Текст книги "Вокруг королевства и вдоль империи"

Автор книги: Пол Теру

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

Так прошло еще три часа. Я уже подумывал просто съехать с шоссе и переночевать в машине. Полночь на Тибетском нагорье: в кромешной тьме, на ветру, на обледеневшей дороге – не лучшее время для автомобильных прогулок. Но шоссе, увы, было слишком узким: свернуть некуда, по обе стороны тянулись кюветы. Если бы мы остановились, нас смял бы какой-нибудь громадный армейский грузовик – они ездили только по ночам.

Почти в двенадцать я увидел указатель с надписью «Амдо». В потемках этот город показался мне безрадостным и опасным. Тогда я не знал, что при свете дня он смотрится намного хуже.

– Мы остановимся в военном городке, – сказал Фу.

Чтобы сохранить лицо, он поменялся со мной местами и проехал последние двадцать футов до КПП. Там он вылез и принялся спорить с часовым.

К машине Фу вернулся, дрожа.

– У них все места заняты, – объявил он.

– Куда теперь?

– В гостевой дом.

Мисс Сунь негромко зарыдала.

Мы проехали по каменистому полю. Дороги не было. Мы подъехали к дому с заколоченными окнами, но прежде чем мы успели выйти, в лучах фар появился мастиф. Голова у него была громадная, квадратная, язык мясистый. Он лаял, обливаясь слюнями. Величиной он был не меньше пони – настоящая Собака Баскервилей, только еще более зловещая.

– Вы выйдете наружу?

– Нет, – выдохнул Фу, охрипнув от страха.

Собака исступленно прыгала перед машиной. Позади нее стоя спали яки.

К первому мастифу присоединились и другие. Я мог смириться с необходимостью питаться исключительно мясом яка, я мог понять, отчего тибетцы не моются; кое-как выносил холод и разреженный воздух гор; мог проехать по этим шоссе. Но злые собаки – это было уж слишком. Я не вскипел, не потерял терпение – а просто струсил до потери пульса.

– Вон гостевой дом, – сказал господин Фу, ухмыляясь.

И верно, впереди замаячили какие-то тусклые огни.

Дом был грязный, двухэтажный, с решетками на окнах. Я догадался, что это тюрьма, но даже такой ночлег меня устраивал. Мы осмотрелись: нет ли поблизости собак? Мисс Сунь осталась у машины: ее тошнило, а мы вошли в дверь. На полу, на рваном лоскутном одеяле сидел тибетец и обгладывал сырое мясо с кости яка. Волосы у него были спутанные, а сам он весь зарос грязью. Его ноги, несмотря на холод, были босы. Вылитый каннибал, рвущий зубами красное мясо с человеческой ляжки.

– Нам нужен номер, – сказал Фу по-китайски.

Тибетец с хохотом объявил, что номеров нет. Он жевал с открытым ртом, скаля зубы, а затем с агрессивным радушием ткнул костью мне под нос и потребовал, чтобы я тоже откусил кусочек.

Я достал свой «Список полезных тибетских фраз».

– Здравствуйте. Я не голоден, – сказал я по-тибетски. – Меня зовут Пол. Как вас зовут? Я из Америки. Откуда вы?

– Из Бода, – сказал каннибал (так называют Тибет сами тибетцы).

Ухмыляясь, он глазел на мои перчатки. Я мерз – температура в комнате была намного ниже нуля. Он указал мне на одеяло – присаживайся, мол, рядом со мной, и тем же жестом велел Фу отойти подальше.

Тибетцы считают, что ведут свой род от ненасытно-сластолюбивой великанши, которая сошлась с самцом обезьяны, рабски покорявшимся ей, и родила шестерых детей. Конечно, это лишь красивая сказка, но, глядя на нового знакомого, я вполне понимал, чем вдохновлен миф.

