Текст книги "После развода. Слепая любовь генерала (СИ)"
Автор книги: Полина Измайлова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)
Глава 27
Глава 27
Выхожу из палаты, чувствуя, как всё дрожит внутри.
Я назвала имя дочери. Нашей дочери.
Сказала – Надежда, а он… Он улыбнулся, ответил, что имя очень красивое. И всё.
Почему-то я думала, что он сразу поймет. Узнает.
А он…
Матвей молчал до конца процедуры. Только зубы стискивал иногда, когда мне приходилось давить на точки, и я знала, что ему больно.
В конце попрощался обычно.
– До свидания, Лариса, спасибо.
– До свидания, Матвей Алексеевич.
– Когда же вы уже по имени меня звать будете?
– Не положено по имени, товарищ генерал.
Иду по коридору в своих мыслях.
Наверное, прав Сан Саныч, пора раскрывать карты. Дольше скрываться просто глупо.
– Ольга? Вы… вы ведь Ольга, не Лариса?
Смотрю на девушку, которая была в палате Матвея. Симпатичная, милая, какая-то… простая, своя. Маруся… Что связывает ее с моим генералом? Они были вместе там? Но как? Почему? Кем она была? Помощницей, как Алина тут? И… много чем помогала?
Ругаю себя за пошлые и подлые мысли. Но спокойной оставаться не получается.
– Ольга… я узнала вас.
– Узнали? – удивленно бровь поднимаю. Откуда она меня могла знать?
– Фотография. У генерала всегда была ваша фотография. Он смотрел на вас. Разговаривал. Письма даже писал. Только… не отправлял. Складывал у себя.
Не отправлял, значит…
Интересно.
Зачем писать жене, которую бросил?
– Извините, мне надо идти. Меня ждут.
– Вы его любите?
– Кого? – Странный вопрос, да и ответ тоже странный. Всё же ясно.
– Матвея… Алексеевича.
– Простите, а вам какое дело?
– Мне есть дело. Потому что я…
– Вы его любите, да? Молодая, горячая, страстная. У вас всё впереди, вы можете ему всю свою жизнь посвятить? А я кто? Бывшая жена, к тому же брошенная бывшая.
– Вы не понимаете…
– И не пойму. Никогда не пойму, зачем цепляться к чужим мужикам? Свободных нет? Или просто нравится забирать чужое?
– Я не… не забираю…
– А что вы делаете? Зачем приехали? Зачем пришли? Почему сейчас, когда стало ясно, что Сафонов на ноги встанет? И даже сможет видеть, скорее всего? Сейчас пришли! Не месяц назад. Не два. Не три. Сейчас. А знаете что… А я вам его не отдам! Ясно? Хватит! Разбросалась уже один раз. Теперь – баста. Пусть травмированный, больной, зато мой! Сама на ноги поставлю, сама буду пользоваться. А для вас… пожалуйста, выбирайте. Контингент у нас в санатории разный. Мужчины есть на любой вкус. От лейтенантов до генералов. И холостых прилично. Не обязательно мордой в грязь падать.
– Значит, вы его любите…
– Я себя люблю, ясно? Себя. И своих детей! И это мой мужчина! Мой! Наш! И… да, его я люблю тоже, слышите! Люблю! Люблю! Люблю!
Губы дрожат, сердце сбоит, трясусь вся, глаза застилают слезы, а она…
Она поступает совершенно неожиданно.
Кидается ко мне, обнимает, и ревет, навзрыд ревет!
– Лёля! Дорогая, Лёля! Любите его, пожалуста! Любите, слышите? Вы не представляете, как я рада! Как мы все будем рады! Все наши ребята! Пацаны! Ванька… он тоже ранен, но выкарабкается, и Пименов, дядя Саша, и Евсеев Вовка, и Санчо, и Толик Вайшнер, и Рус, и Петька Савченко, всё, много, всех не назову. Вся наша банда, то есть… бригада, наше отделение, которое с ним, понимаете? Бойцы все простые, и с ним, вернее, он с нами, он же… Матвей Алексеич, он же нам как батя был, понимаете? Отец! Даже тем, кто по возрасту не сильно ушел. Он нас спасал, всегда, говорил, что заговоренный. Что его Лёля его любимая, вы то есть… вы заговорили. И с ним ничего не случится. Значит, и с нами. Мы все за него, понимаете, все… И я… Мы не могли раньше приехать, мы же там! И кто отпустит? А я, после ранения тоже. Попросилась, чтобы меня сюда… Чтобы увидеть. Потому что мы все… мы молились все. Мы всё время о нем думали, помнили. И… то, что вы тут с ним…
Господи…
Слушаю ее, обнимаю, и сама реву… Тоже реву, остановиться не могу.
