Текст книги "Научная фантастика. Возрождение"

Автор книги: Пол Уильям Андерсон

Соавторы: Джо Холдеман,Брайан Майкл Стэблфорд,Пол Дж. Макоули,Дэвид Брин,Роберт Джеймс Сойер,Брюс Стерлинг,Аластер Рейнольдс,Стивен М. Бакстер,Нэнси (Ненси) Кресс,Хол Клемент
сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 56 страниц)

– Жизнь тяжела, сестренка. Но все же лучше, чем смерть.

– В самом деле, Карен, я любила тебя. Я люблю тебя. Почему тебе надо уходить?

– Знаю, сестренка. Знаю. Но так надо. Прости меня. Я тоже тебя люблю, но мне действительно пора исчезнуть. Ты отпустишь меня? Сможешь теперь быть самой собой и перестанешь пытаться быть мной?

– Я… я попробую.

– Прощай, моя маленькая сестричка.

– Прощай, Карен.

Посреди пустой безжизненной равнины, изрезанной тенями, Триш осталась одна. Солнце впереди едва касалось гребней гор. С пылью под ногами творилось нечто странное: она не оседала на поверхность Луны, а парила в полуметре над ней. Поначалу это озадачило Триш, но потом она заметила, что везде вокруг пыль бесшумно поднимается вверх. На какое-то мгновение девушка решила было, что это очередная галлюцинация, но потом поняла, что на самом деле это некий эффект электростатики. Триш двинулась дальше, вперед, сквозь туман поднимающейся лунной пыли. Солнце стало совсем красным, небо приобрело глубокий пурпурный оттенок.

Тьма демоном наступала на девушку. За спиной Солнце освещало лишь вершины гор, а их подножия тонули во мраке. Впереди разливались чернильные лужи, и Триш приходилось тщательно выбирать путь. Радиолокатор включен, но слышится только шуршание статики. Локатор мог уловить лишь сигнал радиомаяка «Лунной тени», конечно, если бы Триш оказалась в зоне крушения. Должно быть, она где-то поблизости, но пейзаж даже отдаленно не напоминал виденный ранее. Вон там впереди – не тот ли горный хребет, с которого она послала сигнал на Землю? Этого Триш сказать не могла. Она поднялась на него, но голубого мрамора не увидела. Значит, следующий?

Темнота добралась до коленей. Триш все брела дальше, перебираясь через скалы, невидимые в темноте. Ноги высекали искры, и слабо светились следы позади. Девушка решила, что это триболюминесцентное свечение, – никто никогда такого не видел. Триш не могла умереть теперь – только не так близко от цели. Но тьма не станет ждать. Вокруг, словно океан, разливался мрак, а из него в лучах заходящего солнца выступали островки скал. Как только прилив тьмы дошел до солнечных батарей, раздался сигнал, предупреждающий о низком напряжении. Где-то здесь должно быть место крушения, оно точно где-то здесь. Может, сломался радиомаяк? Взобравшись на горный хребет, Триш в отчаянии огляделась по сторонам. Разве спасательная команда не должна была уже прибыть?

Солнце освещало только самые верхушки гор. Наметив своей целью ближайшую высокую гору, Триш двинулась к ней сквозь тьму. Девушка оступалась, но продолжала медленно двигаться вперед сквозь чернильный океан мрака и наконец вышла на свет – как будто утопающий, вынырнувший на поверхность глотнуть воздуха. Она топталась на скалистом островке, и, по мере того как тьма медленно надвигалась на нее, Триш охватывало отчаяние. Ну где же они? Где же они?

А на Земле с фантастической скоростью шла подготовка к вылету спасателей. Все было не раз проверено и перепроверено – ведь в космосе малейший недосмотр равнозначен игре в орлянку со смертью, – тем не менее полет то и дело откладывался. В обычной ситуации это не имело бы особого значения, но для спасательной экспедиции каждая минута была на счету.

Составили невероятно напряженный график: обычно на подготовку полета уходит четыре месяца, а не четыре недели. Техники работали в выходные, а детали, которые обычно доставлялись в течение недель, привозили за одну ночь. Окончательная сборка спасательного корабля, изначально названного «Исследователем», а теперь спешно переименованного в «Спасателя», была ускорена, и транспортный модуль запущен на космическую станцию досрочно, меньше чем две недели спустя после крушения «Лунной тени». За ним последовали два грузовых шаттла с ракетным топливом. Пока спасательная команда отрабатывала на тренажере всевозможные сценарии будущей операции, посадочный модуль с проверенными и замененными двигателями спешно модифицировали для принятия на борт третьего астронавта, протестировали и допустили к стыковке со «Спасателем». Спустя четыре недели после крушения ракета была заправлена топливом и готова к полету, команда проинструктирована, вычислена траектория движения. Шаттл с экипажем стартовал в густом тумане и на орбите состыковался со «Спасателем».

