Текст книги "После развода. Слепая любовь генерала (СИ)"

Автор книги: Полина Измайлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

Глава 19

Глава 19

– Не волнуйся, Оль, иди себе спокойно, развейся. Я за Надюшкой присмотрю. Она чудесная малютка. Тихая такая, ангелочек!

Киваю. И доверяю соседке, которая обещала за ребенком присмотреть, когда я решилась впервые после родов выйти из дома. Сходить на праздник.

День рождения у Сан Саныча.

Он настаивал, мол, ты должна быть, и точка. И не волнует! Так и сказал.

Не имеешь права пропустить.

День рождения не простой – юбилей.

Так что я понимала, что пойти придется. И с одной стороны, развеяться бы не помешало – я не планировала становиться отшельницей и затворницей после рождения Надюшки.

А с другой…

С другой, так мне хорошо, так уютно было в том мирке, который мы вместе с ней создали. Столько новых, ярких, незабываемых эмоций подарила мне эта крошка. Я же каждым мигом, каждой чудесной минутой наслаждалась, хоть и оказалось, что выносить и родить ребенка в моем возрасте ой какая непростая задача.

Но я справилась. Акушерки и врач меня даже похвалили.

Сказали, что держалась достойно и не пикнула.

Восстанавливалась я в целом легко, и молоко пришло быстро.

Вот только ощущения были странные: двоих детей родила, вынянчила, вырастила – а руки, которые, как говорят, “помнить” должны…

Эти руки будто бы всё забыли.

Я всё понять не могла, да что же я такая неуклюжая!

Неловкая, даже боязливая какая-то, будто опасаюсь, что я не то что-то сделаю, ребенку вред причиню.

Глупые, глупые… неестественные вроде мысли для матери двух детей, для женщины моей профессии. Опыт-то он есть, а вот…

А вот рядом нет того… кто был рядом в первые два раза.

Нет моего Матвея рядом, с которым бы могла разделить опыт материнства. Эту радость, это счастье, это безмерное количество эмоций, которое наполняло, как сосуд, доверху, а не выливалось.

Что ж, когда я это поняла, стало легче.

Рассердилась сама на себя: ну право слово, Оля, ты мать-одиночка, смирись! Но зато какое счастье, какой ты божий дар получила!

Радуйся! Забудь.

И будь счастлива!

Я и была. И есть. И буду. Это я точно знаю.

Сейчас мне, кроме радости от возни с малышкой, больше ничего и не надо. Я радуюсь своей жизни, я в ней нашла счастье. Да!

Вздрагиваю, осознав, что задумалась, провалилась в свои мысли.

Часто со мной такое стало происходить.

Одиночество диктует собственные правила. Пожалуй, и правда не помешает выйти из зоны комфорта, людей увидеть.

Платье поправляю. Вроде неплохо сидит. Грудь налилась, а вот живот быстро ушел. Я думала, будет сложнее, но мне повезло. Чувствую себя если не на все сто, то хотя бы на девяносто процентов.

– Хороша! – цокает языком Тамара, оглядывая меня, глаза ее от восторга расширяются. – И не скажешь, что мать троих детей, а недавно вообще родила!

– Спасибо, Том, – улыбаюсь от ее комплимента, волосы поправляю.

Мысль пробегает, что то, как я сейчас выгляжу – в этом приталенном темно-зеленом платье, с прической, на каблуках – может ко мне мужское внимание привлечь. А мне совсем не хочется ни с кем общаться.

Думаю, вдруг на танец пригласят? Я не хочу сближаться. Ни с кем.

– От женихов отбоя не будет! – не унимается бойкая Тамара, у которой самой поклонников хватает, хоть она и глубоко замужем и мужа любит. Но есть в ней некое кокетство, которого не отнять, и склонность к флирту.

Так что нечего удивляться, что она и мне приписывает желание познакомиться с кем-то, едва выпорхну из дома.

– Каких женихов? Скажешь тоже, Том. Много ли желающих взять мамочку с младенцем? Как там говорят, разведенка с прицепом?

– Хах! Да пусть говорят. Ерунда это всё. Если мужчина полюбит женщину, то он и ребенка ее полюбит. Ну, это если мужчина настоящий, конечно, – отпускает единственное дельное замечание, с которым я могла бы согласиться.

Мне хочется сказать, что я знала настоящего.

Знала, любила, жила с ним.

Но не помогла эта его настоящесть от похоти. От предательства.

Никак не помогла.

