Текст книги "Вокруг королевства и вдоль империи"

Автор книги: Пол Теру

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

У дверей магазина женщины начали ссориться. Ольга сказала, что все из-за меня: надо было заняться любовью с Наташей, когда было время. Татьяне надо было встретить дочь из школы, Наташе пора было домой, так как завтра она едет с мужем и маленьким ребенком на Черное море – перед этим она и рассчитывала обзавестись магнитофоном; а у Ольги дома ужин еще не приготовлен. Vremya, – повторяла Наташа, – vremya.

Такой дорогой бытовой электроники я еще нигде не видел: радиоприемники и кассетные деки – с огромной наценкой, плеер «Сони» – триста долларов.

– Наташа хочет такой, – Ольга указала на кассетник за двести долларов.

– Это сумасшедшая цена.

– Хороший кассетник. Японский.

Я смотрел на Наташу и поражался, насколько же эти люди отстали от понимания рыночных механизмов.

– Vremya, – нервно проговорила Наташа.

– Симпатичные, – сказал я, примеряя меховые шапки. – Неужели вы не хотите такую?

Ольга сказала:

– Вы должны сейчас что-то купить. И тогда мы пойдем.

И я вообразил себе все это: кассетный магнитофон в фирменном пакете «Березки», спешное возвращение к Татьяне, неуклюжие объятия, покуда Наташа, пыхтя, шепчет «Vremya, vremya», а потом, выходя за дверь, я подумаю: «Меня только что обжулили».

Я сказал:

– Татьяна, ваша дочь ждет вас в школе. Ольга, ваш муж захочет поужинать вовремя. А вы, Наташа, очень милая, но если вы не вернетесь домой и не соберете вещи, то так и не уедете с мужем на Черное море.

– Вы что?

– У меня назначена встреча, – сказал я и ушел. Магазин «Березка» уже закрывался.

Я пошел в Большой театр; в гардеробе, в буфете, в баре я замечал, что русские женщины бросают на меня откровенные взгляды. В этих взглядах не было ни похоти, ни романтичного влечения – одно лишь любопытство: они приметили мужчину, у которого наверняка есть твердая валюта. К таким взглядам женщин я не привык. Они недвусмысленно рассматривали меня с полуулыбкой, означающей: «Сделка возможна».

МОНГОЛЫ

Монголы дошли до восточных рубежей Китая. Доскакали до Афганистана. Потом до Польши. Ограбили Москву, Варшаву и Вену. Они пользовались стременами – собственно, они и привезли стремя в Европу (а благодаря стременам стали возможны поединки понарошку, а с таких поединков – турниров – наверно, и начался «золотой век рыцарства»). Монголы странствовали верхом в любой сезон, и их походы длились по несколько лет. Русские прекращали свои военные кампании на зиму, но монголы не спешивали коней – шли по снегу дальше, вербовали новые отряды. Изобрели остроумную тактику зимних набегов: выжидали, пока реки замерзнут, и шли по льду. Благодаря этому им удавалось пробираться куда угодно и застигать противника врасплох. Выносливые и терпеливые, к 1280 году они покорили полмира.

Но они знали, что такое страх; созерцая эти бескрайние открытые пространства, легко себе представляешь, что именно их пугало. Они панически боялись грома и молнии. Здесь, в степях, от молнии так легко погибнуть! Когда начиналась гроза, они прятались в своих шатрах и забивались под целые штабеля покрывал из черного войлока. Если среди них были чужаки, таковых выгоняли из шатра наружу, чтобы не принесли несчастья. Они не употребляли в пищу животных, убитых молнией, – не рисковали даже приближаться к ним. Даже в ясную погоду шарахались от всего, что может стать проводником небесного электричества; одной из их целей в жизни, наряду с грабежом, мародерством и присвоением чужого добра, было умиротворение молнии.