Спустя тридцать дней после того, как неожиданный сигнал с Луны принес весть о выжившем члене экипажа корабля «Лунная тень», «Спасатель» покинул орбиту и отправился на Луну.

С вершины горной гряды западнее места крушения Капитан Стэнли еще раз навел луч прожектора на обломки и покачал головой.

– Чудо пилотажа, – проговорил он. – Словно она использовала двигатель Тэй для торможения, а потом села на верньерном двигателе РСУ.

– Невероятно, – прошептала Таня Накора. – Жаль, что это не смогло ее спасти.

Лунная пыль в области крушения поведала о действиях Патриции Маллиган. После того как спасатели обследовали обломки, они обнаружили цепочку следов, которая вела прямо на запад, через горный хребет, и исчезала за горизонтом. Стэнли опустил бинокль. Очевидно, что цепочка следов не возвращалась обратно.

– Кажется, ей захотелось побродить по Луне, до того как кончится кислород, – сказал он. Медленно покачал головой. – Интересно, насколько далеко она ушла?

– Может, ей все-таки удалось как-нибудь выжить? – спросила Накора. – Ведь Триш на редкость изобретательна.

– Возможно. Но не настолько изобретательна, чтобы дышать в вакууме. Не стоит заниматься самообманом: эта спасательная миссия от начала и до конца всего лишь политическая игра. У нас не было ни единого шанса застать ее здесь живой.

– Но должны же мы попытаться отыскать ее, правда?

Стэнли опять покачал головой и похлопал по шлему:

– Погоди, мое радио оживает. Похоже на голос.

– Капитан, я тоже слышу, но не могу разобрать слова.

Приемник передавал едва различимый голос: «Не выключайте прожектор. Пожалуйста, ради бога, только не выключайте прожектор…»

Стэнли повернулся к Накора:

– Ты?..

– Слышу, капитан… Ушам своим не верю.

Луч прожектора Стэнли принялся рыскать по линии горизонта.

– Прием! Спасатель вызывает астронавта Патрицию Маллиган. Где же вы?

Когда-то белоснежный, скафандр стал серым и потрепанным, лишь солнечная батарея с поврежденной стойкой была тщательно очищена от лунной пыли. Фигура внутри скафандра выглядела изможденной.

Поев и вымывшись, Триш собралась с мыслями и смогла рассказать о случившемся:

– Это произошло на вершине горы. Я поднялась туда, чтобы оставаться на Солнце, и, забравшись достаточно высоко, уловила ваш сигнал.

Накора кивнула:

– Это мы поняли. Но все остальное – то, что произошло за месяц, – вы и правда обошли всю Луну? Протопали одиннадцать тысяч километров?

Триш кивнула:

– Я не смогла придумать ничего лучше. Представила себе расстояние от Нью-Йорка до Лос-Анджелеса и обратно: люди проходили столько – и ничего, оставались живы. Получалось, что идти надо со скоростью около десяти миль в час. Обратную сторону Луны преодолеть оказалось намного труднее – там гораздо сложнее передвигаться. Но местами там так удивительно прекрасно и диковинно! Да вы просто не поверите! – Триш покачала головой и негромко рассмеялась. – Я и сама не верю кое-чему из того, что видела собственными глазами. Луна просто необъятна, а мы лишь скользнули взглядом по ее поверхности. Я обязательно вернусь. Обещаю.

– Вот в этом я даже и не сомневаюсь, – улыбнулся капитан Стэнли. – Уверен, что вернетесь.

Космический корабль оторвался от Луны, и Триш бросила на нее последний взгляд. На долю секунды ей показалось, что там стоит одинокая фигура и машет ей рукой на прощание. Триш не стала махать в ответ.

Когда она вновь взглянула на то же место, там никого не было. Лишь величие пустоты.

Джо Холдеман. Посвящается Белой Горе

Джо Холдеман (р. в 1943 г.), физик-астроном по образованию, в 1967 году получил повестку и, несмотря на пацифистские убеждения, был вынужден отправиться воевать во Вьетнам. Первый его роман, «Год Войны» («War Year», 1972), адресован молодежи, а роман «1968» (1995) представляет собой попытку рассказать о войне во Вьетнаме с точки зрения солдата. Впечатления тех лет оказали большое влияние на все, созданное Холдеманом впоследствии. Правда, писать он начал еще до того, как отправился на фронт, а по возвращении домой получил степень магистра искусств. В настоящий момент Холдеман живет во Флориде или Массачусетсе вместе с женой.

