Текст книги "После развода. Слепая любовь генерала (СИ)"
Автор книги: Полина Измайлова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)
Глава 10
– Мам, это правда, про папу?
Цепенею. Вот оно. Вот он тот момент, которого я боялась.
Ведь подозревала, что дочь в курсе. Интересно, кто уже донес?
– Что ты слышала? – спрашиваю ровно, за своей стойкостью пряча дрожь.
Спокойно разбираю продукты под внимательным взором дочки.
– Мама… перестань. Давай поговорим.
– Хорошо, давай.
– Мам… мамочка, ты как?
Как я? Что ей сказать? Что тут вообще надо говорить?
– Викуль…
– Мама! – Она подходит, берет меня за руки. – Надо что-то делать.
– Что ты слышала?
– Мам, тебе не надо знать…
– А думаешь, я не знаю? Тогда как она сама… она…
– Что?
– Она сама сюда приходила, – говорю, сглотнув.
У дочки глаза расширяются, она резко отпускает мои руки и начинает по кухне ходить, руку ко лбу прикладывает и сквозь зубы ругает ту девку на все лады.
– Паскуда… тварь… Откуда только такие берутся? Дрянь…
– Вик…
Прикрываю глаза. Мне тяжело это слышать. Тяжело наблюдать, как ребенок проходит вместе со мной уже пройденные круги ада. Страдает вместе со мной. Потому что кому-то захотелось тепленького местечка, а кому-то – молодого, красивого, сочного тела…
– Мам! Надо что-то делать! В конце концов, пойти к руководству. Пусть они проведут с папой беседу, пусть…
Слезы наворачиваются – и у меня, и у нее, раскрываю дочке объятия, а она в них падает, как в детстве, ее плечи начинают содрогаться, а мое намокает от влаги. Мы плачем обе, чувствуя, как рушится наш мир, разлетается на осколки.
И все эти меры, о которых говорит Вика, в сущности, бесполезны.
Простое сотрясание воздуха.
Да! Конечно, мне хочется, чтобы Матвею голову поставили на место!
Да только я понимаю, что ничем это не поможет.
Разве что он в семью вернется, ради сохранения приличий, а на деле будет мечтать о своей юной прелестнице. Не хочу я этого, не хочу. Это меня унизит. Пусть будет с ней… прежнего отношения, доверия всё равно уже не вернуть.
Чувства не выключить, как кран с водой. Не перекрыть их. Не уничтожить.
И что мне делать с моими, я не знаю, не имею ни малейшего понятия.
– Мамочка, прости…
Дочка отстраняется, шмыгая носом, вытирает слезы, опухшая, губы дрожат.
– Я пришла не за этим, мама. Я хочу сказать, что нам надо бороться.
– Не надо, Вик, – говорю твердо, – я не буду унижать себя этой, как ты говоришь, борьбой. Пусть… пусть они будут счастливы.
– Что ты такое говоришь? Как счастливы? А не жирно ей будет, сучке малолетней? Надо ее проучить, чтобы знала свое место!
– И папу проучишь?
– Проучу. Перестану с ним общаться. Скажу, что он для меня умер.
Ее слова ударяют в грудь тараном. Я не думала, что это будет так больно.
В своем горе не осознала, что рушится не только наша пара с Матвеем. Вся семья рушится. Все связи рвутся. Дочь, которая обожала отца, которая всегда ему доверяла, любила, теперь готова встать на мою сторону и отказаться от него.
Готова ли я принять ее дар? Или это жертва?
– Вик… не надо…
– Что, не надо? Пожалеть его? Пусть видит, к чему приводят его действия. Он думал, просто так уйдет к ней – и ничего ему не будет?
– Речь не о том, чтобы его пожалеть, речь о тебе. Ты готова отречься от отца?
– А зачем мне такой отец? Для меня он будто Родину предал, мама. Это как госизмена. Он преступник, и должен быть наказан!
Смотрю на дочь.
Боевая она у меня, истинная дочь своего отца, сильная, стойкая.
И она готова стоять за меня горой.
И в какой-то степени я с ней согласна: человек с таким званием должен оправдывать честь своего мундира. Выполнять свои задачи – да. Но и блюсти честь и достоинство. А не унижать свою семью гульками налево. У всех на виду. Позоря жену и дочь. Заставляя нас стыдливо опускать глаза, ведь его измена и нас запачкала. А мы ни в чем не виноваты!
– Вик, я не знаю, что тебе сказать.
