Текст книги "После развода. Слепая любовь генерала (СИ)"
Автор книги: Полина Измайлова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)
Глава 34
Любит…
Я знаю.
Только…
Горечь разливается внутри.
Что же это за любовь такая, когда…
– Не надо, Матвей…
Тихо говорю, еле слышно.
Не надо.
Не могу.
Больно очень.
Смотрю на него и… Нет сил.
Думала, смогу. Думала, справлюсь.
Ведь я же всё для него делала!
С того момента, как услышала на празднике про слепого парализованного, который Лёлю зовет!
Всё для него!
Почему?
Потому что любила?
Люблю?
Не могу.
Смотрю на него, а перед глазами его девица, мне в лицо смеющаяся, его мать, гарнизонные кумушки, которые всю нашу жизнь на молекулы и атомы разложили.
И я.
Та, которая была уверена в своем мужчине, в его любви, в своей семье.
Которая жила, думая, что за стеной. За каменной. За мужем. Именно за!
Под надежной охраной его любви.
А вот она любовь… Рассыпалась. Как лепестки засохших роз осыпаются вниз унылыми, желтыми монетками.
– Лёля… Лёлечка…
– Не надо… – выдыхаю, чувствуя, как всё сжимается внутри. Как подкатывает к горлу, глаза наполняются слезами.
Не хочу плакать.
При нем не хочу.
И не буду.
Отстраняюсь, голову встряхивая, смеюсь.
– Пошли гулять, генерал, дите ждет!
Меняю настроение.
Меняю ритм.
Не надо.
Не надо ко мне с нежностями.
Не надо думать, что я так просто всё простила и забыла. Нет, генерал, нет.
Извини.
Я тебя на ноги поставила. Воскресила, можно сказать, а дальше…
Дальше давай сам.
Рули своей жизнью.
С малышкой видеться я разрешу.
Даже запишу отцом, если захочет.
Пока-то у меня в свидетельстве прочерк стоит.
Нет отца у нас. Нет.
Молчит Сафонов.
Понимает. Да.
Пусть понимает.
Выходим на улицу. Матвей так на коляску смотрит.
– На, вези. Только аккуратно.
– Я аккуратно, Лёль, я же помню, как надо.
– Я не об этом. Ты сам аккуратно. Тебе кажется, что ты герой, на ноги встал и побежал, а тут дело такое.
– Я стараюсь, Лёль…
– Давай палочку. Коляска будет как опора. Вокруг дома пойдем, еще можно в сквер, тут рядом, там дорога прямая.
– Давай в сквер, как скажешь, Лёля.
Это его “Лёля” каждый раз ножом по сердцу.
Я ведь очень хорошо помню то его ледяное – Оля…
Когда развод просил.
Стоп, нет. Не буду вспоминать.
Не хочу.
Идем молча. Надюшка сначала немного капризничает, но Матвею удается ее быстро укачать.
– Помнишь, как у нас Вика не засыпала?
– И ты катал ее на машине, потому что по-другому она не спала… Конечно помню.
Ему пришлось тогда больше месяца колесить по полночи по городку, иначе дочь вообще не засыпала.
– Потом днем меня вырубало, один раз на построении стоя уснул. Начальник штаба что-то спрашивает, а я храплю…
Мы смеемся, хотя тогда было не смешно от слова совсем.
Повезло, что командир полка у Матвея тогда был тоже молодой отец, дал ему трое суток отгула, типа увольнения, сказал – иди проспись нормально.
Он днем спал, а ночью всё равно возить! Узнали об этом сослуживцы, решили дежурство установить. Неделю у нас были разные водители.
А потом Вика как-то раз – и стала спать сама.
Просто вырубилась в автолюльке, не успели мы ее вынести. Поставили люльку у открытого балкона, она полночи там продрыхла, а мы… мы лежали обнявшись, целовались, ласкали друг друга… изголодавшиеся за это время. Нет бы спать!
Воспоминания не остановить, одно цепляет другое, потом третье, пятое, десятое… С детьми так всегда, тебе кажется, ты уже все истории перебрала, а он говорит – а ты помнишь? И вспоминается что-то новое.
Проходит примерно час. Замечаю, что дышит Матвей тяжело.
– Домой пора. Ты… ты бы вызвал машину.
– Машину?
– В санаторий.
Он мрачнеет.