Пока я смотрел на эти пустоши с низкими холмами, вдали материализовался город Улан-Батор, а в поле зрения Шоссе с запыленными автобусами и грузовиками. На первый взгляд город показался мне военной базой, и это впечатление так и не развеялось. Всякий многоэтажный жилой дом походил на казарму, всякая автостоянка на автопарк, а любая улица города выглядела так, словно ее спроектировали для парадов. Собственно, среди автомобилей преобладали советские военные машины. Здания были обнесены заборами. Заборы самых важных зданий венчала колючая проволока. Циник сравнил бы этот город с тюрьмой, но тогда монголы показались бы на редкость жизнерадостными узниками – жители были моложавы, хорошо одеты, раскормлены, краснощеки. Они носили перчатки и сапоги; в этих бурых землях они предпочитали яркие цвета – вполне типично выглядел старик в красной шапке, фиолетовом пальто, похожем по фасону на сюртук, и голубых брюках, заправленных в разноцветные сапоги. Поэтому русские – не только военные, но и гражданские, – в Улан-Баторе сразу бросались в глаза. Говоря, что город походил на военную базу, я должен уточнить, что база это была бы не монгольская, а определенно русская. Улан-Батор мало отличался от военных баз, которые я до того повидал в Центральной Азии. Эти большие унылые поселки после Иркутска попадались нам то и дело: казармы, «тарелки» радаров, неприступные заграждения, артиллерийские батареи, свалки отстрелянных гильз, а курганы – наверняка ракетные шахты.

Гостиница с голыми стенами пропахла бараньим жиром. То был запах Улан-Батора, местная атмосфера. Баранина фигурировала бы в меню, если бы меню тут существовало. Ее подавали на завтрак, обед и ужин – сплошная баранина с картошкой. Правда, баранина была хрящеватая, а картошка холодная. Монголы умели готовить еду так, чтобы сделать ее противной или несъедобной. Они умудрялись превратить в помои самое безобидное блюдо, подавая его холодным, или посыпая дикой морковью, или украшая отрубленным ухом козы. Я специально прошелся по продуктовым магазинам – просто смотрел, что есть в наличии. Увидел толстые черные сардельки, чахлую картошку и свеклу, дикую морковь, миски с мелко порезанными листьями капусты, полные тазики желтых козьих ушей, куски баранины с душком и куриные ноги. Самое аппетитное, что я заметил, на поверку оказалось коричневыми брусками хозяйственного мыла без обертки, которые лежали в огромном ящике.

КИТАЙСКИЕ ИЗОБРЕТЕНИЯ

Китай – последняя на нашей планете страна, где фабрики до сих пор делают плевательницы, ночные горшки, швейные машинки с ножным приводом, железные грелки для постели, внутрь которых насыпаются тлеющие угли, молотки с гвоздодерами, перьевые ручки (со стальным кончиком, опускай в чернильницу и пиши), деревянные ярма для буйволов, чугунные плуги, старомодные велосипеды с треугольной рамой, а также паровозы.

В Китае до сих пор изготавливают механические напольные часы с маятником, которые тикают и звонят. Почему это примечательно? Да хотя бы потому, что на закате династии Тан именно китайцы изобрели первые механические часы в мире. Как и многие другие китайские изобретения, оно было забыто; китайцы как-то запамятовали эту идею, и часы пришли в Китай уже из Европы. Китайцы первыми додумались заняться литьем из железа и вскоре изобрели железный плуг. Китайские металлурги первыми начали лить сталь («великое железо»). В IV веке до нашей эры китайцы изобрели арбалет, и еще в 1895 году им пользовались. Они первыми подметили, что все снежинки шестиугольны. Изобрели зонтик, сейсмограф, флуоресцентную краску, прялку, штихмас, фарфор, «волшебный фонарь» и бомбу-вонючку (согласно одному из китайских рецептов, для нее требовалось пятнадцать фунтов человеческого кала, а также мышьяк, аконит и шпанские мушки). В первом веке от Рождества Христова они изобрели водоподъемник – так называемый «цепной насос». И по сей день им пользуются. А первый бумажный змей сделали, за две тысячи лет до его первого полета в Европе. Они изобрели наборную типографскую кассу и в лето 868 от Рождества Христова напечатали первую книгу – священный буддистский трактат «Алмазная сутра». В 11 веке у них уже были печатные станки; есть убедительные доказательства того, что Гутенберг позаимствовал свою технологию у португальцев, которые, в свою очередь, выучились книгопечатанию у китайцев. Китайцы построили первый висячий мост и первый сегментный арочный мост (причем арочный, сооруженный в 610 году, используется по назначению до сих пор). Они изобрели игральные карты, удочку с катушкой и виски.