Тибетец отмахнулся, когда Фу протянул ему свои документы, зато страшно заинтересовался моим паспортом. Отложив свою вкусную кость, он перелистал страницы, оставляя на них кровавые отпечатки. Посмеялся над моей фотографией в паспорте. Сопоставил фото с моим серым, обмороженным, израненным лицом. Снова рассмеялся.

– Вы правы, – сказал я. – Сходство небольшое.

Услышав английскую речь, он весь обратился в слух, точно пес, внимающий шагам в коридоре.

– У вас есть номера? – спросил я, протягивая ему портрет Далай-ламы.

Он что-то пробормотал в ответ. Выбритая голова и массивная нижняя челюсть придавали ему сходство с обезьяной. Я перешел на китайский, так как не понимал его слов. Он бережно взял фотографию.

– Один человек – шесть юань, – сказал он, крепко держа портрет.

– О, спасибо, спасибо, – проговорил Фу, поступившись своей гордостью.

– Чай, чай, – сказал каннибал, передавая мне жестяной чайник.

Я выпил соленого, маслянистого чаю. Тут к дому подъехал грузовик. Двенадцать тибетцев – женщины с детьми – вошли в комнату, проследовали в коридор, постелили на пол ватные одеяла и улеглись на них.

Я заплатил за проживание, забрал из машины сумку и отыскал на втором этаже свободный номер. На лестнице горел свет, так что я увидел, куда это меня занесло. На лестничной клетке кого-то стошнило, и его блевотина замерзла. Чуть подальше стена тоже была загажена. Запах, впрочем, особо не досаждал: рвота обратилась в лед. Было очень грязно, декор сводился к полым бетонным стенам: мрачнее любой тюрьмы. Но главное сходство с тюрьмой состояло в том, что все лампочки горели. То были голые лампочки без абажуров. К счастью, лампочек было не так-то много. Выключателей предусмотрено не было. Из других номеров слышались вопли и шепот. Воды не было, ванной – тоже. Туалет тоже отсутствовал, если не считать лестницы.

Я услышал, как где-то неподалеку мисс Сунь раздраженно и визгливо, каким-то болезненным голосом читает нотацию господину Фу. Я прикрыл дверь. Она не запиралась. Я придвинул к двери железную койку. В комнате имелись три железных койки без матрасов и несколько вонючих одеял.

Я поймал себя на том, что дрожу. Мне было холодно. Вдобавок проснулся голод. Я съел один банан и полбанки консервированных апельсинов «Ма Линь», заварил чай в своем термосе. Голова у меня была пустая, иногда я задыхался – высота действовала, а еще подташнивало – я насмотрелся на мороженую блевотину в коридорах. Как только я покончил с ужином, все лампочки погасли: наступила полночь.

Я надел перчатки, шапку, запасной свитер, пальто, третью пару носок и утепленные ботинки. И лег спать. Мне и раньше доводилось мерзнуть, но я впервые лег спать в шапке с ушами. Одно ватное одеяло я подложил под себя, другим укрылся. И все равно согреться не удавалось. В чем дело, я никак не мог понять. Сердце нервно колотилось. Пальцы ног стыли. Я попытался вообразить, каково приходилось Крису Бонингтону^[67] во время восхождения на гору Менлунгцзе, что близ Эвереста. Через некоторое время сквозь толстый слой инея на оконном стекле просочился лунный свет.

Посреди ночи я встал, чтобы сходить по малой нужде. Воспользовался эмалированным тазиком, рассудив, что это и есть ночной горшок. К утру моча превратилась в лед, как и остатки апельсинов, как и перепелиные яйца. Замерзло все, что вообще могло замерзнуть.

Я почти не смыкал глаз, но, когда засияло солнце, воспрял духом. Нашел немножко арахиса и съел. Потом съел свой мерзлый банан. Проведал каннибала (при дневном свете он выглядел еще чумазее) и выпил с ним моего чаю. Китайского чая он не захотел. Состроил гримасу, точно говоря: «Ну и гадость! Как вы только можете ее пить?».

