Текст книги "После развода. Слепая любовь генерала (СИ)"
Автор книги: Полина Измайлова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)
Глава 13
Глава 13
Сафонов
Будущую тещу…
Фраза, которая выносит за грань.
Когда же ты, Сафонов, успел так продолбаться?
Когда? Как? Зачем?
А главное – за что?
Жил-был товарищ генерал. Счастливо жил. Фартовым себя считал. Еще бы!
Сухим практически из всех схваток выходил, когда казалось бы – всё, край! Сейчас боевики группу найдут, шквальным накроют, все полягут, к такой-то бога душу матери… А они – мимо! Мимо прошли! И группа наша словно заговоренная. И все на меня смотрели, как на боженьку, потому что про меня слухи ходили, что это на мне заговОр.
Не знаю, был ли он, не был. Только…
Меня ведь Лёлька ждала!
Я не мог не вернуться!
Ждала…
Как в том стихотворении старом, главном.
“Жди меня, и я вернусь…”
Она ведь именно так ждала!
“Жди, когда снега метут, жди, когда жара, жди, когда других не ждут, позабыв вчера…”
Я не мог не вернуться!
Не мог.
Всем смертям назло должен был. Обязан.
К ней. К моей Лёле, Лёльке… Лёлюшке…
У меня же до сих пор перед глазами та перепуганная девчонка, к которой какие-то подонки пристали.
Ее глазищи бездонные, и мысль – моя! Она моя! Женюсь на ней.
В училище, в казарме парни ржали, ну как ржали… Те, кто не боялся без зубов остаться. По факту – самые близкие, с кем вместе в огонь и в воду. Зимин, Зверев… Братья, по сути.
– Разве так бывает, Сафоныч, чтобы взгляд?
– Бывает, – отвечал серьезно, строго.
Потому что именно взгляд.
Нет, потом и всё остальное. Голосок нежный, золото волос, фигурка ладная, всё на месте. И характер, настырный и нежный. Вся она нежная, ранимая.
Моя.
Столько лет моя.
Рядом. И в горе, и в радости.
Мать моя кочевряжилась. Не ко двору ей Лёля пришлась.
Сказал раз, как отрезал – она моя женщина. И всё. Можешь ее не принимать, дело твое. Но лучше бы принять.
Скрепя сердце приняла. Внуков обожает. А Лёльку…
Да, знал я, знал, что Лёле с матерью моей всё равно тяжко.
Аристократка она у меня, блин, мать. Та, которая из голодранцев. Из грязи в князи. Всю жизнь доказывала, что настоящая генеральша.
А Лёля… никогда не доказывала. Просто была. Жила.
Старалась во всех вверенных мне частях и гарнизонах хранить покой и порядок. Молодых жен учила – это я сам слышал, как говорила им.
– Девочки, мы с вами – тыл! Мы – самое главное. Им тяжело, мужчинам нашим, на них ответственность. Они стоят на страже нашего с вами покоя. А мы должны стоять на страже их покоя. Ждать. Любить. Обеспечить уют и быт. Трудно? Да, бывает трудно. У нас бывало, что мы в ледяных бараках сидели. Ничего, печку топить научилась, теплых пледов накупила, навязала, красиво всё задекорировала, чтобы льда не видно было, и села ждать.
Лёля…
Всегда ждала.
Всегда встречала. Глаза как звезды горели.
А я…
А я считал, что так и должно быть, что так всегда будет. Она рядом.
Никуда не денется.
Нет, я не смотрел ни на кого.
В командировках, в горячих точках, частенько бывали моменты…
Боевые подруги, которые были не против роли ППЖ – это с войны еще осталось. Походно-полевая жена. Ни на что особо не претендующая.
Была такая каста дам в армии. Не все. Далеко не все. Больше честных. Серьезно. Намного больше.
Мужиков, как раз честных и праведных, меньше в разы. Но мужики всегда считали, что ничего в этом такого нет. Дома жена настоящая, тут армейская. Подумаешь!
Я не допускал такого.
Для себя не допускал.
И не допустил бы…
Алина… Я ж ее сначала как ребенка воспринимал! Шутка ли, мне сорок с гаком, а ей двадцать один! Младше сына моего!