и слушать всё это и больно и… такая гордость за моего мужа! Да, за мужа, чтобы там ни было! За то, что вот так его уважают, и любят… Его товарищи. Его бойцы.
– Лёля, он про вас рассказывал. Знаете… всё-всё… какая вы… И про то, что предал вас. Это тоже. Потом. Он очень сильно переживал. И он любит вас. Только вас любит.
Как же мне хочется ответить, что я знаю!
Но…
– Простите меня, Лёля… я… задерживаю вас.
– Нет, что вы… я… Мне просто нужно к дочке.
– К дочке?
Маруся отстраняется, смотрит неуверенно, а я улыбаюсь.
– А пойдем со мной? Есть время?
– Есть я… в отделении сказала, что на прогулку, меня отпустили.
– Пойдем тогда.
Мы спускаемся вниз, я забегаю в гардероб служебный, набрасываю плащ, Маруся курточку свою накидывает, которую в руках держала.
Выходим, и я сразу вижу Марину с коляской, которая уже направляется к корпусу. И Сан Саныч с ней. Иду к ним, чувствуя спинным мозгом напряжение боевой подруги Матвея.
– А вот и мамочка наша, да? С папочкой там позанималась, массажик поделала и к нам пришла! – Марина улыбается. – А мы уже готовы! Кушать хотим! Кормить нас будешь, мамочка?
– Буду, буду, конечно. Как она?
Слышу, как моя малышка покряхтывает недовольно.
– Спала всю дорогу, последние минут пять только проснулась, занервничала. Голодная.
– Пойдем, в нашей ординаторской тут покормлю, давай ее сюда.
– Оль, да я занесу коляску-то, вместе с малышкой, что ты ее тут будешь доставать. – Сан Саныч подхватывает нашу модную колесницу, легко затаскивает по лестнице. Дальше я уже сама везу коляску по отделению. Маруся за мной.
Заходим в ординаторскую, там никого. Сан Саныч с Мариной по своим делам отправились.
Руки споласкиваю быстро, достаю нашу принцессу, она видит меня, улыбается широко, такая сладкая зайка, мой подарок судьбы, любимая куколка.
Воркую, на мгновение забываю, что не одна.
– Малышка какая… это… ваша? – Маруся говорит тихо, и голос такой…
Поворачиваюсь к ней, прижимая к себе дочь.
– Наша.
– Ваша? – девушка переспрашивает недоверчиво.
– Наша, наша… Надеждой зовут.
– Надежда… Но… Матвей Алексеевич ничего не говорил. Он…
Сажусь, халат расстегиваю, платье.
– Ты извини, мне покормить надо быстро, а то сейчас начнется концерт по заявкам.
– Он не знает, да?
Глава 28
Глава 28
Сафонов
Руки… Ее нежные руки.
Она боится, что причиняет мне боль руками.
Нет.
Совсем не руками, дорогая моя Лариса Михайловна.
Совсем нет.
Вы причиняете мне боль иначе.
Чувствую, как руки скользят по моему телу, расслабляя мышцы, проминая их, растягивая. Сильные руки. Умелые.
Руки, которые не одного пациента на ноги подняли.
Руки, которые дают столько любви.
Руки, которые я бы хранил как драгоценность.
Фантомные воспоминания о ее прикосновениях заставляют сердце сжиматься.
Лариса Михайловна.
Женщина мечта.
Тихая. Спокойная. Уверенная. С чуть сиплым, надтреснутым голосом. Строгая. Сухая. Деловая…
Отчитывает меня как пацана.
Недовольна, когда узнает, что я недостаточно выложился на тренировках.
Не любит, когда я начинаю болтать о службе.
– Вам что, так не нравится меня слушать, Лариса Михайловна?
– Я отвлекаюсь.
– То есть вы так деликатно просите меня заткнуться?
– Не деликатно. Прямо. Прошу.
– Вам неинтересна жизнь болевого генерала?
– Вот поставлю вас на ноги, пригласите меня в ресторан, угостите черной икрой и расскажете обо всем.
– А вы пойдете со мной в ресторан?
– А почему бы и нет?
– Черную икру любите?
– Давно не ела. Забыла вкус. Но раз вы угощаете.