– Я думал тебе помочь, искупать, спать уложить.
– Ты устал.
– Я не устал, Лёль.
– Я вижу, еле на ногах стоишь, сейчас сама Сан Санычу наберу.
– Не надо. Я уеду. Только…
– Что?
– Разрешишь мне вернуться? Завтра?
– Я не буду запрещать видеть дочь, Матвей. Да и другие дети, уверена, захотят тебя увидеть. И матери твоей сообщить надо, она же считает, что ты в Москве, Вика ей звонила.
– Я знаю… Лёль…
– У нас с утра массаж, товарищ генерал, так что… отдыхайте.
– Хорошо. Давай я хоть с коляской тебе в подъезде помогу.
– Не стоит, я справлюсь.
– Лёль, я не совсем уж инвалид, правда.
– Уже не совсем, Матвей. Но в твоем случае уже и еще очень близко, понимаешь? Тебе активности такие пока не на пользу. Давай ты встанешь на ноги получше. А там уже будем смотреть, что и как.
– Есть, товарищ генерал.
Усмехается он, а я вспоминаю, как раньше я отвечала, что я не товарищ генерал, а товарищ жена генерала.
Теперь так ответить я не могу.
– Вызывай машину, я подожду.
– Ты устала уже, иди домой, я один постою.
Пожимаю плечами.
– Я подожду лучше. Мне так спокойнее.
– Боишься, что меня украдут, Лёль?
Он шутит и тут же становится серьезным, поняв, что шутка не в масть.
– Извини.
– Маруся эта ваша такая забавная. – Почему-то вспоминаю. – Я думала, она в тебя влюблена.
– Неужели? С чего бы это? Молоденькая, красивая…
И снова он закусывает губу, ухмыляется, головой качая.
– Знаешь, я раньше думал, вот будут у меня генеральские погоны, буду я взрослым, седым, умудренным опытом. Будет всё в жизни стабильно. Правильно. Семья. Армия. Ты… Я понимаю, что ты меня не простишь, Лёль… Но если бы ты знала, как я сам себя не прощаю! Если бы знала…
Мне нечего ответить.
Он сам всё понимает.
Я молчу.
Подъезжает служебная машина из санатория. Из нее внезапно выходит сам Богданов, главный врач госпиталя, тот самый, что был на консилиуме.
– Сафонов! Ну ты даешь, конечно, товарищ генерал.
– Да я помаленьку, Богдан Александрович.
– Помаленьку! Молодец! Я только, понимаешь, отвернулся, а ты… И куда только персонал санатория смотрит. – Он смеется, смотрит на меня.
А я даже улыбнуться не могу.
Мне не до смеха.
Не до улыбок.
Я снова в статусе брошенной жены.
Преданной.
Прощаюсь сухо. Захожу в подъезд. Коляску с трудом поднимаю, руки не слушаются, по щекам слезы.
Я ведь могла сказать ему – останься. И он бы остался. С радостью, с удовольствием.
Счастлив бы был, что остается!
И был бы у меня снова муж – генерал.
И дом – полная чаша.
И любовь.
И всё как раньше.
Только…
Только я всё время боялась бы того, что однажды он опять скажет мне…
– Оль, я хочу развод.
Глава 35
Люблю золотую осень. Кружащиеся листья. Голубое небо, которое кажется таким низким, но при этом таким глубоким. Летающую в воздухе паутинку. Аромат прелой травы. Тыквы, которые, кажется, повсюду. Антоновку, которую вкусно есть с солью. Так меня когда-то научил Матвей.
Матвей.
Он уехал.
Вылечился, встал на ноги, с глазами еще не всё было до конца хорошо, пришлось заказывать специальные очки даже. Но доктора сказали, что даже в его возрасте это еще поправимо.
Его вызвали в министерство.
Он хотел, чтобы я поехала с ним.
– Куда?
– В Москву, Лёль…
– Что я там не видела?
– Лёль, ну… ты пойми, для малышки это перспективы.
– Когда у тебя были старшие дети и тебе предлагали преподавать в Академии, ты отказался. А ведь это тоже были перспективы.
Он промолчал. Губы поджал.
– Извини.
– Обращайся.
– Если меня опять отправят туда…
– Матвей, это твоя жизнь. Твоя работа.
– А ты моя…
Он осекся. Его кто? Бывшая жена? Мать его детей? Да, это верно, но…
Но я всего лишь мать детей.