Так что я не верю уже в мужские достоинства. И мужчинам не верю.

Я просто хочу доченьку свою любить, нянчить, баловать.

И больше ничего.

Прощаюсь с Томой, малышку нежу в руках, целую в щечки.

Ухожу.

На празднике, организованном в санатории, многолюдно, все нарядные, красивые, речи толкают, но Сан Саныч меня примечает, как только захожу, ко мне летит, оставляет свою барышню, которую только что прижимал за пышную талию, растерянно хлопать глазами.

– Оль, как я рад тебя видеть, – распахивает объятия.

Я сторонюсь.

– Сан Саныч, нехорошо обижать вашу даму.

– Мою да… – оборачивается. – А пойдем, я вас познакомлю.

Подходим к румяной, пухлой, но симпатичной женщине. Она бросает на меня взволнованный взгляд, и мне ее настороженность понятна.

– Это моя Марина, а это наша гордость! Наша Ольга!

– Очень приятно, – улыбается Марина, в ожидании смотрит на своего кавалера, мол, что он будет делать?

А Сан Саныч, как истинный джентльмен, начинает за нами обеими ухаживать.

И как-то так получается, что быстро дает понять, кто есть кто.

Я просто друг. А она – его новая женщина, муза, пассия, свет его очей.

Он так сыплет комплиментами, что подозрительность ее сходит на нет. Мы начинаем болтать и вообще прекрасно проводим время.

– Как ты, Оль? – Сан Саныч вглядывается в лицо. Взгляд пытливый, но я чувствую в его тоне искреннюю заботу.

– Всё хорошо. Я с ребенком в основном, вот.

– И как твоя принцесса?

– Да растет, – улыбаюсь, сердце щемит от нежности, а грудь немного стягивает от прилива молока. Надо бы поторопиться. К следующему кормлению. Вернее, через одно – молоко-то я заблаговременно сцедила, чтобы Тамара могла малышку покормить.

– А ты… а как… – Сан Саныч осекается, и я понимаю, что спросить хочет, но ничего в итоге не спрашивает. Уважает мое нежелание обсуждать прошлое.

Да и что бы он мог спросить? И что бы я ответила?

Всё по-прежнему. Живу как живу. Жизнь продолжается.

Мне кажется, он хочет что-то сказать. Но не решается.

А я не собираюсь спрашивать, в чем дело.

Не говорит – значит, не так и важно.

Понимаю, возможно, про Матвея.

Я про него давно уже ничего не слышала.

Щемит, конечно. Болит еще. Но я не хочу бередить.

Не хочу!

Продолжаем еще какое-то время общаться. Тем уйма. Не наговориться нам.

Потом я их оставляю, иду поболтать и с другими коллегами, по всем соскучилась, всем есть что сказать.

Да и они спрашивают про малышку, все за меня рады, поздравляют.

Тему отца ребенка игнорируют из вежливости, никто про него ничего не спрашивает. И хорошо.

Только всё равно упоминание о нем я слышу, такое, какого совсем не ожидала.

– Генерала к нам привезли. Совсем плохой. Контузия сильная. Ослеп. Всё зовет какую-то Лёлю…

Слышу, как обсуждают пациента, и меня обдает морозом.

Сердце сжимается в груди, будто в кулак его взяли, смяли, и разжимать не хотят. Больно: в груди, в сердце, в легких. Дышать я не могу, кислорода не хватает, и не знаю, как сделать новый вдох.

Только сиплю:

– Лёлю?

Выхожу из зала на ватных ногах. К стене прислоняюсь.

“Совсем плохой. Контузия сильная. Ослеп… Лёлю”...

Хватаюсь за сердце, меня немного отпускает, отмираю.

Это же про него? Про Матвея? Но как же…

Вспоминаю, что Сан Саныч хотел что-то сказать и не сказал.

Неужели?

Иду медленно, сначала сама не понимаю куда.

Прихожу в себя уже в отделении.

Реабилитация.

Есть у нас и такое.

Мы не госпиталь, конечно. К нам везут уже тех, кому в госпитале помогли чем смогли.

Получается… Матвей здесь?

Иду в ординаторскую, знаю, что кто-то должен дежурить.

Мне нужно узнать.

Но, проходя мимо одной из палат, слышу тихое, тяжелое…

– Лёля… Лёля… Прости меня, Лёля…

Глава 20

Глава 20

Сафонов

Лёля, Лёля, Лёля… Прости меня, Лёля… Повторяю как мантру, как молитву. Еще, еще, еще, каждый день, каждую минуту, секунду.