– Мамочка, а ты не говори, давай приготовим салат, ты же купила авокадо?
– Да, моя хорошая, я всё купила.
Продукты разгружаем, моем овощи, я достаю праздничную салатницу, вместе режем салат, готовим мясо.
Дочь включает колонку, играет что-то современное, зажигательное, она подтанцовывает, и я с ней вместе. Аромат креветок и говядины наполняет кухню. Сразу становится уютнее, теплее, что ли…
Настроение улучшается – как хорошо, что дочь рядом!
Вот бы представить, что всё как прежде.
Не было измены, не было предательства, не было молодой наглой девки, которая хвасталась своим будущим ребенком и требовала меня освободить ей место…
Моя злость направлена на нее, и тут же саму обуревает негодование: почему в случае измены всегда обвиняют любовницу?
Да, она влезает в чужую семью, заведомо зная, что заходит на чужую территорию. Но ведь у нее нет никаких обязательств, она свободна и вправе делать что угодно. А вот тот человек, который связан узами брака, он должен пресечь любые поползновения в свою сторону, на корню задавить зарождающиеся отношения, чтобы ничего не случилось.
А Матвей… он этого не сделал… он позволил…
Виноват больше он, чем она, но я всё равно не могу на нее не злиться.
– Мама, я всё же поговорю с ней, – выдает Вика, доедая салат, – сделаю ей внушение. И… к матери ее пойду. Если она еще ничего не знает, то пусть от меня узнает, что из себя представляет ее дочь. Может… может, она ее увезет куда-то, и всё будет снова нормально…
– Не надо никуда ходить, Вика.
– Мам… я не могу это так оставить! Я ее на весь городок ославлю, шалаву! Пусть ее увольняют. И нигде она работу не найдет, и вообще…
Поворачиваюсь к Вике, догадка меня осеняет…
– Подожди… так ты не знаешь?
– Что не знаю?
– Вик, она же… она ребенка ждет.
*******
Вот такой вот не простой разговор с дочуркой. Но она хоть адекватная, не из тех, кто мать обвиняет!
Глава 11
Глава 11
Лучше бы я не говорила.
Дочь замкнулась в себе. Наш прекрасный обед пошел насмарку.
Я вижу, как слезы катятся по ее лицу, и ничего не могу сделать.
И самое обидное, что я себя чувствую виноватой! Себя!
Это я не смогла мужа удержать!
Я не смогла сделать так, чтобы у него даже мысли не возникло идти налево!
Я оказалась той женой, от которой гуляют.
Невыносимо.
Понимаю, что не должна винить себя, но виню.
– Мам… за что он так с тобой, а?
Плечами пожимаю.
– Дочь, так бывает.
– Не бывает, мам! Ну, не бывает! Не у такой пары, как ваша! Вы же… вы примером для нас с братом были всегда! Ваша любовь, ваша верность! Сколько вы пережили…
– Всё когда-то заканчивается…
– Мам, ну что ты такое говоришь? Ну, мам? Я не знаю… я убью ее, просто вот возьму и…
– Вик… а что ее-то? Ну, понятно, она хвостом перед отцом крутила, тело молодое выставляла напоказ, но так ведь она-то клятв никаких не давала?
– Мам, ну что ты говоришь?
– То. Она могла хоть голой перед ним выступать. Он должен был держаться, понимаешь, он!
Не успеваю договорить, слышу шум отворяющейся двери.
Сердце ходуном ходит.
Голова кружится.
Сейчас вот совсем не время ему с дочкой видеться.
Но… что поделать?
Хорошо еще сын в Москве… Не представляю, что было бы с Алексеем, он вообще мой мальчик, всегда был больше мамин, чем папин, хотя никакой “маминой корзиночкой” его называть нельзя. Но всё-таки.
Смотрю на дочь, которая губу закусывает, злые слезы вытирает.
– Не надо, Вик, пожалуйста.
– Нет уж, мам…
– Вика, я прошу, ради меня!
– Мам!
– О… девочки… как вкусно пахнет у вас.
– А что, там, откуда ты пришел, не так вкусно пахнет, товарищ генерал? – Дочь встает за стул, смотрит с вызовом.
– Вика…
– Я, пап, двадцать лет Вика! Ну, хорошо, что Алиной не назвал.
– Всё ясно… – голову опускает, а я…
Мне почему-то так жалко его!
Дурак!
Ой, дурак!
Натворил делов… Как теперь расхлебывать?
Я-то… я, может, прощу и отпущу, катись на четыре стороны. А дети?