Ей и останусь.
– Скажи, что я тебе нужен. Скажи, что ты… через три года, пять, десять…
– Матвей, ты же знаешь, что я не могу ничего тебе сказать.
– Лёля…
– Я не хочу врать ни тебе, ни себе, Матвей. Себе в меньшей степени.
– Я понял. Просто знай, что я тебя люблю.
И снова мне нечего сказать.
Люблю…
– Что ж ты так мужика мучаешь? Да что ты жилы-то из него тянешь? Ох, Ольга, какая же ты… – Нателла приехала в гости в сентябре. Матвей еще был в санатории.
– Да, вот такая.
– Он же… Он же не живет, понимаешь? Он дышит тобой! А ты…
– А я нет, понимаешь?
– Врешь ты всё! Сама извелась! Небось, ревешь в подушку! Молодая же баба! Тебе мужик нужен. Секс! В нашем возрасте… Это дети сопливые двадцатилетние думают, что после сорока секса нет, а после сорока секс только начинается! Ты знаешь, мой… Ревнивый стал! Я ж это… почти закрутила с одним майором. Представляешь? Он меня на пятнадцать лет моложе! Он на меня смотрел как на богиню! Что творил!
– Нателла, уволь… не хочу…
– Ладно тебе! Мы, милфы, в самой поре сейчас! На нас знаешь какой спрос! Или… Или ты знаешь, Лёль? Ох…
Я усмехнулась.
Мне ли не знать!
Как будто вокруг меня майоры не вьются. Еще как. Только… в санатории-то они ж почти все “холостые”, в кавычках. И не понимают, что след от кольца массажистка не только видит, но и чувствует.
А причиной семейных скандалов и адюльтеров я точно не хочу становиться. Да и вообще.
Смотреть ни на кого не могу.
Не надо мне это.
Не надо и всё!
И Матвея тоже не надо.
Не могу я.
Точка.
Не хочу.
Тема закрыта.
Уехал он в октябре. В самом начале.
Бабье лето пришло рано и радовало нас долго.
Словно пыталось нам что-то сказать.
Что-то важное.
Может, то, что жить надо сегодняшним днем, здесь и сейчас? Не тратить время на пустяки и глупости?
Эти слова мне говорит мать Матвея.
Она приезжает, когда он еще тут, последние дни. Всё еще надеется убедить меня поехать с ним.
– Лёль… ты позволишь маме прийти? Она хотела увидеть Надю.
– Да, конечно. Скажи когда, я что-нибудь приготовлю, она любила наши пельмени.
Любила, да, критиковала вечно, но трескала так, что за ушами трещало.
– Можем вместе приготовить, как раньше, – говорит он тихо.
– Не стоит, – спокойно отвечаю я.
Постоянно думаю – что, если он сорвется? Не выдержит? Заорет на меня, скажет, что невозможно так жить? И что?
Значит, пусть живет по-другому, а меня всё устраивает.
Его никто не держит.
Но Матвей не кричит.
Терпит.
Смотрит…
Его мать приезжает. Прощения просит. Мне, если честно, до ее прощения как… Плевать мне, в общем. Но я слушаю.
– И его прости. Мучается ведь.
Усмехаюсь, конечно, страдает, как же…
– Пойми, Ольга, время идет. Сколько его осталось? Думай. Он один раз чуть не ушел. Насовсем. А если опять? Потом ведь будешь локти кусать. Не трать время зря. Люби, пока любится.
Хочу ответить – мои локти, захочу и искусаю, а про любовь…
Поздно про нее.
Поздно.
Хотя бывают моменты – хоть волком вой.
Наверное, я давно бы не выдержала, если бы не те болезненные воспоминания.
И сны.
Мне снова стали сниться сны.
Только не вещие.
Сны о прошлом.
Сны о том, как мой муж меня предает.
И его смеющаяся красавица Алина.
Ее, кстати, всё-таки посадили за мошенничество! Жена того майора постаралась. Молодец. Защищала свою семью, свое счастье.
Мать Алины, Катерина Семёновна тоже сидит. Проворовалась в магазине, куда устроилась работать. Решила, что так кредиты закроет. А закрыли ее. Квартиру, которую им Матвей сдуру оставил, они тоже профукали.
Довольная Нателла удовлетворенно резюмировала – бог, он всё видит!