– Заметано, Лариса Михайловна. Я запомнил.
– Я тоже…
Она дальше массировала. А я вспоминал…
Лёлю свою вспоминал.
Как она хотела врачом стать. Как плакала, когда ее из института выперли, а я тогда ничем не смог помочь, просто утешал. Ну и говорил, что всё получится, что она закончит институт, только позже.
А позже у нас родился сын, потом дочь, переезды, сборы, новые места.
Я строил карьеру упорно, пер в гору, поставив цель.
Я деду своему обещал, что буду генералом. Не хотел посрамить честь офицерскую. И династию прервать.
А Лёля была рядом.
Не просто рядом. Спина к спине, грудь к груди. Вместе были, спаяны. Тылом моим была, самым настоящим.
Офицерская жена.
Офицерская жена – это не просто словосочетание. Не просто слова.
За ними целая философия.
Может, кто-то скажет – громко сказано? Но мы, мужчины, офицеры, мужья этих жен ответим – нет. Не громко.
Справедливо.
Это наши девочки, юные, тонкие, звонкие едут за нами в глухие леса, в холодные, нетопленные бараки, в крохотные городки, где нет никаких развлечений, и один магазин на всё про всё.
Это наши девочки могут приготовить самый вкусный ужин из простой картошки и тушенки, да еще и десерт со сгущенкой, такой, что пальчики оближешь.
Это наши девчонки рожают нам детей, занимаются ими, пока мы защищаем Родину, или просто отдыхаем на плацу или в казарме, травим анекдоты или играем в шахматы или карты.
Они нам верны. Они готовы за нами куда угодно.
И что это, если не любовь и верность?
Меркантильности тут ноль. Заработки у офицеров всегда были неплохие, да. Но всё равно это не про меркантильность.
Это не про достаток и удобство.
Девочки, которые выходят за лейтенантов не потому, что уверены – они станут генералами. Нет.
Они просто нас любят.
А мы любим их.
Стараемся. Как можем.
Я тоже старался.
Но моя программа дала сбой.
Глупость.
Гнусность.
Подлость совершил.
Сейчас, когда прошло пусть немного времени, но прошло, я не могу себя понять.
Что я натворил?
Чем таким меня одурманили, что я пошел на это?
И сам же себе отвечаю. Да, ничем.
Сам во всем виноват. Кого же еще винить?
Девицу молодую, которая на твои, старый ты дурак, генеральские погоны повелась? Конечно, ей хотелось жить красиво. Вырваться из того болота, в котором она росла. Алина же прекрасно знала, что у меня есть дом в подмосковной Балашихе. И квартира там же. А еще – зарплата приличная, командирская, наградные, за выслугу лет, за горячие точки. Получал я хорошо. Ведомости бухгалтерские она вполне могла видеть. Да и без ведомостей ясно, что я не какой-то прыщавый, сопливый лейтенантик, который и ухаживать-то толком не будет.
Девочка хотела красивой жизни.
А чего хотел я?
Неужели не думал о том, что теряю?
Думал. Но страсть оказалась сильнее. Или глупость?
Помню же, как меня распирало от гордости, что я помог такой красивой девочке, спас ее, что смотрит она на меня как на царя и на бога.
И на мужчину.
Я же таких взглядов давно не ловил. Или не так. Не замечал.
Просто не замечал.
Сколько в командировках было с нами всегда девиц? Были, были. И на передовой, в горячих точках тоже. И медички, и связисточки, и бойцы – снайперы. Были женщины рядом всегда. Только для меня они всегда же были боевыми товарищами, не больше. Даже если они пытались обратить на себя мое внимание.
У меня была Лёля.
Только ее одну видел.
Только о ней думал.
Как у нас было, когда я возвращался! Черт… Всё как в первый раз!
Помню, как-то даже вызвал ее в город, снял номер на три дня. Детей она на подругу оставила, попросила присмотреть.
Три дня из постели не вылезали. До мозолей всё ей там стер, реально. Остановиться не мог.
Смотрел и спрашивал – чем меня заколдовала? Чем? Что только на нее могу смотреть. Только ее хочу. Как одержимый!
Каждый стон ее помню, каждый хрип, каждое признание в любви, каждую просьбу продолжать, еще, еще, еще…
– Матвей… как же я тебя люблю… Господи, как же…
Любила.
Всю жизнь свою под меня перекроила.
Все мечты похоронила.
Медицина? Ничего, можно и без “вышки”, окончила училище, потом на массаж отучилась. Пошла работать.