– Мне пройти хоть в свой пока еще дом можно?
– Почему пока еще? Дом твой, это нас, небось, твоя молодуха попросит на выход. Квартира-то служебная…
– Дочь, не надо так…
– А как надо, пап? Как надо? Как ты мог, ты…
Она не выдерживает. Слезы градом, на лице гримаса отчаяния.
– Я же так тебя любила, пап! Я же… боготворила тебя! Ты образец был, всего! Чести, достоинства, мудрости, силы… Я мужа себе такого же искала, хотела… Выбирала, выбирала, а с тобой никто и рядом не стоял!
– Вика… – Голос у Матвея хриплый, севший, и сам он… таким помятым выглядит… Что ж… ночевки в кабинете, видать, не слишком удобные? Что у них там было? Потрахушки на диване? Если видели, как Алина ненаглядная из его кабинета выпорхнула?
Выпорхнула… Значит… было?
Ой, дура ты, Лёля, дура! Наивно верила в то, что ничего не было, да?
А все говорят, что было.
Все знают.
А ты…
А мне всё равно.
Пусть было, пусть.
Пусть уходит. Пусть катится. Пусть будет счастлив!
Я проживу как-нибудь.
Ничего… что тут мне уже осталось? Скоро сорок пять, баба ягодка опять, там внуки пойдут, буду нянчить.
Проживу без мужика.
Без любви…
Без мужика-то бы я, быть может, и не осталась бы.
Вот только…
Не могу я так.
Как наши девчонки в отделении говорят, те, кто помоложе, мол, для себя, “для здоровья”. Разве это может быть просто “для здоровья”?
Нет… Никак…
– Ладно, мам, я пойду.
– Ты не поела ничего.
– Кусок в горло не лезет.
– С собой забери.
– Не надо…
– Забери, я положу.
– Ну, хорошо…
– Вика… – Матвей снова обращается к дочери, но она его игнорирует, обнимает меня. Шепчет на ухо:
– Я мамочка, тебя очень люблю! Держись! Помни, что я у тебя есть!
– Спасибо, родная, спасибо…
Нахожу контейнеры для еды, у меня их всегда с запасом, и Матвею с собой часто готовлю, и сама иногда беру, и дети, когда приезжают – им тоже с собой что-то передаешь. Накладываю салат, мясо.
Обидно, что почти не посидели с дочкой.
Я же и о ее жизни хотела поговорить, вроде бы у нее там парень наметился какой-то, обещала рассказать, и вот…
Вика уходит, дверь закрываю.
Накрывает меня опять.
Боль такая по всему телу. Словно я растворяюсь, рассыпаюсь, как замок из песка, меня словно по жизни развеивает, как по ветру.
В никуда…
В пустоту.
Неожиданно на плечи ложатся знакомые сильные руки.
Захватывают, прижимая к груди, пытаюсь вырваться, но тщетно.
– Лёля… Лёлька… прости меня, старого дурака, прости… не было там ничего и нет. И не будет! Так, блажь, дурь… не знаю… Седина, мать ее ети, в бороду!
– Пусти, пусти, Матвей, не надо!
– Надо… Надо, Лёля… если бы ты знала, как мне надо! Я… я же всё… я всё решил! Простишь меня или нет, но я только твоим буду. Не готов по-другому, понимаешь? Не хочу!
– Она ребенка ждет!
– Она тебя обманула, не было у нас ничего!
– Она сегодня из твоего кабинета вышла, Сафонов, ее видели, уже весь городок знает.
– Лёль… ничего не было, клянусь, я тебя… только с тобой, понимаешь! Напился я, всю ночь в бреду – ты, ты, ты… Ну прости меня, сдурковал, с кем не бывает…
– С верными, Матвей, не бывает. С настоящими.
– А я тебе не настоящий?
Он резко меня разворачивает, глаза яростью горят, решимостью, дергает меня на себя, сильнее прижимая, голову опускает.
Он высокий у меня, почти на голову выше, мне всегда нравилось, что он такой большой, я по сравнению с ним кроха, и широкий в плечах, раскачанный, в зал постоянно ходит, форму держит. Вот и клюют всякие на эту форму.
– Пусти… – говорю осипшим голосом, а он… в губы впивается, хватает меня, тащит на кровать. Я вырываюсь. Царапаю его, кусать пытаюсь, не представляю, что сейчас будет.
Страшно мне, страшно, что он может взять вот так… силой!