– Я всегда говорила, справедливость есть! И две эти “ляди” свое получат. Вот и получили.
Получили, да.
Только вот… если честно… Счастья мне это не вернуло.
Не могу я через себя переступить. Никак.
На ноябрьские к нам с Надюшкой приезжает Вика. Какая-то очень загадочная.
– Мам… а я, кажется, замуж выхожу.
– Кажется? Это как?
– Ой, мам… он мне предложение сделал. А я… в общем, я сказала “да”, но только вот когда свадьба – не знаю.
– Погоди, кто предложение сделал? И как это – не знаешь?
– Ой… мамуль…
Оказывается, моя красавица уже пару месяцев встречается с сыном ректора!
– Ничего себе. Золотая молодежь?
– Мам, ну я, вообще-то, тоже… Золотая. Папа – генерал! Мама…
– Мама – массажистка, ты хоть не говори никому сразу!
– А я не стыжусь! И вообще… Ты не просто массажистка, ты заведующая отделением физиотерапевтических процедур.
О, да… Должность мне выбил товарищ генерал. Два генерала. Мой и Богданов.
То есть… не мой. Матвей. Сан Саныч был не против, наоборот, двумя руками “за”. Он побаивался Матвея, как оказалось. Матвей его за меня еще несколько раз прессовал! А я и не знала.
Ревнивый. Только вот… Поздно всё. Поздно.
– Мам, мой Тимур сказал, что надо немного подождать со свадьбой, но…
– Но спать с тобой он начал уже сейчас, да?
Вика густо краснеет.
– Нет, мам, я пока… в общем, я сказала пока нет и решила с тобой посоветоваться. Как бы ты поступила?
– Я бы нафиг его послала. Раз жениться не может, значит женилка еще не выросла. Вот и всё.
– Мам, но я его люблю и… вокруг него столько девиц!
– А вокруг тебя столько парней! Цени себя.
– Мам… а если я сама хочу, понимаешь? Хочу! Вот ты… ты ценишь себя, да? Отца прогнала. Правильно вроде, заслужил. Но ты себя со стороны видела? У тебя взгляд… Прости, мам, как у собаки побитой, понимаешь? Ты раньше горела! Цвела! Жила! А сейчас…
– Я и сейчас горю и живу и цвету.
– Мам, ну ты же любишь отца!
– А если не люблю?
– Что?
Вика садится резко, смотрит, глазами хлопает.
– Как, мам?
– Так.
Опускаю голову, глаза закрываю.
– Перегорело всё, знаешь. Не хочу ничего. Мне казалось, я всё отдам, лишь бы он на ноги встал, лишь бы выжил. Он выжил, встал. Увидел. А я… У меня постоянно перед глазами тот наш разговор. Те его слова – Оля, я хочу развод.
И всё… Всё опускается. Да и… Мне сейчас сорок три, совсем скоро сорок четыре. Жить мне есть где. Машину вот купила. Надюшка растет, ей тут хорошо, свежий воздух, и климат тут у нас мягкий. Речка, озеро, лес… Ягоды летом. Может, дачку потом прикуплю. Буду в огороде копаться.
– Мам… ты что? Ты… ты же хоронишь себя заживо? Ну… хорошо, если не папа, ну вокруг мужчин много, ты красавица у меня, ты же… ты как модель выглядишь! Знаешь, сейчас модно, когда модели ну…
– Старые?
– Мам, ну какая ты старая, ты что?
– Ладно, дочь, не старая. Молодость, говорят, продлили? Так что…Кто его знает, может… пару лет пройдет, встречу какого залетного прЫнца…
– Мамуля… я же только рада буду! Кстати! У Тимура отец холостяк, между прочим, очень интересный мужчина!
– Смотри, не переключись на папочку!
– Ой, мам, скажешь!
– Вообще, думай, девочка моя, это твоя жизнь. Думай.
– Спасибо тебе, мам.
– За что?
– За то, что ты у меня такая… Настоящая. Лёшка-то, братец, звонит? Приехал бы!
– Звонит каждый день. Всё хорошо. Учится, работает. Всё по плану, как говорит. С отцом даже виделся и не поругался.
– Это прогресс.
– Точно.
Заканчиваем разговор. Укладываемся спать.
Вика в гостиной, я с Надюшей в нашей спальне.