В 1192 году некий китаец, прыгнув с минарета мечети в Гуанчжоу^[37], опустился на землю на парашюте. Собственно, с парашютами китайцы экспериментировали со 2 века до нашей эры. Император Гао Ян (годы правления – 550–559) проводил испытания «воздушных змеев для перевозки людей» – примитивных дельтапланов на бамбуковом каркасе. Приговоренных к смерти сбрасывали на этих приспособлениях с высокой башни; один пролетел две мили прежде чем совершить жесткую посадку. Китайские мореплаватели первыми в мире начали пользоваться рулем; на Западе обходились кормовыми веслами, пока примерно в 1100 году не переняли руль у тех же китайцев. А то, что китайцы изобрели бумажные деньги, фейерверки и лак, вообще известно каждому школьнику. Вдобавок в Китае первыми додумались оклеивать стены обоями (французские миссионеры привезли идею обоев в Европу из Китая в 15 веке). Китайцы вообще обожали бумагу. При раскопках в Турфане были найдены бумажная шляпа, бумажный пояс и бумажный башмак – все 5 века нашей эры. Туалетную бумагу тоже придумали китайцы. Они изготавливали бумажные шторы и бумажные доспехи (в последнем случае лист многократно складывали так, что ни одной стрелой не пробьешь). В Европе бумагу начали делать лишь в 12 веке, примерно через полтора тысячелетия после ее изобретения в Китае. Китайцы смастерили первые тачки, причем некоторые из лучших моделей Запад так и не позаимствовал. И это далеко не все. Когда профессор Нидхэм закончит работу над монографией «Наука и цивилизация в Китае», она займет двадцать пять томов.^[38]

Именно китайцам примерно в 600 году нашей эры впервые – пришла в голову идея паровой машины. А Датунский локомотивный завод – последнее на свете предприятие, где все еще делают паровозы. Да, в Китае производят огромные черные пыхтящие локомотивы. Мало того – производство совершенно не автоматизировано. Все делается вручную, отливается или обрабатывается кувалдами – любая деталь, от громадного котла до малюсенького медного свистка. Паровые локомотивы для своих железных дорог Китай всегда импортировал – первое время из Великобритании, потом из Германии, Японии и России. Датунский завод китайцы построили в конце 50-х с помощью Советского Союза, и в 1959-м первый паровоз выехал за ворота. Теперь девять тысяч рабочих выпускают по три-четыре локомотива в месяц. Как и плевательницы, швейные машинки, стиральные доски, ярма и плуги, эти паровозы делаются на совесть – на века. На данный момент они – основная тягловая сила на китайских железных дорогах, и хотя, согласно официальному плану, к 2000 году паровозы должны быть списаны, Датунский локомотивный не прекратит работу. Китайскими локомотивами пользуются сентиментальные любители паровой тяги во всем мире, а в некоторых странах – например, Таиланде и Пакистане – датунские паровозы и сегодня возят большинство составов. Правда, ничего китайского в этих локомотивах нет. Это те же одышливые паровозы, за маневрами которых я наблюдал в Медфорде, штат Массачусетс, в 1948 году: торчал у железной дороги и мечтал оказаться на месте машиниста…

ОБЩЕСТВЕННЫЕ БАНИ

Я обнаружил, что в Пекине уйма общественных бань – примерно три десятка, и все субсидируются государством. В Китае посещение бани – один из самых дешевых способов провести досуг в публичном месте: билет стоит 60 фыней (15 центов), причем мыло, полотенце и пользование лежаком включены в цену. Оставаться там можно хоть весь день – мыться в общем бассейне, от которого валит пар, и просто отдыхать.

Бани, на которые я набрел, назывались Син Хуа Юань и работали с полдевятого утра до восьми вечера. Среди посетителей много приезжих, которые отправляются помыться после долгой дороги, едва прибыв в Пекин, – им хочется предстать перед друзьями и родственниками в презентабельном виде, но они не настолько бесцеремонны, чтобы напрашиваться в чужую ванную.

