.
Но я-то знаю, что дело не только в массаже, но и в других процедурах.
И в том так же, что у Матвея проснулась воля к жизни.
Хорошо. Это хорошо.
А в один день, придя к нему в палату, убеждаюсь, что оживает мой Матвей семимильными шагами, потому что…
Потому что у него в палате застаю молодую посетительницу.
Глава 25
Глава 25
– Вот так, Матвей Алексеевич, так и живем, а вы… вы поправляйтесь, я к вам теперь каждый день приходить буду, можно?
– Конечно, Маруська, приходи… Кто ж тебя остановит, ты же у нас как танк.
– Обижаете, товарищ генерал! Я как К-17, “Бумеранг” новенький, бронетранспортер, со мной не пропадешь. Ой…
Она поворачивается и видит меня.
Видит и застывает.
– Ой…
– Что? Кто-то пришел, Марусь? Это, наверное, мучительница моя, Лариса Михайловна.
Мучительница, значит… хм..
– Лариса? – Маруся явно удивлена, услышав это имя. Неужели она знает, кто я?
Интересно, а кто она?
– Да, это я… – говорю глухо. С некоторых пор стала носить маску, поняв, что она чуть-чуть меняет голос. – Пора работать.
– Ну вот, не даете мне ни сна, ни отдыха. Ко мне, между прочим, Лариса Михайловна, красивая девушка пришла. А вы…
Молчу.
Внутри всё дрожит. Сердце колотится.
Хочется развернуться и убежать.
Красивая девушка, значит. Очередная, да?
Одной ему, кобелю, было мало?
Я, значит, из кожи вон лезу, чтобы его вытащить, а он…
– Я могу уйти, Матвей Алексеевич. Скажу главному, что вы отказываетесь от массажа. – Понимаю, что это звучит глупо, по-детски. Так нельзя. Обида на пациента! Где это видано?
Но у меня не просто обида.
Дикая ревность.
Сносит меня. Хочется рвать и метать.
И малолетнюю звезду эту отсюда за космы вытащить, и объяснить, что нехрен к старым генералам мотаться, вертеть перед ними хвостом.
И генералу своему хорошенько зарядить, чтобы “женилка” навсегда в узел завязалась!
Только понимаю – поздно.
С его “женилкой” мне тогда надо было завязываться. Когда на Алину стал заглядываться, когда я почувствовала. Когда интуиция моя мне кричала, что что-то не так!
Вот тогда надо было играть в сильную бабу, которая своего хрен отдаст. А сейчас…
– Нет уж, Лариса Михайловна. Я вас не отпущу. Должны же вы меня на ноги поставить? Для того, чтобы красивые девушки ко мне не просто так пожалеть приходили?
– Матвей Алексеевич, – мямлит его посетительница, с меня глаз не сводя. – Я не пожалеть… вы что? Я… я поддержать же. Вы же знаете, как я вас…
– Знаю, Маруська, как родного отца. Ну, иди, иди, а то моя Лариса Михайловна не любит задерживаться. Всё время спешит куда-то. Наверное, у других пациентов ей медом намазано. Не поговорит со мной никогда. Не подержит за руку. Я, конечно, понимаю, что я старый, страшный, обгоревший трухлявый пень… Но чисто из сострадания… могла бы.
Молчу. Вот же… Еле сдерживаюсь. И смешно. И обидно.
Если бы он знал, КУДА я спешу!
Уже месяц мы с ним ковыряемся! Месяц! Викуля уехала, у нее учеба началась. Я с трудом нашла няню, всего на несколько часов в день. Иногда приходится малую сюда привозить. Вот как сегодня. Пока я делаю Матвею массаж, с моей лялькой невеста Сан Саныча гуляет. Всё не знает, как уж ему намекнуть, что пора-пора самому лялькой обзаводиться. Но Санин, как мне кажется, уже дозревает. Вот-вот сообразит, что к чему.
Сглатываю.
Не ответить не могу.
А что отвечать?
– Я не знала, Матвей Алексеевич, что вам не хватает общения. Мне казалось, вы, наоборот, хотите, чтобы я поскорее ушла.
– Это когда вы больно делаете.