Уснуть не могу долго.
А потом… То ли сон, то ли явь… Как будто кто-то под окнами ходит. Только вот у меня тут этаж не маленький. А вроде как первый. Шебуршатся. И говорят не по-нашему как будто.
Я хочу закричать, спугнуть, но словно меня кто-то за горло держит. Сжимает. Крика нет, только сип.
Застываю. Вижу фигуру, высокую, широкоплечую, знакомую до боли.
Матвей?
Он. В каком-то кабинете. На стене портрет президента. Кабинет такой основательный, богатый. Я его могу рассмотреть в деталях. Одна деталь запоминается. Число на календаре, который на пресс-папье стоит. Восемь одиннадцать.
Восемь одиннадцать. Восьмое ноября? А сегодня только пятое…
Снова сказать ему что-то хочу и не могу!
И вдруг слышу, как Надюша кричит, так громко, резко! Матвей поворачивается, делает шаг, и в этот момент в комнату что-то влетает. А дальше – огонь. Всё в огне! Полыхает… И он в огне. Весь…
И тут уже я крик сдержать не могу.
Просыпаюсь от своего крика, рядом рыдает Надя, Вика влетает к нам.
– Мамочка, что? Что случилось?
А я понимаю, что случилось.
Вещий сон.
И мне нужно сообщить Матвею.
Его телефон молчит.
И я не могу придумать ничего лучше.
– Я поеду туда. К нему.
– Мам, а как же? Надя… работа? А я…
– Хочешь, поехали вместе. Надюшку я возьму.
– Мам, у меня учеба же.
– Прости, дочь. Я должна, понимаешь?
– Да, мам, конечно. тебе надо поехать! Обязательно надо!
И я еду. Утренним поездом до Москвы. В столицу он прибывает вечером. Беру такси. Адрес я знаю.
Телефон Матвея оживает, когда до его дома остается минут пятнадцать пути.
– Лёля? Ты чего так поздно?
– Ты дома?
– Да.
– Тогда встречай нас, товарищ генерал.
– Что? Как? Вы где?
– В такси. По МКАДу едем, так что если ты там не один, то…
– Я один. Один.
Он стоит на пороге дома. Непонимающе смотрит.
Таксист достает из багажника коляску, Матвей кидается помогать.
Смотрит на меня.
– Лёля…
– Пойдем в дом, холодно, и мы устали, надо Надю искупать, покормить, уложить, она в дороге капризничала.
Надюша забывает о капризах, тянет ручонки, агукает так счастливо.
– Узнала, папку, узнала…
Проходим в дом, я вижу, что Матвей всё еще не в себе, не верит в то, что мы рядом.
– Лёль… вы… вы надолго?
– А что, даже чаем не угостишь? – усмехаюсь, вспоминая “бородатый” анекдот про тещу.
– Скорее, запру в подвале и не выпущу.
– Не надо в подвале.
– Лёль, я серьезно.
– Я тоже, Матвей. Сон я видела. Сон…
Глава 36
Рассказываю сбивчиво, после того как устроила Надюшку – искупала, покормила, уложила.
Как она радовалась отцу! Узнала, сразу ручки потянула и не хотела отпускать. Поэтому он был с нами. И в ванной, и в спальне, пока я кормила.
Я думала, пока ехала, как ее устроить, решила, что с ней буду спать на кровати, подушками обложу, а Матвей нас почти с порога привел в детскую.
Просторную, светлую, с розовой кроваткой принцессы, с отдельной ванной, в которой и маленькая ванночка тоже была.
У меня сердце сжалось.
Значит, готовился к тому, что мы…
– Нравится? – спросил тихо, я кивнула.
– Да, очень красиво, спасибо.
– Тебе спасибо.
– За что?
– За нее. За меня. За всё, Лёль…
Спасибо говорит, а у меня в голове столько всего.
И сон этот.
И слова…
Слова, которые все вокруг говорят.
Любишь же ты его… любишь…
Смотрю сейчас и понимаю – люблю.
Не могу, больно так, словно кислотой мое сердце заливают!
Больно.
Горько.
Обидно.
Страшно.
Но я люблю его, черт возьми, люблю!
Почему я должна из-за какой-то… из-за какой-то малолетней шалавы, возомнившей себя роковой разлучницей, страдать всю оставшуюся жизнь?
Да плевать мне!
Плевать!