Мне кажется, это единственная ниточка, которая еще держит.

Лёля.

Лёля, которую я потерял.

Лёля, которую я убил.

Нет, она выжила.

Я не выжил.

Тот сильный генерал, который был с ней, тот Матвей Сафонов погиб. Не смертью храбрых, увы.

Превратился в труса.

Был уничтожен.

Убит наповал сам собой.

Всё это лирика.

А если серьезно, просрал я свою жизнь. Ни за что просрал.

Была бы хоть любовь, еще можно было бы понять.

Но у кого она есть, любовь та?

Какая нормальная молодая девка будет старика любить?

Именно его, а не бабло и статус?

Не погоны генеральские?

Да, да, встречал я мужиков с такой же историей. Когда старую жену в утиль, а себе молодуху сочную. И что?

У всех одно.

Он ее трахает, а она думает о том, как успеть с него стрясти побольше, а потом его самого за женой в утиль.

Нет там любви.

Похоть с одной стороны, расчет с другой.

Сколько бы меня кто ни убеждал.

Нет.

– Ты не понимаешь, Сафонов, моя Ритуля меня любит.

– Не понимаю, да, зачем тогда твоя Ритуля передо мной жопой крутит, может, ты скажешь?

– Что? Да ты…

Да я! Вот так. Честный. Тебя бы, дурака, проучить, взять твою молодую красавицу, да наставить тебе рога выше крыши, чтобы понимал! Чтобы испытал хоть часть боли, которую жене своей принес. Да только не стоит у меня на этих молодух. Никак. Никакого желания. Да и кто я такой, чтобы других учить, когда сам так же продолбался? Санитар леса, хренов. Одинокий волк.

Да, одинокий.

Не задалась жизнь семейная.

Да и не стоило.

Женился только из-за ребенка.

Не потому, что меня теща на слабо взяла, припугнув, что заявление состряпает. Она орала, возмущалась, грозила.

Грозила, мразота, жизнь испортить сыну и дочери.

Но тут я взял ее за горло, сказав, пусть только попробует рот свой поганый раскрыть.

Вопила, что от меня никакой помощи, поддержки.

Она всё выплаты ждала на мужа погибшего, да только выяснилось, что погиб он совсем не геройски, и история была весьма грязная. Нажрался он и чуть своих товарищей под смерть не подвел. Так что жаль его не было. Что-то она получила, конечно, но минимум. Тут еще Нателла постаралась, соседка наша бывшая.

Сказала мне:

– Ты не обессудь, Матвей, но твою тещу я закопаю, и не пытайся ей помочь.

А я и не пытался.

А когда выяснилось про ребенка…

Поехал я в родной свой город. Пришел на могилу отца. Просто сидел. Прощения у него просил. Что стал не таким, каким он мечтал меня видеть.

А потом поехал в столицу.

– Я хочу служить.

– Так ты и служишь, Матвей, ты чего?

Зимин меня не понял.

– Отправляй меня куда-нибудь, туда, где погорячее.

– Хорошо подумал?

– Хорошо.

– У тебя двое детей, жена…

– Дети выросли, всё, что было, я им оставил. Жена… той, которая нужна, уже нет и не будет, а та, которая… с той развожусь.

– Матвей, подумай.

– Я думал, Олег, думал. Много…

– Не могу я тебя отправить, понимаешь? Ты же смерти ищешь! Себя подведешь под удар – ладно. А других? Ты генерал, ты сам в атаку не пойдешь…

– Что мне, погоны снять?

– Не ты их себе надевал, не тебе и снимать.

– Зимин, дай мне дело. Нет сил. Не могу я тут.

– У тебя есть дело. И ты его делаешь. Сколько посадил мразей, которые воруют? И скольких спас? Один Халк чего стоит!

– Это не мое. Я не следак, не ищейка, не адвокат.

Зимин вздохнул тяжело.

– Езжай пока, я что-нибудь придумаю.

Вызов приходит далеко не сразу.

И я помню последние слова Зимина:

– Думай о мальчишках, за чьими спинами ты стоишь.

И я думаю. Каждый, мать его, раз думаю.

О парнях, которым надо жить, которых ждут.

О Ванечке, нашем самом маленьком, хотя по размеру он тот еще детина, но признается в том, что дома девчонка любимая, а он ей еще не сказал, и вообще… Про “вообще” все всё понимают. Не было еще у Ванечки. Ни разу! Ему уже двадцать два, а он… Ничего, поедет Ванечка в отпуск, и всё будет. Только Ванечке до отпуска дожить надо, а я должен сделать всё, чтобы он дожил.