Робкое тепло утреннего солнца лишь повредило гостевому дому – разбудило смрад на лестницах и в коридорах. По всему зданию попадались темные груды и маленькие завитки человеческих экскрементов. В этой божественной стране – и такой нужник?

Фу проснулся и начал на все жаловаться. Он сказал, что мисс Сунь сильно нездоровится. Да и он тоже чувствует себя неважно.

– Тогда поехали, – сказал я.

– Сначала завтрак.

– О господи!

Опять канитель с отъездом. Но на сей раз я рассчитал кое-что по карте, вычислил расстояние между городами и среднюю скорость, и на душе у меня стало намного легче… пока я не вспомнил о покрышке.

– Вы залатали запасную покрышку, господин Фу?

Вечером он сказал, что сделает это наутро, до завтрака. Хоть Амдо и дыра, автосервис там имелся. Другого более-менее крупного населенного пункта вблизи не было.

– Нет. Лучше починить покрышку в Нагчу.

До Нагчу оставалось больше сотни миль.

Фу сел за руль. Проехав несколько миль по шоссе, он остановил машину и принялся расцарапывать себе щеки.

– Не могу, не могу ничего делать! – завопил он. По-китайски это звучало как жалостная капитуляция.

Господин Фу снова распсиховался, но я был только рад. Пока он пересаживался назад, я старался его утешить. Потом я поставил Брамса и поехал на юг под безоблачным небом.

Вообще-то меня тоже немного трясло. На голове у меня красовалась шишка, шея ныла, на щеке глубокий порез – авария оставила свой след. Болело правое запястье – растянул, наверное, когда вцепился в ручку дверцы в машине, потерявшей управление. Высота тоже на меня действовала: голова была пустая, подташнивало, а после недолгой пешей прогулки по Амдо сердце бешено застучало. Но все это не шло ни в какое сравнение со страданиями господина Фу. Он сидел бледный, разинув рот, а потом вообще впал в забытье. Мисс Сунь тоже заснула. Они полулежали на заднем сиденье, похожие на влюбленную парочку, которая совершила коллективное самоубийство, приняв яд.

Между Амдо и Нагчу не было ни одного населенного пункта – только столовое плато, продуваемое всеми ветрами. Холод стоял такой, что даже drongs – дикие яки – стояли с полузакрытыми глазами, а дикие ослы, не шевелясь, лишь поднимали головы и глазели на сильно помятый «мицубиси-галант». Через несколько часов шоссе кончилось – я бы даже сказал, иссякло. Дальше были только разбросанные камни, маленькие и огромные, да новые стада диких ослов. Камни ударялись о подвеску, барабанили по покрышкам: а ведь запасной покрышки у нас не было. Мы до нелепости бестолково подготовились к путешествию по Тибету. Но я не особенно переживал по этому поводу – чувствовал: раз уж мы уцелели в аварии, худшее уже позади. Сам факт спасения как-то укрепляет в тебе витальность. Кроме того, я знал: пока я сам веду машину, то нахожусь в относительной безопасности. От господина Фу проку никакого: этому нервозному и неопытному водителю вообще не место в Тибете.

Кое-где на склонах виднелись хижины, над которыми реяли разноцветные молитвенные флаги. Эта картина – белизна стен, клубы дыма над трубами, наряды обитателей (лисьи шапки, серебряные пряжки, овчинные тулупы, толстые теплые сапоги) вселяла и меня бодрость. В десятках миль от малейших намеков на цивилизацию я увидел, как мама с дочкой, одетые в яркие, развевающиеся юбки и чепцы, поднимались по тропе на кручу, а красавец-пастух сидел в окружении своих яков, и на голове у него была отличная красная шапка с длиннющими ушами.