Застал как-то – рыдает. В чем дело, спросил. Стала, всхлипывая, объяснять, что к ней лейтенант пристает, прохода не дает.
Как-то раз застал его – он чуть не под юбку к ней. Вышвырнул как котенка.
Ее потом в кабинете кагором отпаивал.
Прижалась ко мне, я же реально думал – как дите…
А она голову подняла… Глаза такие, и губы, мягкие, податливые, и запах…
Ссадил с себя, коньяку маханул, отправил к хренам.
А потом… Снова защищать ее пришлось. И еще раз. Рыцарем себя ощутил. Она и смотрела как на рыцаря. И я…
Я тоже по-другому стал смотреть.
Заметил всё.
Не только глаза и губы.
Ноги от ушей, попка как орех, талия тонкая, грудочки…
Черт…
Сам не знаю, как эта отрава в меня проникла.
Тонкой струйкой вливалась, ядовитым туманом окутывала.
Мне бы, дураку старому, сразу пресечь. Отправить Алину эту хоть куда… Подальше. Пусть бы писарем в части, а не при мне в штабе. Всё проще.
С глаз долой…
Дома Лёля, ни о чем не подозревающая. Всё такая же. Моя. Родная.
До боли знакомая.
Изученная досконально.
Не скучная, нет, не в этом дело.
Привычная.
А Алина…
Запах ее, голосок, тело молодое.
Гибкое, стройное, упругое.
Я не трогал. Просто представлял.
Один раз опомнился с женой в постели. Понял, что не с Лёлей любовью занимаюсь, я же Алину вот только что, в мыслях, и так, и эдак…
Черт возьми.
А потом у нас с ней разговор вышел по душам.
– Матвей Алексеевич, я вас люблю. Так люблю… не могу ничего с собой сделать, с ума схожу… Помогите мне!
– Как я тебе помогу? – спросил, а у самого в голове колокол низкий гудел, разрываясь – беда, Матвей, беда, беги от нее, беги…
– Отправьте меня куда-нибудь. Сделайте так, чтобы я вас не видела. Не могу больше. Не могу…
Говорила, а сама ближе двигалась, ближе… на колени ко мне упала, целовала мое лицо, слезами заливаясь…
– Дурочка, какая же ты…
Не удержался. Впился поцелуем в ее губы.
А в голове уже в набат бьют – остановись, Сафонов! Тормози! Всё потеряешь!
– Матвей, любимый мой… хочу тебя, так хочу… твоей быть хочу, ничего больше не надо, возьми меня, сделай это, я девочка, хочу, чтобы ты первый, потом – будь что будет, не важно, но сейчас…
– Нет…
– Что?
– Нет…
Голос глухим был, сиплым. Это помню. Еле сдержался. Яйца в кулак сжав.
– Почему?
– Я женат, потому что…
– Это не важно, Матвей, мне не важно! Я не претендую, я…
– Это важно мне. Если я… если я буду свободен, будешь со мной?
– Что? Как? Ты… ты бросишь ее? Но… так нельзя…
Это она так сладко пела.
Нельзя.
Я и сам знал, что нельзя…
Вот только…
Только решился самую большую ошибку в жизни совершить.
Кретин.
– Оля, я хочу развод.
И глаза моей Лёльки, потухшие, мертвые.
И осознание – это я ее убил… я…
***
Дорогие наши! Спасибо вам огромное за поддержку, за то, что остались с нами и с героями!
Мы вас очень ЛЮБИМ!!!!
Глава 14
Глава 14
Сафонов
– Оль, я хочу развод.
Произнес, и тут же мысль – что я творю?
Что я, мать вашу растак, творю?
Зачем?
Лёлькины глаза пустые, больные, глаза, из которых жизнь ушла, звезды ушли! Мои звёзды! Что я творю? Старый я дурак!
И тут же в голове голос…
– Я люблю вас, Матвей Алексеевич. Только вас, хочу, чтобы первым были вы…
И все внутренности узлом, скручивает, скручивает…
Бабка моя так в деревне белье крутила, отжимала, силища была в ее руках женских такая, что почти досуха. Она и деда на себе с фронта вынесла, выходила и потом всю жизнь его на себе таскала. Только он генералом стал, а она так и осталась простой бабой, которая в деревне белье отжимает. Хотя могла и одеться, и выйти… как королева. Но… любила по-простому, без прикрас, без пафоса.