И чтобы суровый Пименов дожил, у которого жена и две дочери, а ему нужен сын.

– Дурак ты, Пименов, девки круче. Девкам воевать не надо.

– Угу, как же, – это наши “глаза”, Маруся, оператор БПЛА, любимица. Все ее охраняют. И только посмел бы кто тронуть.

– Девки у меня уже есть, Евсеев, мне бы парня.

– А у меня вот два пацана, и я так девочку хочу.

Усмехаюсь. Девочку… Девочку – это хорошо.

– А у вас, товарищ генерал, кто?

Я тут свой, не штабная крыса. Да, командую, но команда у меня есть своя, близкая. Вот эти вот пацаны и девочка. И я за них отвечаю головой и всеми остальными частями тела.

– Сын и дочь.

Кого родила моя Лёля, я не знаю.

Ничего о ней не знаю. Долго никаких вестей не получал. Одичал совсем.

– Хорошо вам. Полный комплект.

– Это точно.

– А жена? – это Маруся спрашивает. Осторожно. – Вы никому не пишете, не звоните…

– А жена у меня самая лучшая, Лёля…

Маруся передает ароматный чай. Обжигаю губы. И меня прорывает. Говорю, говорю, говорю… всё вспоминаю, с того самого первого раза в парке, когда я ее от идиотов спасал.

Все слушают замерев откровения генерала Сафонова.

Я свой. Я за званием и погонами не прячусь.

У меня тут свои задачи, и я их выполняю.

Да, я не бегаю с автоматом наперевес, хотя если надо – побегу и так.

Но я должен быть с ними. Должен пройти вот это всё сам.

После второй кружки чаю выхожу.

Небо вызвездило. Красиво.

– Товарищ генерал, а ваша Лёля, она… жива?

– Она жива. Я умер…

Это правда.

Для нее – да.

Это я тогда еще на свадьбе у генерала Миронова увидел.

Всё у нее хорошо.

Только меня нет.

И не будет уже.

Не примет.

Да и я не приду, наверное.

Зачем бередить?

Лучше…

Лучше как-нибудь так. Смертью храбрых.

Но так не получается.

Всё равно в голове строчки Симоновские.

“Жди меня, и я вернусь, не желай добра, всем, кто знает наизусть, что забыть пора… пусть поверят сын и мать в то, что нет меня, пусть друзья устанут ждать, сядут у огня…”

Заговоренный наш генерал!

Так про меня говорят.

Я и сам чувствую – заговоренный.

И совсем не думаю о том, что что-то может случиться в столице. В Москве.

Но и тут… заговор работает.

Взрывное устройство под днищем моего авто срабатывает на стоянке.

Это мне потом рассказывает Зимин.

Меня волной выбрасывает на парковку, и это мне жизнь спасает.

Только зачем мне такая жизнь?

Контузия. Компрессионный перелом позвоночника. Черепно-мозговая. Переломы рук, ног.

Я не овощ. Не труп.

Мне надо как-то с этим жить.

Никому я не нужен.

Детям просил не сообщать. Жене…

– Нет у меня жены, Зимин.

– А Лёля? Ольга?

– Нет. мы в разводе. У нее ребенок грудной. Зачем я ей?

– Матвей…

– Не смей, Зимин. Не смей ей сообщать. Ты же знаешь, что она примчится. Взвалит на себя этот груз. Будет ухаживать, пытаться меня поднять. Зачем? Пусть живет своей жизнью. Счастливо.

Я не хочу быть обузой ей.

Не имею права.

– И в санаторий к ней меня не отправляйте. Пожалуйста.

Меня везут в другое место.

Реабилитация, которая мне не нужна, но отказаться не могу.

Заставляют. Зимин, Зверев, Миронов.

Сговорились.

Врачи говорят, шансы есть, надо лечить, работать. Даже зрение можно вернуть.

Но я не хочу.

Я умереть хочу.

Только… только перед концом я хочу увидеть… нет, почувствовать ее.

Лёлю.

Услышать, что она меня простила…

– Лёля… Лёля…

Говорят, у слепых чуткий слух. Но это у тех, кто слеп от рождения. У меня пока еще не сильно лучше стал. И всё-таки я слышу, как открывается дверь.

– Кто здесь?