Война во Вьетнаме стала одной из причин раскола в среде писателей-фантастов. В этом смысле произведения Холдемана представляют особый интерес. Например, роман «Бесконечная война» («The Forever War», 1974), удостоенный премий «Хьюго» и «Небьюла», может быть прочитан как с антивоенной и антиимпериалистической точки зрения, так и с патриотических позиций, поскольку в нем описываются приключения, вернее, злоключения рядового солдата.

Сейчас Холдеман – один из крупнейших современных писателей-фантастов, получивший мировую известность в основном благодаря рассказам в жанре твердой фантастики. Пишет он и романы, среди которых следует отметить «Мост к разуму» («Mindbridge», 1976), «Покупая время» («Buying Time», 1989), «Мистификация с Хемингуэем» («The Hemingway Hoax», 1990) и «Наступление» («The Coming», 2001), произведение о первом контакте с инопланетянами, якобы происшедшем во Флориде в 2054 году. В 1999-м Холдеман опубликовал продолжение «Бесконечной войны» («The Forever War») и «Бесконечного мира» («The Forever Peace», 1997), озаглавленное «Бесконечная свобода» («Forever Free»). Этот роман удостоился трех премий: премии Джона Кэмпбелла, «Хьюго» и «Небьюла».

Рассказы Холдемана разнообразны: от ужасов до юмористики, но, как правило, они мрачноваты. «Посвящается Белой Горе» – типичное для Холдемана произведение, сочетающее романтику, апокалипсические мотивы и размышления о роли искусства перед угрозой конца света. Оно вошло в состав антологии «Далекое будущее» («Far Futures») и является своего рода литературным экспериментом, что было отмечено в рецензии Джудит Клют и Дейдры Вейл в «The New York Review of Science Fiction». Достаточно сказать, что в тексте присутствуют параллели с сонетами Уильяма Шекспира, особенно с восемнадцатым сонетом, и с тайной посвящения – «мистеру W. H.».

I

Свои воспоминания я пишу на языке Англии – древней страны на Земле, песни и сказки которой любила Белая Гора. Ее завораживала человеческая культура тех времен, когда не было машин – не только думающих, но и работающих, так что все делалось напряжением мышц людей и животных.

Родились мы с ней не на Земле. Там в нашу пору мало кто рождался. На двенадцатом году войны, которую называли Последней, Земля превратилась в бесплодную пустыню. Когда мы встретились, война длилась уже больше четырех веков и вышла за пределы Сол-Пространства. Так мы считали.

В некоторых культурах этот конфликт именовался по-другому. Мой родитель, сражавшийся за сто лет до меня, всегда звал его Искоренением, а противника – «тараканами» (более близкого слова я по-английски не подберу). Мы же пользовались словом, которое полагали самоназванием врага, – «фундири». Звучало оно отвратительно. Я до сих пор их недолюбливаю, мне и незачем. Проще в самом деле полюбить таракана. У нас с ним хотя бы есть общие предки, и мы вместе вышли в космос.

Одним из полезных – хотя бы отчасти – явлений, появившихся благодаря войне, был Совет Миров, что-то вроде межзвездного правительства. Прежде существовали отдельные договоры, но никто не считал вероятным создание единой организации, поскольку минимальное расстояние между любыми двумя обитаемыми системами – три световых года, а есть и те, до которых все пятьдесят. Ответ на вопрос приходит спустя столетие, с Эйнштейном не поспоришь.

Штаб Совета Миров, если у него был штаб, располагался на Земле. Жить там было плохо. На больной планете обитало меньше десяти тысяч человек – странный коктейль, состоявший в основном из политиков, религиозных экстремистов и ученых. Почти все скрывались под стеклом. Туристы заглядывали в купола, смотрели на руины, но надолго задерживались немногие.

Вся поверхность Земли была по-прежнему опасна, так как фундири наводнили ее нанофагами – микроскопическими аппаратами, настроенными на поиск концентраций человеческих ДНК. Проникнув под кожу, они размножались в геометрической прогрессии, разрушая тело – клетку за клеткой. Больной мог жаловаться на головную боль, лечь поспать, а через несколько часов от него оставался лишь сухой скелет на куче пыли. Когда люди кончились, нанофаги мутировали, стали охотиться за ДНК вообще и стерилизовали весь мир.