Господин Фу страшно вспылил оттого, что в Нагчу негде было перекусить. Высотная болезнь сделала его раздражительным. Все тело у него затекло. Фу жаждал немедленно продолжить путь, но я потребовал подыскать мастера для ремонта запасной покрышки. Покрышку залатали в каком-то сарае, где орудовали зубилами, а резину размягчали в очаге; пока длилась эта примитивная вулканизация, я прогулялся по городу. Джон Аведон в своей книге 1984 года «Изгнанные из Страны снегов» (это описание недавних волнений в Тибете, написанное с антикитайских позиций и проникнутое отрадно-страстными симпатиями к Далай-ламе) утверждает, что Нагчу – средоточие китайской атомной промышленности. Сюда из пустыни близ озера Лобнор перенесли газодиффузионные заводы, цеха по сборке боголовок, научно-исследовательские лаборатории. Где-то в округе – хотя с виду этого никак не заподозришь – находится крупное хранилище ядерных ракет малой и средней дальности. Но я видел в Нагчу только яков. Фу вывез нас из Нагчу – пожалуй, только чтобы сохранить лицо, так как, отъехав от города на милю, он остановил машину и закрыл глаза руками:

– Не могу!

И скорчился на заднем сиденье.

Я обрадовался, как никогда еще не радовался с тех пор, как началось мое путешествие на «Железном петухе». Я сам вел машину, я принимал все решения, я никуда не спешил, я находился в Тибете, где, в отличие от китайской толчеи, безлюдно. Погода стояла эффектная: заснеженные склоны, сильный ветер да скопления черных туч, застрявшие между гор, к которым мы направлялись.

У подножия белого величественного хребта Ньенчен-Тангла скакали кочевники, гнали стада яков; шоссе пересекало желтую равнину по прямой линии. Эта безопасная дорога способствовала моему хорошему настроению: в столь отдаленных краях приятно чувствовать, что тебе ничего особенно не угрожает. Фу и Сунь спали на заднем сиденье. По шоссе не ехал никто, кроме нас. Продвигаясь в сторону Лхасы в разумном темпе, я наблюдал за птицами: ястребами, ржанками, воронами. Опять стали попадаться газели, а однажды дорогу перебежала лиса бледно-желтой масти.

Вдруг налетела снежная буря. Из сухой солнечной долины я, точно ошибившись поворотом, попал в иную – черную и слякотную; большие, точно ватные снежные хлопья падали под углом к земле. К счастью, Фу не проснулся: он ведь панически боялся снега. Вскоре снегопад стал не столь густым, а в следующей долине превратился в полупрозрачную метель. Потом снова выглянуло солнце. Тибетцы называют свой край «Страной Снегов», но в действительности снег там идет редко, а дождей вообще не бывает. Бури не затягиваются надолго. Погода не мешает тибетцам наслаждаться жизнью. Я замечал, что дети продолжают играть на улице, не обращая внимания на резкое похолодание.

Поначалу я хотел попасть в Лхасу поскорее. Но теперь меня не смущали задержки. Я охотно согласился бы еще несколько раз остановиться в пути на ночлег, лишь бы не в таком шалмане, как гостевой дом в Амдо.

Дамсун выглядел обнадеживающе. Город расположился на повороте шоссе; неподалеку имелась военная часть и пол-дюжины ресторанов, где еду готовили и подавали в одной и той же комнате. Мы припарковали машину и съели обед из четырех блюд, приготовленных, например, из грибов «древесные уши» и мяса яка; Фу настолько ожил, что стал скандалить с официанткой, уверяя, что она его обсчитала – а точнее, обсчитала меня, поскольку я оплачивал счет.

На кухне толпились шестеро солдат – грелись, но когда я попытался с ними заговорить, они упорхнули, как пташки. Те, кто путешествовал по Китаю, иногда жаловались мне, как их донимают военные или чиновники. Со мной такого никогда не случалось. Стоило мне приблизиться к военным, они непременно ретировались.

Вернувшись к машине, я увидел, что Фу поплевывает на колесо – проверяет, не перегрелось ли. Стоя на коленях, он плевал, размазывал слюну и внимательно ее рассматривал.

– Думаю, надо остановиться здесь, – сказал я.

За нами наблюдал маленький мальчик в меховой шапке, за околыш который был заткнут портрет Далай-ламы величиной в игральную карту. Когда я покосился на мальчика, он убежал и вернулся уже без портрета.