Лежаки стояли в маленьких каморках. Мужчины, закутавшись в полотенца, отдыхали или похаживали туда-сюда, беседуя между собой. Это напоминало римские бани – дружелюбная атмосфера, порозовевшие, чуть ли не сварившиеся в кипятке китайцы плещутся в воде, приветливо покрикивая друг на друга. Заплатив вдвое больше, можно было получить отдельный кабинет.

Я говорил себе, что эти бани – словно бы осколок Древнего Рима или викторианской эпохи (женская баня размещалась по соседству), что они очень удобны для путешественников и тех, кто живет в домах без удобств, отметил, что они похожи на клуб и в них чувствуешь себя среди родни, – но один китаец, гомосексуалист, открыл мне глаза на правду.

– Большинство ходит туда, чтобы помыться, – сказал он. – Но это также подходящее место, если вы хотите познакомиться с парнем и заняться с ним некоторыми вещами.

– Какими же?

Мой собеседник невозмутимо пояснил:

– Однажды, когда я был в Син Хуа Юань, я увидел в отдельном кабинете двух мужчин. Один держал член другого во рту. Такими вещами.

ШАНХАЙ

Шанхай – старый бурый город у реки, чем-то смахивающий на Бруклин, и китайцы – в толпе они находят умиротворение – любят его за толчею, за то, что вся жизнь протекает прямо на улице. Шанхай ассоциируется с городскими пижонами и развитым чувством стиля. Большинство успешных китайских модельеров работает именно в Шанхае, и если вы произнесете «Yifu Sheng Luolang», шанхайцы поймут, что вы назвали имя Ива Сен-Лорана. Когда я приехал в этот город, улицы прочесывала редакторша из «Эль», собирая материал для статьи о Китае под названием «Модная революция в стране культурной революции». По словам ее сопровождающего-китайца – я с ним потом познакомился – эта француженка очень высоко оценила умение шанхайских женщин элегантно одеться. Она окликала их, фотографировала и спрашивала, где они покупают одежду. Большинство отвечало: «На Свободном Рынке в переулках» или «Шью сама дома, по картинкам в западных журналах». Даже в дни «культурной революции» фабричные работницы приходили на работу в ярких кофтах и кружевных блузках, скрытых под мешковатыми синими робами; перед началом рабочего дня было принято встречаться в женской уборной и сравнивать наряды.

Поскольку Шанхай – город космополитичный, повидавший больше иностранцев – как захватчиков, так и дружелюбных визитеров – чем любой другой китайский город, это оплот многоязычия. Он одновременно самый догматичный в политическом смысле («Боритесь с почитанием книг», «Политическая работа – живая кровь всей экономической работы» – это цитаты из Мао) и самый буржуазный. Перемены в Китае всегда начинаются с Шанхая, а если Китай раздирает конфликт, то в Шанхае он проявляется наиболее яростно и шумно. В Шанхае чувствуешь себя живым на двести процентов, и даже я при всей моей ненависти к мегаполисам способен ощутить особый шанхайский дух и оценить по достоинству его атмосферу. Шанхай не туп (не в пример Кантону^[39], зато он резок, а в жаркий сезон также отличается духотой и шумом: от толп и вони в нем некуда деваться.

Шум показался мне самой характерной чертой Шанхая – это был уже известный мне круглосуточный рев мегаполиса, который служит саундтреком для жизни Нью-Йорка (клаксоны, сирены, мусоровозы, орущие люди, предсмертные хрипы). Пекин тянулся к небу, обещая вскоре превратиться в скопище высоких зданий, но Шанхай, построенный на глине, рос вбок, выплескиваясь на болота провинции Чжэцзян^[40]. С утра до ночи копёры забивали стальные сваи в эту зыбкую почву. Один копёр работал прямо у меня под окном. Его беспощадный, деспотичный голос задавал ритм моего существования. Zhong-guo! Zhong-guo! Он диктовал мне, как дышать, как ходить, как есть: я переставлял ноги и подносил к губам ложку в темпе «Zhong-guo! Zhong-guo!». Копёр оркестровал и мою речь, заставлял писать дневник рывками; чистя зубы, я ловил себя на том, что вожу зубной щеткой в ритме копёра: удар и отголосок вполовину тише – «Zhong-guo!» В семь утра он начинал работать, а в восемь вечера все еще долбил. В Шанхае от этого звука было никуда не сбежать: почти в каждом квартале звенел об наковальню свой собственный молот: «Zhong-guo!»