Нас с Белой Горой «вырастили» невосприимчивыми к нанофагам. ДНК у нас закручены в обратную сторону, как у многих людей, родившихся или созданных на том этапе войны. Поэтому мы могли без защиты пройти через сложные шлюзы и ступить на выжженную почву.

Сначала она мне не понравилась. Мы были друг другу чужаками и конкурентами.

Завершив последний шлюзовой цикл, я шагнул наружу. Она сидела у выхода из купола «Амазония» на раскаленном камне и о чем-то размышляла. Нельзя было не признать, что она удивительно красива. Вместо одежды – лишь блестящий узор, нанесенный голубой и зеленой красками прямо на кожу. Кругом все серело и чернело, особенно спекшийся стеатит, в который превратились некогда могучие джунгли Бразилии. Небо как кобальт, купол – черно-серое зеркало.

– Добро пожаловать на родину, – сказала она. – Ты – Человек Воды.

Она не ошиблась в склонении, что меня удивило.

– Ты ведь не с Петроса?

– Нет, конечно. – Она развела руками и окинула взглядом свое тело. Наши женщины всегда закрывают хотя бы одну грудь, не говоря уже о детородных органах. – Я с Галана, острова на Селедении. Изучала ваши культуры и немного язык.

– На Селедении тоже так не одеваются. Хотя я там, конечно, не был.

– Только на пляже. Тут очень тепло.

Пришлось согласиться. Еще до выхода мне говорили, что никто не помнит такой жаркой осени. Я снял рубашку, свернул и оставил у двери вместе с герметичной коробкой с продуктами, а потом тоже влез на камень, только на другую сторону – теневую, попрохладнее.

От нее чуть пахло лавандой, возможно из-за краски на коже. Мы соприкоснулись ладонями.

– Меня зовут Белая Гора. Ветерок-Луг-Ручей.

– А где остальные? – спросил я.

На Землю пригласили двадцать девять художников – по одному с каждого обитаемого мира. Люди, встречавшие меня в куполе, сказали, что я прибыл девятнадцатым по счету.

– В основном путешествуют. Переезжают из купола в купол в поисках вдохновения.

– Ты давно тут?

– Нет. – Она потянулась босой ногой и прочертила большим пальцем извилистую линию в пыли. – Вот это – самое главное. Не история, не культура-

Дома ее поза могла бы показаться жутко сексуальной. Но тут я был не дома.

– Ты, когда изучала мой мир, побывала на нем?

– Не-а. Денег не было. А несколько лет назад добралась. – Она улыбнулась мне. – Там красиво почти так же, как я себе представляла.

Потом она произнесла три слова по-петросиански. Их трудно перевести на английский – в нем ведь нет палиндромического наклонения [45]45
  Палиндром – текст, одинаково читающийся от начала к концу и от конца к началу.


[Закрыть]. «Мечты питают искусство, искусство питает мечты».

– А когда ты посещал Селедению, я была еще слишком маленькой, чтобы учиться у тебя. Правда, я многое взяла из твоей скульптуры.

– Сколько же тебе лет?

– По земному счету, около семидесяти осознанных. В сжатом времени – чуть больше ста сорока пяти.

Арифметика никогда мне не давалась. Значит, так: от Петроса до Селедении двадцать два световых года, что дает нам около сорока пяти сжатых. Расстояние между Землей и ее планетой чуть меньше сорока световых лет. Получается запас на полет в двадцать пять световых лет от Петроса и обратно.

Она коснулась моего колена; я вздрогнул.

– Не перегревай мозги. Я сделала крюк – после твоего мира отправилась на Тета-Цент.

– Правда? Как раз когда я там был?

– Нет, мы разминулись меньше чем на год. Жалко было: я ведь именно из-за тебя туда полетела. – Она опять составила палиндром на моем языке: «Охотник становится дичью, дичь становится охотником». – Так вот и мы. Может, ты меня еще чему-нибудь научишь.

Ее тон меня не слишком волновал, но я ответил очевидной фразой:

– Скорее наоборот.

– Ой, вряд ли. – Она сдержанно улыбнулась. – Тебе нечему учиться.

Наверное, я просто не могу учиться. Или не хочу.

– Ты к воде спускалась?

– Один раз. – Она соскользнула с камня и принялась отряхиваться, хлопая ладонями по телу. – Там интересно. Все как будто ненастоящее.

Я взял коробку с едой и пошел следом за нею вниз по тропинке, которая вела к развалинам. Она попросила у меня немного попить – ее фляга так нагрелась, что можно было чай заваривать.

– У тебя первое тело? – спросил я.

– Да, мне пока еще не наскучило. – Я поймал ее восхищенный взгляд. – А у тебя, наверное, четвертое или пятое?