Могла ведь дома сидеть, детьми заниматься, я достаточно денег приносил.
– Нет, Матвей, мне нужно в коллективе, дома я совсем зачахну.
– Мужиков будешь лапать?
– Моть, не лапать, а массировать. И не мужиков, а пациентов.
– А можно это будут пациенты женского пола?
– А ты в свои командировки ездишь только с бойцами мужского пола?
– Лёль, не сравнивай, это служба.
– У меня тоже служба! И когда твоему бойцу спину защемит и он ко мне придет, что я должна сказать? Товарищ командир мне не разрешает мужчин трогать?
Это потом она с детками стала заниматься. Но и взрослым помогала.
Все знали, у нашей командирши руки золотые.
Золотые руки.
Руки, которые я, Лариса Михайловна, из тысячи узнаю.
И руки.
И аромат.
И тепло.
И даже голос.
Но я принимаю правила твоей игры.
Потому что ты даешь мне надежду.
Надежду!
Которую я так хочу увидеть.
Глава 28
– Такая кроха, такая хорошенькая! Ой, тьфу-тьфу, чтобы не сглазить!
Взгляд у Маруси восторженный, ласковый, как у любой нормальной девушки или женщины, которая видит малыша.
Малыши, наверное, единственное в мире, на что почти никто не может смотреть равнодушно.
Маленькие дети всегда вызывают умиление, бурю эмоций.
Нужно быть нереально черствым, сухим, бесчувственным, чтобы относиться к деткам бесстрастно.
Помню, когда мои старшие были малышами, мы поехали на море, я тогда была выездной, а вот Матвей – нет. Но он решил отправить нас за границу, на теплое Средиземное море. Мы полетели на Кипр.
Боже, мои дети там везде производили такой фурор! Светленькие, голубоглазые, белокожие. Им столько внимания все оказывали. Потом я увидела, что киприоты в принципе любят детей. Вообще, мне кажется, все южные народы такие. Мы, северяне, что ли, более суровые?
Лёшка с Викой так привыкли к вниманию и обожанию, что дома долго не могли привыкнуть к тому, что на них не обращают внимания.
Улыбаюсь, сама глядя, как моя принцесса с усердием дует молоко.
Серьезная такая, сосредоточенная.
– На папку похожа. Ой… простите, Лёля…
– Чего прощать? Если на самом деле похожа. Копия папочка.
– Вы же ему скажете?
Молчу.
– Скажете, правда?
– Конечно, скажу. Только… нужно еще немного времени.
Теперь уже Маруся молчит, насупилась, только крылья носа слегка раздуваются. Вижу, что она сдерживается, но страсть как хочет что-то сказать, но, видимо, всё-таки чувствует, что есть рамки приличия. Всё же вмешиваться в чужие дела воспитанный человек не будет.
– Ты скажи, что думаешь, – побуждаю с мягкой улыбкой, – я не обижусь.
– Я просто… просто вспомнила кое-что… Знаете, Лёля, Матвей Алексеевич же ни с детьми не виделся, ни с матерью. Не хотел. Думаю, он себя так наказывал.
– И мать тоже? – Удивленно смотрю на Марусю.
Эта информация для меня новая. Что с детьми не виделся, я знаю. Они бы не стали от меня встречи с отцом скрывать. Но мать… родная мать…
– Как же так?
– Вот так, она даже не знает, что с ним случилось, – Маруся вздыхает, я вместе с ней, и об ее посыле думаю.
Значит, Матвей вот так решил себя наказать?
Пойти на передовую один, без поддержки, и чтобы никого за спиной.
Это всё заставляет задуматься, но слов я больше на нахожу. К счастью, и Маруся этой темы больше не касается.
Через пару дней решаю зайти к Сан Санычу. Измучилась вся, хочу с ним посоветоваться, как дальше быть, как поступить с Матвеем. Ответ на самом деле очевиден – ну невозможно уже больше прятаться.
Вся эта игра в прятки… не по-взрослому это, пора это всё заканчивать.
А я не могу. Не могу, и всё тут. Не представляю, как мне признаться.
Сказать прямо, мол, это я, Матвей, твоя Лёля…
И тут же о мысль спотыкаюсь – твоя? Да какая твоя?
“Я выдавала себя за Ларису, чтобы…”
Чтобы что? Рядом быть? Помочь ему восстановиться?
Если всё так очевидно, почему сразу не призналась?
Не сказала как есть, что просто не могу оставаться в стороне.