Я пробирался переулками, держась подальше от автомобилей и толп пешеходов. Там я обнаружил, что грех чересчур жаловаться на шум, копёры и ошалелую беготню. Дело в том, что я оказался в Шанхае не впервые. В прошлый раз город показался мне унылым, деморализованным, агонизирующим. Но почему же китайцы напрочь лишены чувства меры? Теперь даже переулки кишели народом: импровизированные лотки, жилища, заодно служившие лавками, в канавах – базары, а на проезжей части плотничают, латают обувь, чинят велосипеды…

По дороге к Бунду – так в Шанхае зовется набережная реки – я приметил между стен шпиль. Оказалось, это церковь Святого Иосифа, а человек, которого я принял за сторожа, – он был одет затрапезно, в рваную куртку и шлепанцы – настоятель храма, католический священник. В нем сочетались благочестие и бдительность, мягкость и настороженность – таков характер китайца-христианина, претерпевшего столько передряг, что уже и не упомнить. В «культурную революцию» церковь разгромили, расписали лозунгами и превратили в склад машиностроительного завода, а кладбище при церкви – в автостоянку.

– Sacramentum^[41], – сказал священник, указывая на трепещущее пламя свечи, и удовлетворенно улыбнулся: в дарохранительнице лежала освященная гостия.

– Разве сегодня будет служба? – осведомился я.

– Нет, сегодня – нет, – отозвался он и провел меня в задний придел, где стоял гроб, на который был наклеен белый бумажный крест. И пояснил, что завтра будет отпевание.

– Вижу, у вас тут дел невпроворот: много народу ходит в церковь.

– О да. В Шанхае пять церквей. По воскресеньям они всегда полны.

Он пригласил меня на мессу, и я из вежливости обещал прийти, зная, что не пойду. Мне там было нечего делать – я же еретик. Кроме того, меня часто раздражали западные люди, которые на родине в церковь никогда не ходят, но в Китае не пропускают ни одной службы, словно им вожжа под хвост попала: так они декларируют свою непохожесть или, возможно, молчаливо упрекают китайцев: можно подумать, будто свобода вероисповедания – экзамен на толерантность для китайских властей. Собственно, да, свобода вероисповедания – это тоже мерило, но как-то досадно было видеть, что этой проверке подвергают китайцев неверующие американцы. И потому в Китае я не посещал церковь, но иногда, увидев на траве птичку, преклонял колени и благоговейно любовался: надо же, живая, скачет.

СКРИПАЧ И ХУНВЭЙБИНЫ

Однажды в Шанхае я познакомился с моложавым на вид, элегантным мужчиной по имени Ван. Оказалось, мы родились в один год – год Змеи (правда, Ван, как принято у китайцев; вместо слова «змея» употреблял эвфемизм «маленький дракон»). Он был столь приветлив и словоохотлив, что я стал часто с ним видеться, обычно за ленчем в отеле «Цзинь Цзян». Ван был человек с тонкой душевной организации, но не лишенный чувства иронии. Как-то он упомянул, что испытал величайшее счастье в своей жизни, когда гулял по улицам в Сан-Франциско во время своей единственной поездки в Штаты – но никогда не пускался в занудные рассуждения на сей счет и не просил меня о помощи. Даже в Шанхае он выделялся из толпы, так как носил канареечно-желтый сюртук и серо-голубые брюки; на запястье у него были золотые часы, на шее цепочка, солнечные очки – дорогие.

– Люблю яркую одежду, – говорил он.

– А во время «культурной революции» вы могли носить яркое?

Рассмеявшись, он сказал:

– Ох; какой же это был хаос!

– Вас критиковали?