Но тело… тело плавится от знакомых рук, от аромата, телу всё равно, что он там вычудил, тело любви его хочет, оно к любви привычно, ему надо. Оно словно в агонии бьется, требуя у меня – возьми, возьми от него всё, пусть в последний раз, но сделай это! Пожалуйста, сделай, пожалуйста, Матвей, боже…
Не понимаю, что сама, как в бреду, повторяю эти слова, еще и еще, прошу, хочу, горю…
Чувствую его везде. Так привычно и так по-новому! Жадно, с какой-то сумасшедшей потребностью друг в друге. Точно чувствуя, что это в последний раз! Что, как сегодня, больше не будет никогда. Дико, по-животному страстно, остро, цепляясь друг за друга в каком-то безумии оргазменной агонии.
Никогда, кажется, он не был таким неистовым. И я ему под стать.
Я тоже такой не была. Жданой, жаждущей, берущей свое, дикой, как тигрица. Страстной, открытой, принимающей всё то, что он мне дает.
Любящей!
Из последних сил любящей…
Понимающей где-то на окраине сознания, что это всё. Финал.
Моя лебединая песня.
Гимн любви…
Я помню, как слушала с нашей преподавательницей по английскому и французскому в школе пластинку Эдит Пиаф… Как давно это было, но я помню…
Le ciel bleu sur nous peut s'effrondrer
Et la terre peut bien s'écrouler
Peu m'importe si tu m'aimes
Je me fous du monde entier
Tant que l'amour inondera mes matins
Tant que mon corps frémira sous tes mains
Peu m'importent les problèmes
Mon amour, puisque tu m'aimes…
Такие невероятно точные, верные слова:
Пусть разверзнется небо над нами,
Пусть исчезнет земля под ногами –
Ничего. Ведь когда меня любят,
Мне весь мир безразличен будет.
Мне любовь весь мой день освещает,
Я в объятьях твоих замираю,
Все проблемы и беды терпимы,
Пока ты меня любишь, любимый…
Именно так. Пока ты меня любишь, любимый… Пока любишь…
Но он уже не любит. Я это знаю.
И я не могу с этим жить.
Кричу, плачу, в какой-то невероятной феерии финала, раскрываюсь, отдаюсь, тело выгибая, к нему ближе, к нему, навсегда, в последний раз, никогда…
– Любимая, Лёля… Любимая моя… Моя единственная, слышишь? Ты, только ты, больше никого, никогда… Ты одна…
Одна.
Утром, когда он еще спит, тихо выкатываю чемодан, заказываю такси, уезжаю.
Так надо. Надо мне. Пишу дочери, прошу не беспокоиться и дать мне время. Неделю, или две. Беру с нее слово, что она не сделает ничего дурного ни отцу, ни его пассии. Сыну пишу, что улетела отдыхать.
И на самом деле лечу. Лечу на Байкал. Давно мечтала, а тут и билет был последний, недорогой.
Две недели живу там. Беру экскурсии, наслаждаюсь природой. Учусь медитации, знакомлюсь с новыми людьми, провожу время весело, даже на дискотеку хожу, танцую, комплименты получаю от мужчин, и мне не зазорно это. Живу на полную катушку.
Почему-то мысль в голове постоянно – как в последний раз, Лёля, как в последний.
Наверное. Решаю остаться еще на недельку, с работой всё уладила, отпуск у меня большой, решила выбрать дни, которые не выбрала.
А к финалу третьей недели узнаю то, что полностью переворачивает мою жизнь.
****************************
Дорогие наши читатели! Роман уходит в подписку! Надеюсь, вы последуете за нами дальше, чтобы узнать, чем закончится история! Обещаем, что будет очень эмоционально! Ваши Элен и Полина)
Глава 12
Глава 12
Я жду ребенка.
Это…
Я даже не могу описать весь спектр моих эмоций.
Это нереальное чудо для меня.
Подарок судьбы. Волшебство. Благословение божие!
Когда узнала – первым делом пошла в храм, встала на колени перед Богородицей и плакала, плакала, умоляла помочь мне, дать сил, дать мудрости.
Мудрость и силы мне были нужны.
Я ведь не просто так собрала вещи и уехала в то утро.
Я получила сообщение. От подруги дочери. Фото, видео. Она и мой Матвей, мой генерал, в его кабинете.
Она голая на нем скачет, а он… он очень даже не против.
Увидела это, побежала в ванную, живот скручивало спазмами, выплеснула всю мою боль и отвращение.
Он был с ней! Он!
В кабинете!