Решила время потянуть, поиграть, притвориться другим человеком.
Всё запутала… Накрутила!
– Оль, ну ты сама всё знаешь, – тяжело вздыхает Сан Саныч, пальцы переплетает, смотрит с пониманием в серьезном взгляде, – люди все взрослые, пора правде в глаза посмотреть. Обсудить вам всё надо, так что не тяни. Откройся ему. Чего еще ждать? Иди прямо сейчас.
Легко сказать.
Но встаю. Собираюсь с духом и иду в палату Матвея.
Сердце мое не на месте. Глаза закрываю, руки сжимаю, но не могу успокоиться. Ничего не помогает. Кажется, никогда я так в жизни не волновалась.
Господи, ну и встряска.
Сердце-то – оно живое. Больно даже, как сильно колотится.
Но вместе с тем проходит прежнее онемение, которое сковало тело на долгие месяцы.
Что-то новое внутри появляется. Что-то робкое. Но сильное.
Может, это возрожденная, не погибшая любовь?
Может быть…
Ведь я никогда не переставала любить Матвея.
И да, я скажу ему. Признаюсь. Как-нибудь.
Говорят, надо всё упрощать. Выбор – ускорять.
Пока ты выбираешь, мечешься, жизнь мимо проходит.
А надо просто взять и сделать. Позволить себе выбор.
И не усложнять.
Вот так просто и скажу:
– Здравствуй, Матвей, это я, Лёля…
Только вот, когда захожу в палату, там никого.
Столбенею. Размечталась, что с порога признание свое выпалю, даже рот открыла. Теперь закрываю его и палату оглядываю, будто Матвей мог спрятаться за тумбочкой или под кроватью. Очевидно же, что нет его.
И где же он? Волнение охватывает, поджилки трясутся.
В последнее время я жутко не люблю сюрпризы, а в предсказуемости нахожу уверенность. Мне важно сейчас быть уверенной во всем, а тут такое.
И где же он?
Вдруг что-то случилось?
Надо пойти, спросить, узнать.
Обернуться не успеваю…
Меня ловят чьи-то руки. Обнимают. Притягивают к горячему телу.
Руки знакомые. Слишком знакомые.
Не может быть.
– Матвей?
Глава 29
Сафонов
– Ну, здравствуйте, Лариса Михайловна… – не могу сдержаться, не могу не сказать вот так.
Моя обманщица, моя хитрая лиса. Думала, что сможет провести своего генерала!
Что ж… Почти провела.
Почти…
Нет, я сразу почувствовал. От первого прикосновения ток был по всему телу. Мурашки. И боль…
Боль не физическая.
Душевная боль.
Не призналась.
Тайком пришла.
Не захотела открыто прийти, бросить мне в лицо, что я подлец, негодяй, предатель, а она всё равно мне поможет.
Потому что она настоящая.
Настоящая женщина.
Настоящая офицерская жена.
Мать настоящая.
Своей матери я не решился правду сказать. Попросил Халка, Миронова, к ней съездить, сказать, что я на учениях. Она злилась на меня за то, что я не приезжаю. А я не мог. Еще когда мог физически – не мог морально. После того, что она про Лёлю говорила. Халк похлопотал, отвели мать в санаторий хороший. Месяц пробыла в Кисловодске, пока я… Пока я медленно умирал в клинике.
Да, жить не хотел. Ничего не хотел.
А потом…
Руки ее почувствовал.
Простила?
Нет.
Не простила.
Если бы простила – пришла бы открыто.
Или…
Жалела меня?
Нет. И не жалела.
Не было в ней жалости.
Любовь была.
Такая… вселенская любовь. Неистребимая.
Это мы, мужики, не сразу понимаем.
Нам для этого не хватает мозгов.
Они у нас под другое совсем заточены.
А девочки… девочки знают.
Это дар свыше.
И он выше всего.
Выше измен. Выше подлости.
Есть такой дар.
Любить.
Она потому не сказала, что боялась.
Боялась, что я ее прогоню. Не потому, что не захочу любви. Потому что не захочу жалости.
Такая вот девочка Лёля.
Женщина. Мать…
Смешно было. Такая конспирация! Вселенская!
И санаторий-то пытались от меня скрыть. И доктора-то из госпиталя привезли. Богданов мужик идейный, сильный. Он тоже был там. Он тоже знает цену жизни. И любви тоже.
Я знал, что от него жена молодая любимая сбежала. Так тоже бывает.