– Мы не можем здесь остановиться. Мисс Сунь больна. До Лхасы всего сто семьдесят километров.

– Вы хорошо себя чувствуете? Готовы вести машину?

– Я чувствую себя отлично!

Но выглядел он ужасно. Лицо у него было серое. За ужином он почти ничего не ел. Говорил мне, что у него покалывает в груди и болят глаза.

– Это колесо не горячее, – сказал он. – Это хорошо.

Фу пыхтел, задыхался и в поселке под названием Байкан капитулировал – сказал: «Не могу больше». Я сменил его за рулем, и в красивом местечке на берегу реки Янбацзин мы въехали в узкую, скалистую долину. Такие долины я ожидал увидеть с самого Голмуда. Я не думал, что эта часть Тибета равнинная что дороги прямые, а снежные вершины маячит где-то на горизонте. Но вот я попал в холодную долину с крутыми склонами, наполовину погруженную во мрак. По долине бежала быстрая река, с валуна на валун перепархивали птицы. По определителю я установил, что это горихвостки, в основном белокрылые.

Выбравшись из этой долины, мы оказались еще выше над уровнем моря, среди горных круч. Вершины приобрели более синеватый оттенок, а снега на них прибавилось. Мы ехали вдоль реки, озаренные лучами заходящего солнца. На юге эта речка становится могучей Брахмапутрой. Долина расширилась, стала светлой и совершенно сухой; позади изящных оголенных холмов, покрытых сверкающими каменными осыпями, виднелись горы, все в снежной пене.

Впереди появился небольшой город. Я принял его за очередной гарнизон, но то, несомненно, была Лхаса. Вдали маячило красно-белое здание с отлогими стенами – Потала, красивая-красивая, чем-то похожая на гору и одновременно на музыкальную шкатулку с чеканной золотой крышкой.

Я радовался встрече с этим городом, как ни с каким другим. Решил расплатиться с господином Фу. Отдал ему свой термос и остатки провизии. Фу, по-видимому, смутился. Немного замялся, не торопясь уйти. Потом протянул руку к моему лицу и провел пальцем по порезу, который я получил в аварии. Порез покрылся коростой, кровь засохла: рана выглядела кошмарно, но не болела.

– Мне очень жаль, – сказал господин Фу. И рассмеялся. То было смиренное извинение. В его смехе звучало: «Простите меня!»

ЛХАСА

С первого взгляда очевидно, что Лхаса – отнюдь не мегаполис. Это маленький, приветливый на вид городок на высокогорной равнине, окруженный еще более высокими горами. Машин на улицах почти нет. Тротуаров нет вообще. Все ходят по мостовой. Никто не суетится. Улицы находятся на высоте 12 тысяч футов^[68] над уровнем моря. Слышен визг детей, лай собак и звон колоколов, и благодаря этому кажется, что в городе в целом тихо. Лхаса довольно грязна и вся озарена солнцем. Всего несколько лет назад китайцы снесли бульдозерами Чортен – буддийскую ступу, служившую чем-то типа городских ворот. Это было проделано в издевательство над Лхасой – городом, куда в старые времена никогда не допускали чужеземцев. Тем не менее, несмотря на политику Китая, Лхаса вовсе не запружена людьми. Китайцы сильно изуродовали Лхасу. Они надеялись сровнять ее с землей и выстроить на ее месте крупный город, сплошь состоящий из превосходных уродливых заводов. Но китайцам не удалось уничтожить Лхасу окончательно. Значительная часть города, включая некоторые из лучших храмов, была построена из глиняных кирпичей. Такие здания легко разломать, но и восстановить недорого – все равно как статуи буддистских божеств, каждые несколько лет изготовляемые заново, или скульптуры из масла (изготовленного из молока яка, конечно), которые обречены прогоркнуть или растаять, чтобы освободить место для новых. Буддизм вообще приучил тибетцев к идее периодического разрушения и возрождения: это учение – блестящий урок преемственности. В Лхасе хорошо заметно, какими брутальными целями руководствуются китайцы, но их усилия пропали втуне: тибетцы неистребимы.