Захочет еще раз на кого-то посмотреть?
Пусть попробует!
Я ему глазищи эти его синие выцарапаю!
Или нет, не буду я руки марать. Не стоит оно того. Если опять, то… Значит, судьба мне такая быть преданной.
– Лёля… Лёль… Я больше никогда. Я… не смогу никого, кроме тебя.
– Один раз смог.
– Знаю. Мне этого раза на сотню жизней вперед хватило. Ты моя, слышишь? Только ты моя. И всё. Единственная. Неповторимая. Что бы ни было. Даже если ты скажешь мне, что никогда… я всё равно твой.
– А если не скажу?
Надюшка спит счастливая в новой кроватке, во сне улыбается.
А мы сидим рядом, прямо на полу, на пушистом ковре.
– Лёля…
Смотрю на него, и вспоминаю свой сон.
Как в огне он горит. Как я смотрю на это и умираю от боли.
Не хочу больше умирать.
Жить хочу.
Жить и любить.
И будь что будет.
Поэтому я тянусь к нему сама.
Обнимаю, прижимаюсь к его телу, сильному телу, которое я так хорошо знаю и помню. Каждую клеточку, каждую мышцу, каждый мускул…
– Лёля…
– Поцелуй меня, генерал, поцелуй… как раньше…
– Лёлька…
И он целует. Жадно. Голодно так. А у меня слезы на глазах.
Мой он.
Мой!
Весь мой!
И мне плевать на прошлое, на всё плевать.
Мы заслужили быть счастливыми.
И он, и я.
И пусть он оступился, да, пусть… пусть предал. Это тоже бывает.
И это тоже надо пройти.
И Господь любит и прощает не только праведников, но и грешников. А если уж Бог прощает, то как могу я не простить…
Люблю его. Сильно люблю.
И мне так хорошо!
Отрываюсь от его губ и смеюсь тихонько…
– Ты что?
– Это от счастья…
– Ласточка моя… Любимая моя… Моя…
– Тут малышка же…
– Он спит…
– Проснется…
– Не проснется, ты же покормила? И потом, кровать закрыта, она не увидит…
Уговаривает меня. А сам уже раздевает.
– Или, хочешь, пойдем в мою спальню.
– Нет, не хочу никуда идти, здесь хочу, скорее…Тебя хочу…
И мы любим друг друга прямо на полу, на ковре.
Остро, одержимо, страстно, сладко…
Очень быстро, потому что так скучали наши тела!
И наши души…
И потом сразу…
– Подожди ты… без защиты… Опять…
– Думаешь, второй раз в ту же воронку снаряд?
– Матвей, смотри…
– Я смотрю. Парня мне еще родишь.
– Сумасшедший.
– Люблю тебя просто очень сильно, слышишь?
– Чувствую… Так сразу? Так бывает?
– С тобой у меня всё бывает. Всё. Любимая моя, единственная моя.
Любимая, единственная, родная, нежная, ласточка, счастье мое, любовь моя…
Он шепчет, а я таю.
Слушаю.
Верю…
Люблю.
Сгораю вместе с ним и воскресаю…
Сгораю.
Нет! Стоп, я должна…
– Матвей, сон…
– Сейчас, малышка, сейчас… потом, потом твой сон, всё потом. Сейчас хочу тебя. Любить хочу. За все эти годы… Не налюблюсь, наверное, никогда. Любимая моя. Лёля… Лёлечка… Лёлюшка моя…
Это правда очень долго.
Очень нежно.
Потом снова быстро, одержимо, как в первый раз, ненасытно, до боли.
И уже потом, когда мы лежим потные, горячие, счастливые, он спрашивает:
– Что за сон-то был, Лёль?
Сон был страшный, такой страшный, что я прижимаюсь к нему, оторваться не могу, сердце как сумасшедшее колотится.
Опять вижу его в огне!
Да как же? Он же горел уже, неужели мало?
Не хочу опять.
Не отдам его. Никому не отдам!
Ни девицам алчным малолетним, ни костлявой, ни черту, ни дьяволу. Никому.
Рассказываю сон, Матвей хмурится, слушает внимательно.
Он мне верит.
Всегда верил.
И знал, что если я говорю – надо послушать.
– Говоришь, восьмое число там было?
– Восьмое.
– И кабинет помнишь?