Представил, как бы меня сейчас моя бабуля прутом ивовым хорошо по заднице отходила.
За дурь мою.
За блажь…
Захотел тела молодого. Рыцарем себя почувствовать…
Всё это в голове – какие-то мгновения, а потом я вижу, как у Лёльки глаза закатываются.
Черт…
Подхватываю на руки, тащу на кровать.
Что делать? Нашатыря у нас нет вроде. Чем в чувство привести?
Сижу как дурак, смотрю… В голову приходит только ладони растереть. Не знаю, сколько времени проходит, пара минут, дольше. Этого мне хватает.
Хватает, чтобы осознать собственную подлость.
Не ошибку.
Увы, нет.
Подлость.
Тяга к Алине не исчезает, я по-прежнему понимаю, что хочу ее, хочу окунуться в чувства этой юной девочки, попробовать. Отравиться этим ядом молодости, красоты, чистоты.
Испить из этого источника.
Познать ее.
Хочу. Очень хочу.
Но Лёля…
Лёля не заслуживает такого обмана, такого предательства.
И я могу держать себя в руках.
Я могу!
Я должен.
Мужик я, в конце концов, или не мужик?
Поэтому… усмехаюсь внутренне своей тупости, глупости, слабости.
И когда Лёля глаза открывает, говорю просто.
– Оль, прости меня. Я… Я останусь. С тобой буду. Забудь.
А она…
Не верит она.
Не верит. В глазах та же боль и пустота.
Забудь… Я могу забыть. Наверное. Но вот она? Забудет ли? Сможет?
По глазам ее вижу – нет.
НЕТ!
Поздно… поздно, батенька, ты уже выпустил джинна из бутылки, ты открыл ящик Пандоры. Всё. Прости.
Отмотать назад не получится.
Ты сказал те самые слова, после которых не может быть просто – проехали.
Или может?
Ну же, Лёля? Это же ты! Моя Лёля! Та, которая ждала!
Та, ради которой я возвращался!
И сейчас вот… подожди! Чуть-чуть подожди! И я вернусь!
Господи… о чем я? О чем я, идиот?
Это же не с войны ждать!
Не с передовой.
Не с фронта…
Это ждать, пока у мужика блажь из башки выветрится, пока он натешит свое эго, наиграется, настрадается.
Просто край.
Никогда так себя не чувствовал.
Да я никогда и не был таким.
Пустым.
Лживым.
Думающим одним местом.
Ведь… ведь это именно так!
Похоть это и блажь.
Больше ничего.
Я ведь не думал о том, как я с Алиной жить буду! Не думал, как с ней время проводить, как вместе завтракать, обедать, ужинать, говорить о чем? Как детей воспитывать. Как отдыхать. Что у нас общего?
Не думал.
Думал только о том, как ее…
Черт… паскудно как. Мерзко. Низко.
Трахать я ее хотел.
Банально трахать.
Попробовать на старости лет свежего, молодого тела.
Как будто у моей Лёли оно не такое…
Смотрю на жену, которая лежит, безразлично глядя в пустоту.
Красивая моя.
Нежная.
Верная.
Настоящая!
Которая не виновата, что мужик ее такой скотиной оказался.
Свежего мяса захотел?
А вот хрен тебе, Сафонов, а не свежее мясо!
Теперь точно не получишь.
И будешь перед Лёлькой всю оставшуюся жизнь свой грех замаливать.
Кобель недоделанный.
Казанова, блин.
Дон Жуан!
Всю жизнь замаливать.
Ночь тяжело проходит. Чувствую, что Оля может просто взять и уйти.
Боюсь этого.
Днем порываюсь домой сбежать, когда в кабинет Алина заходит.
Потерянная.
Во мне два чувства борются.
Мне хочется отправить ее вон, просто четкий приказ отдать – вышла, дверь закрыла, с глаз долой, из сердца вон.
Но в то же время вижу этот взгляд испуганный, губки дрожащие. И опять во мне рыцарь, на белом, мать его коне, рыцарь! Который должен защитить. Спасти принцессу от дракона.
Вот только знать бы, кто дракон!
– Алина, что случилось?