Лхаса – священный город, а потому его населяют паломники, придающие этим местам особенный колорит. Паломники в Лхасе сами чужие, а потому не имеют ничего против иностранных путешественников – собственно, они их радостно приветствуют и пытаются продать им четки и безделушки. Китайские города печально известны своим шумом и толчеей, но в Лхасе постоянно проживает не так уж много народу. Город находится на ровном месте и потому кишит велосипедистами. Для меня это стало полной неожиданностью. Я воображал сумрачный город среди утесов, с обрывами и укреплениями, управляемый китайцами, обвешанный транспарантами с лозунгами. А нашел пестрый городишко, истерзанный войной, переполненный добродушными монахами и радушными паломниками. Архитектурной доминантой тут служила Потала – здание с оригинальным силуэтом. Разглядывая Поталу, вообще отвлекаешься от всего остального.

Половина населения Лхасы – китайцы, но те из них, кто не служит в армии, предпочитают не высовывать носа из дому. Собственно, даже солдаты и офицеры Народной Освободительной Армии Китая тут стараются не привлекать к себе внимания. Они знают, что Тибет, по сути, гигантский гарнизон – дороги, аэропорты и все линии связи построены в целях обороны. Знают они, что тибетцев этот факт уязвляет. В Тибете китайцы чувствуют себя неуверенно и прячут это ощущение за наигранной наглостью; они расхаживают с видом комиссаров или империалистов, но это скорее позерство. Они сознают, что находятся в чужой стране. По-тибетски они не говорят, а обучить тибетцев китайскому не сумели. Более тридцати лет они поддерживали иллюзию, будто государственным языком Тибета является китайский, но в 1987-м смирились и объявили таковым тибетский.

Китайцы намекают, что имеют моральное право решать за тибетцев, как тем следует жить. Но с конца 70-х, когда китайцы отчаялись решить проблемы своей страны политическими методами, они чувствуют себя в Тибете все нервознее. В действительности у китайцев вообще нет права там находиться. Тибетцы и сами, наверно, нашли бы способ обложить налогами богатые семьи, прогнать эксплуататоров, повысить социальный статус Regyaba– сословия мусорщиков и носильщиков трупов – и освободить рабов (рабство сохранялось в Тибете еще в 50-е годы 20 века). Но китайцы, движимые своей деспотичной идеологией, просто не могли не вторгнуться в Тибет и бесцеремонно вмешаться в его дела, восстановив против себя большинство местного населения. На этом китайцы не остановились. Они аннексировали Тибет и присоединили его к Китаю. Сколько бы китайцы ни толковали о либерализации своего политического курса, очевидно, что они ни за что не позволят Тибету вновь обрести независимость.

– Такое ощущение, что ты в другой стране, – признавались мне китайские друзья. Их озадачивали старомодные обычаи и одежда, непостижимые ритуалы тибетского буддизма, воспевание мистического смысла секса в тантрических ритуалах, обнимающиеся и совокупляющиеся фигуры – скульптуры, символизирующие материнско-отеческий принцип «яб-юм», а также громадные, зубастые, пучеглазые демоны, которых тибетцы считают своими духами-заступниками. Даже под скрупулезным надзором китайцев, которые издают циркуляры, строят школы и начинают создавать современную инфраструктуру, Лхаса кажется средневековым городом, ничем не отличающимся от европейских городов того времени: улыбчивые монахи, чумазые крестьяне, праздники под открытым небом, жонглеры, акробаты… Лхаса – город священный, но заодно и торговый: ручные тележки, штабеля овощей, грязные ломтики мяса яка, высушенные на солнце (в сухом тибетском климате их можно хранить целый год, а зерно там не портится вообще по пятьдесят лет). Главное же сходство со средневековьем состоит в том, что почти нигде в Тибете нет канализации.