– Арестовали. Тогда-то я и начал курить табак. Обнаружил: если куришь, у тебя есть время собраться с мыслями. Они меня вызвали – хунвэйбины. И сказали: «Ты назвал жену Мао, Цзян Цин; сумасшедшей». Да, она правда была сумасшедшая! А я закурил сигарету и сидел, затягивался, думал, что сказать.

– И, что вы ответили?

– Я все равно ответил неправильно! Меня заставили писать рефераты. Заняться самокритикой!

– Расскажите, что это были за рефераты.

– Они давали мне темы: «Почему мне нравится Чарльз Диккенс», «Почему мне нравится Шекспир».

– Я думал, вам полагалось рассказывать, почему они вам не нравятся.

– Они бы не поверили, – сказал он. – Они меня называли реакционером. Следовательно, я должен был написать, почему мне нравятся эти писатели. Это было ужасно. Шесть страниц каждый вечер, после даньвэя^[42], а они всегда говорили: «Это какая-то чушь собачья. Пиши еще шесть страниц».

– А в чем состояла ваша работа?

– Играть на скрипке в Красном оркестре. Одни и те же мелодии, снова и снова. «Алеет Восток», «Да здравствуют мысли Мао», «В плавании по морям все решает кормчий» и тому подобное. Они меня заставили играть под дождем. Я сказал: «Не могу – скрипка развалится на части». Они не знали, что скрипка держится на клее. Я сыграл. Скрипка развалилась. Мне выдали другую и приказали играть под деревьями во время Кампании Против Четырех Вредителей – отпугивать воробьев, чтобы не садились на ветки.

Под остальными тремя вредителями подразумевались комары, мухи и крысы.

– Какой абсурд, – сказал я. – Мы покрасили Хуаи Хай Лю – это еще абсурднее, – сказал Ван.

– Как можно покрасить улицу? – вопросил я (улица, которую он назвал, была одной из главных шанхайских магистралей).

– Мы ее покрасили в красный цвет, из почтения к Председателю Мао, – сказал Ван. – Ну разве не глупость?

– И много вы покрасили?

– Три с половиной мили, – сказал Ван и засмеялся, припомнив что-то еще. – Но были и более крупные глупости. Когда мы приходили в даньвэй, то всегда делали «цин-ань»^[43] портрету Мао на воротах. Махали в воздухе цитатником, говорили «Да здравствует Председатель Мао» и салютовали ему. То же самое мы делали; когда выходили с работы. Люди что-то мастерили ради Мао – например, вязали на спицах его эмблему, или вышивали крестиком красную звезду и вешали в особой «Комнате Почтения» в даньвэе – стены в ней были выкрашены красным. Это делалось для Мао. Если люди хотели показать, какие они преданные, то прицепляли значок к Мао прямо к своей коже.

– Наверно, хунвэйбины были в восторге, – сказал я.

– Дело было не только в хунвэйбинах – теперь все их винят, но на самом деле никто не оставался в стороне. Поэтому теперь люди так стыдятся – сознают, что делали ради Председателя Мао не меньше глупостей, чем остальные. Я знаю одного банковского служащего, которого сделали ловцом мух. Он должен был убивать мух и складывать их в спичечный коробок. Каждый вечер приходил человек, пересчитывал мертвых мух и говорил: «Сто семнадцать – маловато. Завтра чтоб было сто двадцать пять». А послезавтра еще больше, понимаете? Правительство говорило, что будет война, «Враг наступает – будьте готовы».

– Что за враг?

– Империалисты: Россия, Индия, Соединенные Штаты. Неважно, который враг. Враги придут и нас всех убьют, – сказал Ван, театрально закатив глаза. – И потому мы должны были делать кирпичи для обороны. Девяносто кирпичей в месяц с каждого человека. Но мои родители были уже старые, и мне приходилось делать кирпичи за них. Обычно я приходил домой с работы; писал реферат «Почему мне нравится западная музыка» и делал кирпичи – надо было сдать двести семьдесят в месяц. А еще меня всегда спрашивали про мою яму.

– Вашу яму?