– Матвей Алексеевич, я… я… я не нарочно, я…
– Что, Алина?
– Ничего, просто… я случайно была у вас в доме, я не специально ходила, у меня там подруга живет, и я зашла и наткнулась на вашу жену. Вы… вы ей всё рассказали?
– Так… что ты сказала Лёле?
– Я? – Взгляд затравленный, дышит тяжело. – Я ничего ей не говорила. Она… она просто.
– Что она? Алина? Не мямли!
– Ничего… Простите, Матвей Алексеевич. Ничего… Я говорила вам, что мне ничего не нужно, только вы? Правда. Не нужно, я…
– Ничего не будет, Алина. Прости.
– Что?
– Я люблю жену.
Опускает голову. Маленькая такая. Невинная, нежная. Вижу, как плечики дрожат. Вся она дрожит, сотрясается в судороге.
– Я поняла. Я ничего. Я… простите, я пойду.
– Иди…
Она уходит. Я остаюсь.
Ненавижу себя.
За всё.
И… ее тоже ненавижу. Отраву мелкую, которая вот так меня завернула круто.
Домой прихожу – там Лёля, кажется, тоже с катушек съехавшая. Говорит про какую-то беременность Алины. А мне уже дурно от всего.
Заварил кашу, генерал!
Горшочек, блин, не вари!
Так охота хорошенько наедрениться! И не с кем.
Звоню начштаба – занят, заму своему звоню – семья, дети.
Молодцы просто. Отличники боевой и строевой подготовки!
Один я…
Как говно в проруби!
Дома сил нет оставаться.
В кабинете в себя прихожу, хороший коньяк у меня всегда наготове – как без этого?
Лимончик тоже. Нарезаю. Чуть сахаром присыпаю.
Шоколад горький ломаю.
Сибарит, твою ж…
Первые пятьдесят грамм идут тяжко, вторые – легче.
Сам себя ненавижу.
Не терплю вот так. Знаю, что хреново это, но…
Эйфория в какой-то момент накатывает.
Чувствую нежные пальчики на шее.
– Матвей… Матвеюшка мой…
– Лёля… Лёлька!
Она, сказка моя! Только она меня Матвеюшкой называла!
И запах ее! Точно ее! Духи любимые, я ей привозил…
– Девочка моя нежная, сладкая моя, жизнь моя…
– Матвей, люблю тебя, люблю…
Чувствую всё. Руки ее, губы, язык…чувствую, какая она узкая, горячая. Насаживаю, врываюсь, слышу стон, всхлип.
Вспоминаю наш первый раз. Оба неопытные, зеленые… Нет, у меня-то было уже, не совсем салага неумелый, а Лёлька – девочка, чистая…
И Алина сейчас тоже чистая… И пусть у нее будет другой, Другой опыт. Не я…
А у меня Лёля…
– Лёля, Лёлька моя, единственная моя!
Увы.
Утром понимаю – не единственная, когда вижу в кабинете растрепанную Алину. И пятна крови на брюках.
Твою ж…
– Извините, Матвей Алексеевич. Я сама хотела. Мне от вас ничего не надо.
Да уж.
Ей не надо.
А вот мамаше ее – очень даже надо.
***
Вот так, королевы наши.
Ругайте нашего генерала!
Глава 15
Глава 15
Смотрю на мать Алины, Катерина Семёновна, кажется, ее зовут. Мне не важно. Мне обращаться к ней не нужно.
Я прохожу мимо и своим ключом открываю дверь пока еще моей квартиры.
Вопрос раздела имущества я уже изучила.
Я могу рассчитывать на часть квартиры в Подмосковье, часть дома там же.
Мой муж – бывший уже почти – молодец, во всем, что касается обеспечения семьи. Всегда понимал, что это нужно. Что можно промотаться по гарнизонам и остаться на старости лет с военной ипотекой и кучей долгов, поэтому все свои возможные денежные премии, ту же ипотеку военную, уже заранее вложил.
Я понимаю, что глупо вставать в позу и говорить – ничего мне не надо.
Надо!
У меня двое детей.
Пока двое.
И я заслужила.