Глава 21

Глава 21

Я молчу. Просто смотрю. Стараясь не дышать даже.

Я не хочу, чтобы он узнал.

Почему-то я знаю, что будет, если он поймет.

Он…

Он прогонит меня. Делаю шаг, еще…

Застываю.

– Кто здесь?

За спиной шум, дверь я не закрыла, поворачиваюсь, вижу входящую медсестру с капельницей, она смотрит на меня удивленно, а я поднимаю руку к губам, смотрю, умоляя молчать.

Она кивает, понимающе…

– Я тут, товарищ генерал, я. Ваша медсестра. Капельницу будем ставить.

– Зачем?

– Витаминчики, вы же знаете? У нас только витаминчики. Реабилитация.

– Зачем мне она?

– А вот затем… Чтобы эта ваша Лёля, которую вы всё зовете, пришла, увидела, какой вы красавчик у нас, да?

Она поворачивается, смотрит на меня, мы узнаем друг друга. Всё-таки я проработала до декрета долго, почти со всем персоналом санатория успела познакомиться, пусть и шапочно. Ну, конечно, имя мое могли знать. А вот историю мою… Я не афишировала, да и Сан Саныч сплетни не приветствовал, так что… Но по глазам медицинской сестры я понимаю – она догадалась.

Может, соединила в голове имя Ольга и Лёля… Может, что-то другое.

Кивает мне еще раз, но продолжает работать.

– Давайте, товарищ генерал, руку вашу.

– Может, не надо?

– Опять капризничаете? Доктора позову.

– Доктор сегодня отмечает.

– Есть такое дело. Все отмечают.

– Совсем все?

– Ну, не совсем, я же с вами вот… И не выпить.

– Иди, сестра, выпей, что ты со мной возишься? Я… отработанный материал.

Слушаю его, а у самой сердце сжимается.

Что с ним произошло? Как? Когда?

Я же ничего не знаю!

Ничего!

Вспоминаю, как раньше сны свои вещие видела.

Роюсь в памяти…

Нет. Не было ничего.

Не было.

Словно отрезало.

Возможно, и так.

Отрезал меня Матвей от себя. А меня от него. И всё…

Заговоренный мой.

Как же это так с ним случилось? Почему?

Стою, пошатываюсь, с ноги на ногу переминаюсь, еле дышу.

– Сестра.

– Что?

– Ты тут одна?

– Одна, а что?

– Дверь открыта?

– Открыта. Сквозняк? Я закрою.

– Нет, мне показалось.

– Что показалось, Матвей Алексеевич?

– Кто-то есть тут.

– Нет никого.

– Если есть, скажи, чтобы ушла. Не надо ей тут.

– Да кому? Нет никого!

– Нет. Вот и ладно, если нет. Жалеть меня не стоит. Всё, что хотел – получил. Сам виноват.

– Не надо так говорить, милок, не надо. Жизнь – она такая… Сначала ударит, а потом по головке погладит.

– Она меня долго гладила. А я… не ценил ни хрена, поэтому… Всё заслуженно.

– Ну, а если заслуженно, значит, терпи, неси свой крест и веруй…

Матвей молчит.

А я чувствую, что щеки мокрые.

Заслуженно…

Нет, я не считаю, что это заслуженно.

Никто не заслуживает такой боли.

Вижу обожженные руки. Шрамы на лице. Глаза открыты, но он не видит.

И так у меня сжимается сердце, так мне больно, что не могу я это выдержать…

Выхожу из палаты тихо, стараясь не шуметь.

Рот кулаком закрываю.

Иду по коридору, сама не знаю куда, заворачиваю за угол в самом конце, там закуток небольшой, перед бельевой комнатой.

Прислоняюсь к стене и вою. Вою…

Слезы градом. Ноги не держат. По стене вниз падаю.

– Матвей… господи… Матвей! Что же это… Господи…

Руками лицо закрываю. Кулак закусываю, чтобы не громко. Чтобы, не дай бог, не услышал он. Не понял. Хоть я и далеко, но… слух у него сейчас обострен.

Господи, господи, господи…

Что же это?

Почему?

Почему я ничего не знаю?

Почему мне никто ничего не сказал?

Почему детям не сообщили? Как же так? Как же?

Не знаю, сколько я там сижу. Понимаю, что нужно выйти.

Мне надо найти Сан Саныча, надо всё узнать.

Но у него праздник…

Кто еще может помочь? Лида уже давно не работает. Альбина… Это не ее отделение, и вряд ли она в курсе.