А потом ничтоже сумняшеся ко мне пришел.
И со мной…
Господи, как это омерзительно, гнусно, подло.
Никогда не думала, что Матвей станет таким, сможет вот так.
Седина в бороду?
Да нет. Это что-то другое.
Распущенность, вседозволенность, разврат, похоть, низость.
По нарастающей.
Если бы не это фото и видео – я бы не ушла.
Я бы нашла в себе силы его выслушать. Понять, простить.
Да, да, именно простить.
Потому что, по моему мнению, прощения заслуживает каждый человек.
Я понимаю, что Матвей мог оступиться.
Всё понимаю.
И реально я могла бы понять его, принять.
Особенно после этой ночи.
Ночи, когда я чувствовала его любовь, его потребность во мне, его страсть.
Он снова и снова боготворил мое тело.
Любил меня!
Жаждал! Был готов на всё.
Я это чувствовала и знала.
А утром открыла телефон.
Возможно, надо было всё удалить не глядя. Не обращать внимания.
Возможно, надо было разбудить Матвея, ткнуть ему в лицо это, надавать по мордасам и… И оставить себе.
Пусть бы эта молодая сучка подавилась бы. Да?
Нателла мне говорила, что так и надо.
А я не смогла.
Поэтому тихо уехала.
Телефон выключила.
Просто старалась как-то жить.
А потом…
Малыш!
В моем возрасте!
После всего, что я пережила!
Надо было что-то решать.
Сообщить Сафонову? А заслуживает ли Матвей после всего эту информацию? Достоин ли знать, что у меня будет ребенок?
Понимаю, что не хочу, чтобы он знал. По крайней мере пока. Пока я не буду убеждена, что моему малышу ничего не угрожает.
Пока я не буду спокойна за своего ребенка.
Мне нужно поменять свою жизнь. Всё поменять.
Списываюсь со знакомыми, мне находят вакансию в военном санатории, массажист нужен взрослый, опыт у меня есть, поэтому я с радостью соглашаюсь.
Санаторий находится в нашем же военном округе, но на приличном расстоянии от городка, в котором я жила с Матвеем.
Значит, пересекаться со знакомыми не буду, а дочка приезжать сможет, может, не так часто, но всё-таки.
Собираюсь с силами и пишу Матвею. Мне нужен развод.
От него сообщение получаю довольно сухое – подавай.
Вот так просто заканчивается наш брак.
Я не плачу. Мне нельзя.
Только положительные эмоции.
Устраиваюсь в городе, совсем рядом от санатория. Снимаю небольшую квартиру. Обещают дать служебное жилье, но пока нужно подождать. А мне хорошо и так, снимаю у пожилой дамы, которая переехала к дочери. Квартира чистая, уютная, мебель добротная, я только покупаю свой текстиль – шторы, полотенца на кухню и в ванную, постельное белье, подушки, коврики.
Деньги у меня, к счастью, имеются.
Конечно, думаю о том, что нужна финансовая подушка.
К тому времени, когда я не смогу работать.
Но о том, чтобы обратиться к Матвею, рассказать ему – не может быть и речи.
Я знаю, что его Алина и в самом деле беременна.
Это шок.
Просто двойной шок.
И то, что он обманывал. И то, что она, оказывается, сказала правду.
Мне больно.
Но я стараюсь не думать об этом.
Просто вычеркнула всё это из своей жизни.
Да, совсем удалить не получится. Всё-таки было много хорошего, и у нас с Матвеем двое детей…
Кстати, ни дочь, ни сын не встали на сторону отца.
Они со мной.
Хотя я прошу их не прекращать с ним общение.
В конце концов, он просто оказался слабаком, что его за это, убивать?
Нет, просто убирать из своей жизни предателей.
Разведут нас, по всем прикидкам, быстро, правда, мне всё-таки приходится вернуться, приехать за вещами.
Общаться с Матвеем желания нет, но вещи забрать из квартиры я должна.
Желательно зайти тогда, когда квартира будет пуста.
Пишу ему, сообщаю о визите, благо, живот еще не заметен, его в принципе нет.
Матвей предлагает встретить меня на вокзале.
Я отказываюсь – это ни к чему.
Жалею, что в свое время отказалась от личного автомобиля, водить я умею, но как-то особенно некуда было ездить, городки военные, как правило, не слишком большие, всё пешком, для дальних поездок был служебный автомобиль мужа или его личный. А вот сейчас бы мне машина не помешала.
Ну, может, стоит присмотреться и взять кредит – подумаю.