Но о себе как раз я думаю не в первую очередь. Мне надо, чтобы на улице не остались дочь и сын. Поэтому я связалась с военным юристом, объяснила ситуацию. Оказалось, что я далеко не единственная офицерская жена, которая после долгих лет хождения по мукам остается за бортом.
Да уж… Мужчины, мужчины… Как же вы измельчали! Что же такое у вас в голове творится, что вы можете вот так легко отказаться от всех прожитых лет! От того, что женщина для вас сделала!
Понимаю, вопрос риторический.
Да и…
Это всегда было и, наверное, всегда будет.
Везет тем женщинам, которые могут удержать мужа от подобного шага в сторону.
Или закрыть глаза.
Я не смогла.
И не могу.
Больно.
Я даже не слышу, о чем за спиной сейчас говорят мой Матвей и его так называемая “будущая теща”. Да он и не мой уже.
– Я просил не приходить, – а вот это не могу не услышать, голос повышает.
– Ты, товарищ генерал, на голос не дави, я пуганая. Я могу тебе устроить разбор полетов, так что…
– Катерина, – не оборачиваясь, повышаю голос уже я. – Отвали, а?
– Что? Что ты сказала? Ты…
Поворачиваюсь, смотрю на нее.
Сама не знаю, что находит на меня, обычно я не такая.
– Пошла вон отсюда! Это мой дом. Поняла? И будет моим! Пока ты со своей шалавой малолетней тут еще никто! И если не хочешь, чтобы я тебя с лестницы спустила и на весь гарнизон ославила – рот закрой!
– Ты…
– Я! Еще есть вопросы? Ты знаешь, защищать вас тут никто не будет! Скажи спасибо, если камнями не побьют за ваше “лядство”!
– Ты… как… ты…
– Могу! Еще как могу! Прекрасно знаешь, никто тут таких, как твоя Алина, не любит. Никто вас защищать не станет! Мне стоит только рот открыть, как вас отсюда выпрут за милую душу. Поняла меня? Пока еще тут хозяйка я. А вы… Прочь с моих глаз!
– Алина беременна! И твой муж будет отвечать!
– Это еще надо посмотреть, от кого беременна. Это раз. И потом… Мне плевать и на твою Алину, и на тебя, и на него, – киваю в сторону охреневшего от моего выступления генерала. – Я пришла за своими вещами. И знай, я его обдеру как липку! Я все заберу, что мне причитается! Тебе тут не останется ничего.
– Ты…
– Вон пошла, я сказала!
На голоса, естественно, выкатывается Нателла. Соседка сверху выглядывает.
Ну что, кино бесплатное. Я всё понимаю.
Никогда такого не устраивала.
Но всё когда-то бывает в первый раз.
Прохожу в квартиру, чувствую, как сердце колотится дико. На кухню иду.
Воду открываю, пью, прямо из крана, вода у нас чистая. потом лицо умываю, благо косметики на мне нет. В конце опускаю руки в воду.
Выдыхаю.
– Лёля… я тебе и так всё отдам. Не нужно нервничать.
– А кто сказал, что я нервничаю, Сафонов? Просто не терплю, когда всякая шваль под ногами мешается.
– Лёль…
– Не подходи. Не надо.
– Я не хочу развода. Прости меня.
– А как же Алина беременная?
– Я… я не знаю. Я… это было один раз, правда, в кабинете. Я был… я был не в себе. Я говорил уже.
– Говорил, Матвей, я помню.
– Если ты… если твой ребенок от него, я… Я как своего воспитаю.
– Зачем? Он тоже воспитает. Своего. А ты своего воспитывай. Понял? И думай в следующий раз.
– Лёль… я понимаю. Моя вина полностью, признаю. Только… скажи, есть ли у меня шанс? Через год, два, десять лет вымолить прощение? Я буду ждать и молить, сколько надо.
– Нет, Сафонов. Прости. Надо отвечать за свои поступки.
Молчит. Хмуро исподлобья смотрит. И это молчание между нами как живое. Напряженное. Ругаю себя за то, что жду. Жду с трепетом, что он скажет. Будто есть какой-то способ всё отменить, исправить, переиначить. Знаю, что нет его, этого способа, тогда почему мое сердце удар пропускает?
– И ты готова… – говорит, а голос срывается, но в глазах жажда, тяга ко мне, которую невозможно игнорировать. – Готова перечеркнуть все двадцать с гаком лет? Всю нашу жизнь?