Выходила замуж за блестящего военврача, который в Москве, в госпитале Бурденко, заведующий отделением был. Красавец. Ловелас. Из хорошей династии. Не бедный, помимо врачебной практики еще какие-то способы лечения запатентовал, отчисления имел большие.
А потом что-то у него случилось и он поехал с нами на передовую. Захотел посмотреть, откуда к нему в госпиталь такое “мясо” поставляют. Что происходит. Почему нельзя сразу, в военном госпитале, сделать то, что он уже не в силах сделать в Москве, когда упущено время.
А жена решила, что он сошел с ума. И как раз вовремя подсуетился кто-то из коллег, подсидел Богданова и жену увел.
Это он мне всё сам рассказал. Когда я лежал у него на руках, обгоревший, слепой, мертвый почти. Мне повезло, что в то время, когда меня подорвали, Богдан как раз был в столице и я попал к нему.
Нет, тогда я думал, что ни хрена мне не повезло. Потому что я знал – Богдан на ноги поставит. А я не хотел.
Жить не хотел.
А когда почувствовал руки…
Значит, Богданов решил ее к моему выздоровлению подключить?
Это потом я узнал – ни фига.
Это она!
Лёля!
Лёлька моя всё сделала.
Узнала, что я лежу, услышала, пришла. И собрала всех. Консилиум собрала.
Всю эту конспирацию придумала.
Только вот…
Врачи, сестры, физиотерапевты, лаборанты и моя прекрасная массажистка сохраняли тайну.
А вот техничке, которая приходила убирать мою палату, видимо, об этом доложить забыли.
А она меня жалела, думала, что я сплю, и, пока терла пол, про себя рассказывала, всё рассказывала. И про то, какие у меня успехи.
И про то, какая у моей массажистки дочь.
Надя. Наденька. Надюшка.
Надежда.
Первый раз услышал – сердце кольнуло. Дочь!
Это же моя дочь! Моя!
Вспоминал ту нашу ночь. Жадную. Жаркую. Горячую. То, как Лёля мне отдавалась. И как я брал.
Почему я поверил, что с другим была?
Сам не знаю.
Наверное, потому, что смог с другой.
Пусть вот так, нелепо…
Помню, как рассказывал о той ночи. Это мы с пацанами после очередной нашей хулиганской выходки, когда появились у врага в тылу и спутали ему все карты, решили отметить. Хорошо так отметили, душевно. Ну и… под это дело, как водится, разговоры. И у меня, у генерала, язык развязался.
А мне Евсеев и говорит – лукавишь ты, мол, генерал, лукавишь! Нельзя бабу спутать. Даже сильно выпимши если – это он так говорил – “выпимши”. Мол, всё равно ты узнаешь, с кем ты. А я ему ответил – да просто я же хотел быть-то с ней! С Лёлей хотел! Это в подсознании, на подкорке. Если ты ее хочешь. Ты ее и имеешь. Ты внутренним взглядом смотришь. Вот так.
Мистика – не мистика.
Но это было.
И ни себе, ни ей я не соврал.
Но по итогу-то всё равно с другой было. С другой!
Вот.
Мне казалось тогда, что, если я поверю, что Лёля тоже смогла с другим, мне легче будет.
Обман. Ложь.
Не было легче.
Не стало.
Себя обмануть не получилось.
Любимая была мне верна. Вот горькая правда.
И грязью себя облепила, чтобы мне боль причинить. Или наоборот. Чтобы я не чувствовал себя таким уж конченым.
Надежда.
Надя.
Наденька.
Дочь.
Малышка, которую я мечтаю увидеть.
Нет, я и старших хочу увидеть. Именно увидеть.
И доктор мне сказал, что у меня всё хорошо.
Хорошо.
Утром открыл глаза – светло так в комнате, ясно. И потолок белый. А жалюзи голубые на окнах.
А потом я взял и сел.
Руками себя подтянул.
На занятиях-то я давно уже мог и сесть, и даже встать с поддержкой.
И тут… встал.
Опираясь на кровать.
Встал.
Шаг сделал, держась за край койки. Второй.
Потом увидел костыль, схватил. Опора есть. Еще пару шагов бы до уборной, а там ширмочка стоит у двери.
Услышал шаги и встал за ширмочку.
Знал, что это она идет.
Она, моя массажистка. Лариса, черт побери, Михайловна!
Испугалась, что меня нет. Собралась бежать меня искать.
А я тут…
– Здравствуй…
– Матвей…