На вокзале только хочу договориться с таксистом, как меня окликает знакомый голос.
– Лёля?
Зачем приехал! Просила же!
– Лёля, привет.
– Я не просила приезжать. Ты нарушаешь мое личное пространство.
– Что? Ты серьезно?
– Вполне. Я хочу забрать вещи. На суде, если нет претензий, я ведь могу не присутствовать?
– А если у меня есть претензии? – Его взгляд такой… Такой из прошлого времени, манкий, жадный, чувственный.
А мне это не надо.
Спаси и сохрани!
– Ты серьезно? Какие? – спрашиваю с вызовом.
– Я не хочу развода, Лёля. Я люблю тебя.
Смотрю на него. Мне сложно понять, что у Матвея в голове, о чем он думает.
Как он может говорить о любви после всего?
– А когда малолетку в своем кабинете трахал, тоже думал о любви ко мне?
– Лёль… я был пьян. Я думал, что это ты пришла. Я… я имя твое повторял.
– И это тебя оправдывает?
– Нет.
– А теперь она ждет ребенка, да?
– Лёль…
– Ответь, генерал! Будь ты мужиком!
Опускает голову. Кивает.
Господи…
Я знала это, знала, и всё равно… так дико больно слышать!
– Поздравляю, Матвей. Станешь папой. Ты же так хотел…
– Лёля, давай поговорим нормально, не так, не на вокзале, пожалуйста!
Головой качаю.
– Нет, Матвей. Не о чем говорить. У тебя любовница беременна, а я… – Губу закусываю, выдыхаю, понимая, что от следующих слов зависит мое будущее… – Я встретила мужчину, Матвей, прости… У нас тоже всё серьезно.
– Мужчину? Ты… ты с ума сошла? Ты моя жена!
– Однако тебе это не помешало, да? Вот и мне тоже…
– Лёля… это правда? – Вижу, как он в лице меняется, сразу как-то бледнеет, даже, скорее, становится серым, складки у носа углубляются. Глаза словно теряют блеск, выключаются. Словно разом потухли.
Что сказать?
Что это неправда? Что я ни с кем не была?
И что это изменит?
Он с другой!
Он! Сам! С другой!
А я одна.
– Надеюсь, твоя Алина не у нас в квартире? Я смогу собрать вещи спокойно?
– Алина не живет со мной.
– Интересно, почему?
– Потому.
Пожимаю плечами.
– Дело ваше.
– Лёля!
Он хватает меня за локоть, дергает на себя.
– Лёля…
– Пусти меня, генерал. Просто отпусти.
– Лёля, хочешь, на колени встану? Перед всеми буду тебя умолять!
– Не нужно. Ты знаешь, я этого не люблю. Показуха.
– Лёль…
– Не нужно, Матвей, правда. Давай поедем домой, у меня не так много времени, хочу собрать всё по максимуму.
Зубами скрипит, но открывает дверь машины.
Едем. У меня в горле ком. Всё как раньше. Я. Он. Машина…
Раньше мы часто ездили вдвоем, могли остановиться в лесу и…
Не успеваю договорить, он сворачивает с трассы в узкую колею, видимо, грибниками накатанную, сердце ухает в пятки.
– Что ты делаешь? Прекрати! Матвей!
Тормозит, глушит двигатель, срывает с себя ремень, с меня, обнимает порывисто, на себя тащит, а я упираюсь.
– Пусти, пусти, идиот, не трогай!
– Лёля, ты моя, моя, понимаешь? Моя! Хочу тебя, до одури, до сумасшествия, хочу, люблю! Одну тебя. Только тебя! Прости меня, дурака старого! Прости! Вернись! Умоляю. Без тебя ничего не хочу, не могу, я…
Чувствую его руки на теле, как он подбирается к самому сокровенному, пытаясь стащить с меня спортивные брюки, в которых я приехала. В ужасе представляю, что сейчас может быть и… не выдерживаю.
– Пусти, мне нельзя! Я… я ребенка жду!
– Что?... – мгновенно выпускает. – От него?
Я за язык не тянула, он сам сказал.
Просто тихо киваю.
Он возвращает меня на место, сам садится. Дышит тяжело.
Потом заводит машину, выезжает на трассу.
Молча.
Тормозит у подъезда, дверь мне открывает, выхожу из машины, игнорируя его руку.
К квартире поднимаемся, и тут нас ждет сюрприз.
– Доброе утро, товарищ генерал, что же вы это будущую тещу заставляете ждать?