– «Шэнь ва дун» – постановление «Копайте глубокие ямы». Тоже для обороны. На случай войны у каждого должна была иметься яма. Время от времени хунвэйбины стучались в дверь и спрашивали: «Где ваша яма»? Ван сказал, что по всему Шанхаю есть бомбоубежища, сооруженные по приказу Мао («к грядущей войне»), но, разумеется, они ни разу не использовались по назначению. Я попросил показать мне какое-нибудь из них. Мы отыскали один такой бункер – очень похожий на заброшенную станцию метро – по адресу Нанкинская улица, 1157. Оказалось, теперь в нем кафе-мороженое. Меня поразило, что отныне это, очевидно, местечко, куда парни ходят целоваться с девушками. Кафе было битком набито молодыми китайцами и китаянками, сцепившимися в полунельсоне^[44] – так они представляют себе страстные объятия. Ирония судьбы состояла не только в том, что эти юные создания целовались и тискались под сводами объекта, выстроенного нервозными параноиками-хунвэйбинами в 60-е годы, но и в том, что заведение называлось «Кофейня Дун Чан», принадлежало государству и управлялось государственными служащими.

Как-то, рассказывая Вану о своей поездке по Советскому Союзу, я упомянул, что из-за дефицита товаров в магазинах местные вечно докучают иностранцам – уговаривают продать джинсы, футболки, кроссовки и прочее.

– В Китае этого никогда не бывает, – сказал я.

– Нет, – подтвердил Ван. – Кстати, вот что я вспомнил. Года три назад в одном отеле в Шанхае остановился русский артист балета. Я ходил на спектакль – великолепно! А танцовщик был очень красив. Я его узнал, и он мне улыбнулся. И тут он показал на мои кроссовки, а потом на себя. Я понял: он хочет мои кроссовки. Кроссовки были дорогие – «Найк», я заплатил за них пятьдесят юаней. Но деньги меня мало волнуют. Мы сравнили ступни, нога к ноге. Один размер. Я не знаю ни слова по-русски, но я чувствовал: он очень хочет эти кроссовки.

– Вы ему их продали?

– Подарил, – сказал Ван, досадливо поморщившись: мол, какая мелкая услуга. – Мне стало жалко человека, которому хочется всего лишь кроссовки. Как грустно, что он не может их достать у себя на родине. Я снял кроссовки и пошел в свой офис босиком! Он был страшно счастлив! Я подумал: «Он вернется в Россию. И никогда этого не забудет. Будет рассказывать: "Как-то я был в Китае. Я встретился с одним китайцем и попросил у него его собственные кроссовки, и он их мне подарил!"».

Помолчав с минуту, Ван сказал:

– В Китае можно достать все, – что пожелаешь. Продукты, одежду, обувь, велосипеды, мотоциклы, телевизоры, радиоприемники, антиквариат. Если желаешь девушек, то найдешь.

Затем, широко распахнув глаза, Ван добавил:

– Или мальчиков, если желаешь мальчиков.

– Или дефиле модельеров.

– Дефиле показывают по телевизору почти каждую неделю, – сказал Ван. – Шанхай ими славится.

Я спросил его, какого мнения старики обо всех этих нововведениях – проститутках и высокой моде в стране, где всего несколько лет назад западное упадничество осуждалось и все ходили в мешковатых синих робах.

– Старикам нравится теперешняя жизнь в Китае, – сказал Ван. – Они просто в восторге. Почти никто не против. Раньше они чувствовали, что их сильно угнетают.

ДРЕССИРОВАННЫЕ ЖИВОТНЫЕ

Прогуливаясь по Шанхаю, я часто проходил мимо Театра китайской акробатики – здания с куполом неподалеку от центра города. Из любопытства я посетил представление, и после всего, что я там увидел – а помимо акробатов, клоунов и «людей-змей», там выступал человек, который зажимал в зубах палочку и балансировал на ней обеденный сервиз на двенадцать персон – мне захотелось узнать побольше.