– Я не причиняю вам боли. Я помогаю вашим мышцам, вашему телу. Вы уже делаете успехи.
Успехи колоссальные. Матвей уже смог сесть. Даже встать! Конечно, не сам, на специальном тренажере, но это уже огромный прогресс.
Пока остаются только глаза.
Доктор говорит, что лечение проходит успешно, атрофии зрительного нерва нет, еще каких-то необратимых процессов – тоже. Да, была обожжена роговица, но с этим справились. И он склоняется к тому, что проблема в психосоматике.
– Ваш Матвей пока просто не хочет видеть этот мир. Надо сделать так, чтобы захотел.
Надо, я понимаю. Но как?
В голове моей давно зреет идея. Если я всё-таки откроюсь ему? Если я расскажу о дочери? Может ли это стать толчком?
– Лариса Михайловна, так мы приступим? Я готов.
– Да, сейчас. – Смотрю на Марусю.
– Да, да… Я ухожу. Всего вам хорошего, товарищ генерал.
– Приходи еще, Маруся. Ты как глоток свежего воздуха.
Еле сдерживаюсь. Выдыхаю.
Девица уходит. Подхожу к койке Матвея.
Здесь в палате всё оборудовано, всё подходит для массажа, мне не нужно его никуда перекладывать. Только снять с него футболку.
Сегодня он делает это сам.
– Видите, Лариса Михайловна, уже могу.
– Я рада.
– Вы неразговорчивая. Не любите говорить за работой.
– Да.
“Особенно не люблю, потому что боюсь, что вы узнаете мой голос, товарищ генерал”, – хочется ответить так, но я, конечно, молчу.
– Жаль. У меня сегодня настроение поболтать.
Угу, не наговорился с этой… малышкой!
Снова зубы стискиваю. Злюсь.
Да что ж такое? Почему вот так?
Понимаю, мой Матвей – мужик видный. Даже слепой и лежачий, даже весь в шрамах от ожогов! Видный! И при должности еще. И при бабках.
Я же общалась с Зиминым. Он мне сказал, какой у Матвея оклад был, наградные, сколько он за это время там получил. Эти деньги сейчас у Матвея на счету. Думаю, охотниц немало.
Интересно, эта Маруся, кто она?
– Вы опять молчите, Лариса… Можно я просто по имени? А вот думаете громко. Про Маруську думаете. Ничего у меня нет с этой девчоночкой. И не было.
– Я вам не судья.
– Неужели?
Я только готовлюсь к массажу, когда он внезапно ловит мою руку.
– Подожди… те… Лариса… Одну минуту, можно?
Замираю, стараясь не дышать.
– Только минуту. Вечность не держал женщину за руку. Вот так просто. За руку. Женщину.
Молчу. Нечего сказать. А в груди ломит. Щемит. Болит.
Остро так. Надрывно.
Снова!
Кто же тебе виноват, Матвей, что ты… что у нас вот так? Кто виноват?
Я читала, все пишут, что всегда в измене виноваты двое.
Да, я виновата!
Очень виновата!
Тем, что надо было сразу огреть тебя сковородкой! Да накормить слабительным или…Гормонами женскими, чтобы никакого желания на чужую бабу взгромоздиться не было!
И девку эту, простипому, оттаскать за волосенки, чтобы неповадно было к женатикам лезть! Чтобы навсегда отбить охоту к чужим мужикам в штаны заглядывать.
Да только что уж…
Поздно теперь говорить.
Поздно. Поздно…
Думаю так, а в голове у меня слова мужа подруги моей, Лиды, Харитона Миронова. Тоже генерала.
– Никогда не поздно всё исправить, Ольга. Пока человек жив – не поздно. Поздно, если над ним два метра земли, а всё остальное…
Да, Харитон, да… Прав ты. Во всем прав.
Не поздно.
Только вот как?
– Лариса…
– Извините, Матвей Алексеевич. Мне нужно работать. Меня ждут.
– Кто ждет? Мужчина?
– Нет. Дочь…
– Дочь? Взрослая.
– Нет, малышка совсем.
– Малышка…
– Да. Ее зовут Надежда…