– Я их по дюжине в год меняю. – Она рассмеялась. – На самом деле – второе. Я слишком надолго задержался в первом.

– Ага, я читала про тот случай. Должно быть, кошмарно…

– Да ничего.

Я тогда делал «контролируемую» трещину в большом валуне, и заряды взорвались раньше времени – уронил детонатор. Ноги мне перетерло камнями. Там рядом никто не жил, и когда пришла помощь, я был уже семь минут как мертв, в первую очередь из-за боли.

– Конечно, на мою работу это сильно повлияло. Даже смотреть не могу на многие вещи, созданные в первые годы после того, как получил новое тело.

– Да, на них тяжело смотреть, – сказала она. – Но они хороши и по-своему красивы.

– Все на свете красиво. По-своему. – Мы остановились у руин первого дома. – А ведь тут не только следы времени, хоть и четыреста лет прошло. – Внимательно рассмотрев то, что осталось, я смог отчасти восстановить архитектуру строения – примитивного, зато, что называется, «на века», из укрепленного композитными штырями бетона. – Кто-то тут побывал со взрывчаткой. А я думал, на самой Земле боевых действий не велось.

– Говорят, что так. – Она подобрала небольшой обломок. – Наверное, кто-то взбесился, узнав, что все погибнут.

– Трудно себе представить.

В записях царил хаос. Очевидно, первые люди умерли через два-три дня после появления нанофагов, а спустя неделю на Земле не осталось ни одного живого человека.

– Хотя понять легко. Бывает, что хочется что-нибудь разрушить.

Я помню, как беспомощно корчился под валунами, как умирал из-за своей скульптуры и как зарождалась во мне злоба – гнев на камень, на судьбу, на что угодно, кроме собственной невнимательности и неуклюжести.

– Об этом есть стихотворение, – сказала она. – «Ярость, ярость – умирает свет».

– Неужели во время наночумы писали стихи?

– О нет. Это за тысячу лет до нее. Даже за тысячу двести. – Она вдруг опустилась на корточки и смахнула пыль с куска, на котором обнаружились две буквы. – Интересно, может, это было какое-то муниципальное здание. Или церковь, – Показала на обломки, рассыпанные по улице: – Похоже на украшение, что-то вроде фронтона над входом.

На цыпочках стала пробираться к арке, читая надписи. Так ее тело казалось еще привлекательнее (наверное, она об этом догадывалась), а мое откликнулось совершенно непозволительным для человека втрое старше ее образом. Глупо, хотя, конечно, этот самый орган не так уж и стар. Усилием воли я подавил реакцию прежде, чем она успела что-либо заметить.

– Язык незнакомый, – сказала она. – Не португальский; похоже на латынь. Христианская церковь, вероятно – католическая.

– У них в культовой практике использовалась вода, – припомнил я. – Может, поэтому церковь возвели рядом с морем?

– Нет, их повсюду строили. У моря, в горах, на орбите… До Петроса католики не добрались?

– Добрались, даже до сих пор живут. Я, правда, ни одного не встречал. У них собор в Новой Гавани.

– А у кого нет? – Она махнула рукой в сторону тропинки. – Пойдем. Пляж сразу за этим холмом.

Запах я почувствовал прежде, чем увидел воду. Пахло не морем, а чем-то сухим, даже удушливым. Наверху я застыл.

– Дальше от берега вода синяя-синяя, – сказала она, – и такая прозрачная, что видно на сотни метров в глубину.

Может, и так, но здесь, на поверхности, лежала густая бурая пена, как на гигантском шоколадном коктейле. Обгоревшие стволы деревьев влипли в грязь.

– Это что, земля?

Она кивнула:

– Континент перерезает пополам огромная река, называется Амазонка. Когда погибли растения, почву стало нечему держать, и она стала размываться. – Она потащила меня вперед. – Ты плавать умеешь? Пойдем!

– Плавать в этом? Тут же грязно!

– Нет, все совершенно стерильно. К тому же мне надо пописать.

Тут уж не поспоришь. Я оставил коробку на высоком обломке стены и двинулся за ней следом. Выйдя на пляж, она бросилась бежать. Я шел медленно и смотрел, как тонкое тело ныряет в густую волну. Потом зашел достаточно глубоко и поплыл туда, где она плескалась. Вода была слишком теплой, дышать оказалось трудно. Диоксид углерода, предположил я, с оттенком галогена.

Мы поплавали вместе, сравнивая этот суп с водоемами на наших родных планетах и на Тета-Центе, но вскоре устали от горячей воды и плохого воздуха и вышли на берег.