Господин Лю Маою ведал акробатами в шанхайском Управлении культуры. Он начал с должности младшего библиотекаря в центральной библиотеке Шанхая, но в китайских библиотеках даже в самые благополучные времена жизнь течет слишком тихо, поскольку людям, кто бы они ни были, почти невозможно – по причинам политического свойства – получить на руки хотя бы одну книгу. Библиотекарь – фактически лишь сторож. Когда Лю подвернулся шанс перевестись на другую работу, он был рад уйти в Управление культуры. Лю сопровождал китайских акробатов во время их первых гастролей по Соединенным Штатам в 1980 году.

– Мы употребляем слово «театр», так как он сочетает элементы циркового искусства с элементами драмы, – сказал Лю. – У нашего театра три аспекта – акробаты, иллюзионисты и цирк.

Я спросил, как возник театр.

– До Освобождения все труппы акробатов были семейными. Акробаты путешествовали и выступали. Выступали на улице, на любом свободном месте под открытым небом. Но мы задумались о том, что их нужно объединить и дать им настоящее образование. Конечно, китайцы занимаются акробатикой тысячи лет. При династии Тан акробаты достигли пика своего мастерства, и им разрешили выступать беспрепятственно.

Эту фразу господин Лю произнес с таким пылом, что я поинтересовался его мнением о династии Тан.

– Это была лучшая эпоха для Китая, – сказал он. – Больше всего свободы – в эпоху Тан достигли расцвета все искусства.

Я подивился, что такие люди как Лю работают в Управлении культуры Шанхая. Но тут он, кое-что добавил:

– До Освобождения акробаты двигались, но их движения не имели художественной формы. Однако акробат должен применять не только тело, но и разум. Поэтому мы открыли центр обучения. Мы не хотим, чтобы у акробатов было пусто в голове. После утренних тренировок они изучают математику, историю, китайский язык и литературу.

Лю сообщил, что в 1986 году из трех тысяч соискателей отобрали тридцать кандидатов. Все это дети в возрасте десяти-четырнадцати лет. Лю пояснил, что его управление придавало главное значение не мастерству, а потенциальным возможностям.

– У нас также есть цирк, – сказал он. – И школа дрессировки животных.

Это меня страшно заинтересовало, так я ненавижу все, связанное с дрессированными животными. Я еще не видал укротителя львов, который не заслужил бы, чтобы львы его растерзали, а когда я вижу песика в юбке и кружевном чепчике, который прыгает в обруч, то пламенно желаю его мучительнице в серебристом брючном костюме заразиться бешенством.

– Расскажите мне, господин Лю, как у вас дрессируют животных.

– До Освобождения у нас дрессировали только обезьян. Теперь у нас выступают кошки…

– Домашние кошки?

– Да. Они выполняют трюки.

Многие китайцы, встречавшиеся на моем пути, убеждены, что животные вроде кошек и собак не чувствуют боли. Животные существуют на свете для того, чтобы приносить пользу чтобы их дрессировали, заставляли работать, убивали и ели. Когда видишь отупляющую жизнь китайских крестьян, их изнурительный труд, трудно удивляться, что они мучат животных.

– Есть также свиньи и куры, – сказал Лю.

– Ученые курицы?

– Не курицы, петухи.

– И что делают петухи?

– Стоят на одной ноге – для них это как стойка на руках. Делают другие смешные трюки.

Одному Богу известно, как они научили безмозглых петухов выполнять смешные трюки; я лично заподозрил, что птиц опутывали проволокой и били током, пока до них не доходило.

– Ну, а свиньи? – спросил я.

– Свиньи выступают нечасто, но они могут ходить на двух ногах…

Когда он произнес эти слова, я осознал, от чего мне немножко не по себе. Просто все, что он говорил, напоминало мне «Скотный двор»; а поскольку это притча о тоталитаризме, образы, нарисованные Лю, казались еще страшнее. Фактически он пересказал ту сцену в книге, когда на ферме окончательно побеждает диктатура. Неожиданное зрелище: «свинья, шествующая на задних ногах» – наводит на животных ужас и растерянность. «Да, это был Визгун, – продолжает Оруэлл. – Несколько скованно, так как он не привык нести свой живот в таком положении, но довольно ловко балансируя, он пересек двор. А через минуту из дверей фермы вышла вереница свиней – все на задних ногах».