Кто?

– Ольга… вы же Ольга? – слышу голос той самой сестры. – Давайте я вам помогу… А я всё гадала, что же за Лёля такая. Пойдем… Пойдем, накапаю тебе валерьяночки, пойдем… Ты что, не знала?

Этот вопрос она задает мне уже в сестринской.

В этом отделении реабилитации почти как в госпитале всё.

Сижу на диванчике, сжимаю в руке чашку.

– Выпей, выпей… это безобидное.

– Я… ребенка кормлю, грудью…

– Ох… его ребенок-то?

Киваю.

Почему-то так просто признаться.

А ведь я не особенно распространялась, кто отец.

– Ой, лышенько… Да как же… А почему он говорит, что нет жены? Я думала… Ох, да что и думать.

– Мы в разводе.

– Давно?

Плечами пожимаю. Есть уже год, наверное, даже больше.

Я уже и родила, и малышке моей уже три месяца.

Давно это или недавно?

Не настолько давно, чтобы всё забылось.

И так давно, чтобы бывшая уже не знала о том, что происходит в жизни когда-то так близкого мужчины.

Почему я не знаю?

Почему не знают дети?

Это он так хотел? Он?

– Расскажите о нем. Как это произошло? Там?

Сестра плечами пожимает.

– Я же точно не знаю. В карте не написано. Говорят, подорвался. Вам бы с доктором поговорить.

– Я… поговорю… конечно… да… Спасибо вам. И…

– Вы приходите, Лёля. Пожалуйста… Вы же сами медик, вы понимаете? Что там между вами, я не знаю, но… Мучается он так! Не от ран, понимаете. Не от ран. Хотя раны серьезные и не встает он. Но это не от ран…

Я знаю от чего.

Знаю.

Только вот… разве всё это сейчас имеет значение?

– У него… у него вторая жена… молодая, – шепчу, хотя знаю, давно у него нет никакой жены. Тогда по телефону сам сказал, да и дочь говорила.

Я просто не хотела слышать и слушать.

Я хотела жить дальше.

Не ворошить.

Чтобы не болело.

Но только… теперь как быть?

Как жить?

Встаю. Сестра мне салфетку дает, лицо протереть. В зеркало смотрюсь, на стене висящее – тушь поплыла. Надо себя в порядок привести. Где-то там в зале сумку я свою бросила. Там телефон. Тамара могла звонить, как там моя Надежда.

Надежда…

Прощаюсь с сестрой, быстро иду по коридору. Боюсь услышать снова его голос.

Иду в зал, где праздник, сумку хватаю, нет пропущенных. Тома пишет – всё хорошо, малышка поела и спит.

От сердца отлегло. Теперь надо думать, что дальше.

Сан Саныч с Мариной своей танцует. Подхожу к ним.

– Можно? Извините.

– Ольга? Ты…

– Почему ты мне не сказал?

Санин сразу всё понимает.

– Пойдем в кабинет, Оль… Разговор сложный.

– Почему мне никто ничего не сказал?

– Тихо, тихо, Оль… спокойно. Не надо. Тебе бы выпить, да ты кормящая у нас.

Пойдем…

Он подхватывает меня за талию, ноги не слушаются, слезы снова глаза застилают. До кабинета далеко, главный меня почти на себе тащит.

А я повторяю как пластинка заезженная, почему, почему, почему…

– Оль, это он так хотел. Он ведь даже не знает, что это наш санаторий, понимаешь? Ему не сказали. Его Зимин сюда определил, потому что тут лучшая реабилитация, и строго-настрого мне сказал не говорить место. Для твоего Матвея это ведомственный, военный санаторий “Дубрава”, который, чтоб ты понимала, километрах в пятистах от нас.

– Почему?

– Оль, вы разведены. У тебя ребенок. Он разведен, у него никого…

– У него двое старших, между прочим.

– Да, это я знаю, я о другом.

– Всё это не важно. Что с ним? Какие прогнозы?

– Его машину подорвали. В Подмосковье. Следствие идет. След ведет сама знаешь куда. Он там последние девять месяцев провел.

Всхлипываю, закрываю рот рукой.

Сан Саныч платок подает.

– Когда? – один вопрос задаю.

– Да вот… месяца три как.

– Три? – потрясенно смотрю на Сан Саныча. – Как три? Когда точно? Дату скажи?

Замираю, застываю в шоке, потому что Санин называет дату. Число.

День рождения моей дочери Надежды.

– Двадцать пятого апреля.