– Готова ли я? А ты… Матвей? Ты взял и перечеркнул все эти годы из-за какой-то…
Зажмуривается, кулак сжимает, будто сами мысли ему боль причиняют, его лоб прорезают две продольные морщины. И мне нестерпимо хочется поднять руку, пальцами провести по его лбу, разгладить эти линии. И я себя ругаю за то, что во мне это желание борется с обидой, болью, отчаянием, скорбью по погибшему браку. Этот ядреный коктейль меня измучил, душу иссушил. Я вынуждена жить с ним, в нем вариться. Терпеть.
– Оль… один раз…! Один чертов раз, и то я был уверен, что это ты. Имя шептал…
– Замолчи! – сиплю, мышцы на лице натягиваются.
Зачем он снова меня мучает? Зачем повторяет из раза в раз, напоминая о той жуткой ночи в кабинете?
– Не могу. Не могу замолчать! Потому что это даже не измена в полном смысле слова! Я же думал, что это ты!
– Интересно… И часто я к тебе вот так в кабинет шастала, что тебе такая мысль в голову пришла? – иронизирую, а у самой горечь оседает на языке.
– Оля…
– Да, Матвей, скажи, часто ли я вот так, как шалава, к тебе в кабинет захаживала?
Морщится. Голову опускает.
– У меня в голове помутилось. Ты была в мыслях, только ты… а потом этот запах…
– Какой еще запах?
Зачем спрашиваю? Зачем себя мучаю? Но вопрос задан, и на него будет дан ответ.
– Духами твоими от нее пахло, мне голову сразу вскружило, думал, ты вернулась…
– Хватит. Всё. Ничего не хочу слышать. Могу только находчивости твоей девочки поаплодировать. Сама придумала или мать, не суть, умеют на чужом горбу да в рай.
– Не будет ничего, Оль, если ребенок мой… я возьму ответственность… – выдает со скорбным видом, как великомученик, – но ее рядом не будет.
– А это зачем? Она тебя хотела, пусть забирает, мне твоя жертва уже не нужна, Матвей. Я просто хочу покоя. Меня в покое оставь и встреч не ищи. Живи с последствиями своих поступков.
– А если я не могу… если без тебя жить не могу?!
– Не надо громких слов, Матвей. Я у тебя была, но ты дал слабину, генерал. Так бывает. Даже у самых сильных есть Ахиллесова пята. Вот и у тебя нашлась.
– И ты сможешь без меня? Лёль, правда сможешь? Сказка моя, душа моя, – ко мне двигается, руки тянет, – ты дай нам время, остынь, рана свежа, но потом станет легче. Это как шрам, как ранение…
Рубашку на себе расстегивает, кладет мою руку на грудь себе, на шрам возле груди, почти у самого сердца, я пытаюсь руку вырвать, но в Матвее всегда силища была недюжинная. Держит крепко, взгляды наши сцепляются, дыхание из него рвется толчками, а сердце под моей ладонью гулко бьется.
– Помнишь, как я вернулся? Как ты обнимала меня? Я ж думал, всё, конец мне, но ты меня ждала, и я ради тебя с того света выбрался. Неужели какая-то… ошибка… сильнее этого? Да быть не может! Не верю! Я же люблю тебя… Да черт… Это такое слабое слово. Ничего оно не значит. Не выражает. Я тобой живу, дышу. Я без тебя сдохну. Не убивай, Лёль, прошу, не надо… давай вместе… мы справимся!
– Не… нет!
Аккуратно руку отнимаю, сжимаю в кулак, до боли, до хруста костей.
Держусь.
Матвея люблю и ненавижу.
За предательство ненавижу и за то, что не могу разлюбить. За то, что позволяю с собой разговаривать. И просить, и умолять. Будто даю нам шанс.
Но нет. Никаких шансов. Всё. И хоть вижу по его взгляду, что он землю для меня перевернуть готов, увы, это уже не поможет. Нас уже ничего не спасет.
– Я буду вещи собирать. Не надо, Матвей, ничего больше не надо. Не унижай нас больше этими разговорами. Будь счастлив с кем-то бы то ни было и мне просто дай быть счастливой.