– Смутно. Вроде низкий этаж, портрет президента. Пресс-папье малахитовое.
– Малахитовое, говоришь… Так… Сейчас… Надю можно будет оставить?
– Как? С кем?
– С надежным человеком.
– Ее же кормить?
– Ну, часа за три управимся? Не хочу ее тащить никуда.
– Я не знаю… Что за человек надежный?
– Маруся, ты видела ее…
Маруся… Вспоминаю трогательную девочку, которая меня просила любить генерала.
– Наверное, можно, молоко я сцежу, и прикорм есть.
– Хорошо, Маруське как раз полезно.
– Полезно?
– Угу, замуж выскочила и малыша ждет, вроде второй месяц пока только.
– Хорошо.
– Хорошо будет, когда у их папки контракт закончится и он вернется. А еще лучше, когда всё там закончится и вернутся все. С победой.
– Вернутся, обязательно.
Утром мы заходим в кабинет Зимина. И я сразу головой качаю.
– Нет, Матвей, не здесь.
Надюшка с Марусей, а мы на служебной генеральской машине едем в закрытое место.
Зимин слушает мой рассказ.
– Да уж… Везет тебе, Сафонов. И всем нам. Значит, говорите, портрет и малахитовый набор на столе? Пойдемте.
Мы выходим, недолго петляем по коридорам, Зимин останавливается перед одной из дверей, открывает, я захожу, и сразу по глазам бьет вспышка – как будто взрыв, и я понимаю, что это должно быть здесь.
– Да. Это… это…
– Спокойно, Ольга Викторовна. Мы теперь знаем место и время. Только…
– Что?
– Только непонятно, откуда это узнали те, кто готовит это… Мероприятие. Что ж… Теперь нам всем надо крепко подумать. И молчать. Для всех – ничего не изменилось. Как там в кино было?
– Время и место операции изменить нельзя, товарищ генерал, – мрачно произносит мой Матвей.
– Верно, товарищ генерал. Значит, будем думать. А вы… езжайте домой, к малышке вашей. Отдыхайте. И… Может, вечером к нам? Эвелина моя как раз хотела сделать пельмени, вот и повод. С малышкой приходите, соседи же.
– Хорошо, Олег, будем стараться.
Вечером мы действительно идем в гости к Зиминым, а Марусю с собой берем, а там уже собирается целый набор генералов.
– Как флеш-рояль – шутит Маруся.
– Нет, флеш-рояль – это разные карты, от туза до десятки, а тут одни тузы. Это каре, – отвечает ей Матвей.
Зимин, Фролов, Булатов, Миронов и мой Матвей. Больше чем каре.
– А Сафонов у нас, получается, джокер. Никто ведь не знает, что у него жена – Ванга.
– Я не Ванга, – смущаюсь, не очень довольна сравнением, – но мои сны…
– Сбываются, мы знаем, Ольга. Не только твой Матвей был там в две тысячи восьмом.
Мужчины уходят в кабинет хозяина дома. Мы собираемся в гостиной.
С детьми все: и Эва Зимина, и Лена Фролова, и Геля Булатова, у Лидушки близнецы. Опытом делимся и между собой, и с Марусей.
Потом ко мне подсаживается Лида, обнимаемся.
– Я рада за тебя.
– Рада?
– Светишься вся. Оль, скажи… всё же хорошо у вас? А то… Мой Халк говорит, на Матвея смотреть страшно, почернел весь.
– Ничего, теперь краснеть будет.
– Краснеть?
– Ну да, теперь же все ваши его будут стебать бессонными ночами.
– А они будут, ночи бессонные? – спрашивает Лида.
– Да куда ж от них денешься!
Мы смеемся, я смахиваю слезу. Это от счастья.
Теперь бы еще сделать так, чтобы мой сон… чтобы он не сбылся.
Но это уже не в моих руках.
На календаре восьмое.
С утра сердце не на месте.
Матвей собирается на службу.
– Не ходи, останься дома, прошу.
– Не могу, Лёль. Я вернусь. Не бойся. Вот… сделаем всё как надо, поймаем этих мразей, и я вернусь.
Он не солгал.
Он возвращается.
Они все возвращаются, когда их очень, очень ждешь.
Поэтому… надо ждать, девочки, ждать и верить.
“Как я выжил, будем знать
Только мы с тобой,
– Просто ты умела ждать,
Как никто другой”...