В Лхасе повсеместно видишь паломников, которые сидят на корточках или выполняют простирания. Они, шаркая ногами, совершают ритуальные обходы каждого святилища по часовой стрелке. Распластываются по каменным ступеням у Джоканга и на каждом шагу в Потале. Простираются и на шоссе, и – на берегу реки, и на склонах холмов. Тибетские буддисты – люди добродушные. Поскольку: паломники сходятся со всего Тибета, Лхаса служит для них местом встречи. Паломники разнообразят жизнь города и заполоняют его рынки. Ими движет благоговейное уважение к Далай-ламе, воплощению бодхисаттвы Авалокитешвары. Паломники читают молитвы, бросаются на землю, швыряют в сторону ступ ступам ячменные зерна и крохотные купюры достоинством в один цзяо (в разговорной речи – «мао»), кидают в чаши ламп кусочки ячьего масла. Самые благочестивые дуют в рожки, сделанные из берцовой кости человека (звучат наподобие гобоя) или носят воду в чашах из теменной части человеческого черепа. Паломники поклоняются разнообразным тронам и ложам Далай-ламы, находящимся в Потале, и даже его узкой кровати в стиле арт-деко, его ванне и унитазу, его магнитофону (полученному в подарок от Джавахарлала Неру) и радиоприемнику. Далай-ламу почитают как живого Бога, но паломники также выказывают уважение изображениям Будды, Цзонхавы – основоположника течения «желтых шапок», а также других Далай-лам, в особенности Пятого, который возвел здания, облагородившие Лхасу. Благодаря паломникам Лхаса – это город гостей, которые в нем не совсем чужие, а потому даже настоящий иностранец чувствует себя здесь своим человеком. Хаос, грязь и позвякивание колоколов – все это создает атмосферу радушия.

Лхаса оказалась единственным местом в Китае, куда я был рад попасть, где я был рад находиться и откуда мне не хотелось уезжать. Мне понравилось, что она такая маленькая и приветливая, что машин нет, а с каждой улицы, хотя они расположены на равнине, открывается потрясающая панорама тибетских пиков. Мне понравились солнце и прозрачный воздух, базары и бойкая торговля скудными запасами антиквариата. Меня заворожила страна, которая стала неразрешимой загадкой для китайцев. Они признавали, что совершили в Тибете серьезные ошибки, но одновременно сознавались, что не знают, что теперь делать. Китайцы не учли, что тибетцы упорны в своей вере; наверно, не поверили, что эти безграмотные улыбчивые люди, которые никогда не моются, способны на столь страстную убежденность. Заезжие партийные руководители разгуливали по улицам с самодовольным и капризным видом. Обычно они приезжали сюда развлечься за казенный счет. Тибет – рай для чиновника-халявщика: покорное население, два неплохих отеля, протокольных мероприятий множество, а расстояние до Пекина настолько велико, что можно творить все, что угодно. Такими праздными командировками и официальными поездками китайцы вознаграждают подчиненных, часто взамен денежных премий. Но халявщики приезжают лишь для того, чтобы поглазеть на достопримечательности. В экономическом отношении Тибет как не развивался, так и не развивается. Полностью зависим от финансовой помощи Китая. В Лхасе китайцы, по-видимому, почти постоянно чувствуют физический дискомфорт: высота, непривычная еда и климат, а также присутствие шумливых тибетцев, которых китайцы считают непредсказуемыми дикарями – в лучшем случае, людьми суеверными и отсталыми, а в худшем – и вовсе неполноценными.

У Лхасы – и всего Тибета – есть еще одна грань: подобно провинции Юньнань, они сделались прибежищем хиппи. Эти хиппи – не чета маргиналам, которых я много лет назад встречал в Афганистане и Индии. Большинство – дети обеспеченных родителей, представители среднего класса: авиаперелеты до Китая им оплачивают родственники. Некоторые добираются до Лхасы из Непала, на автобусах. Мне показалось, что это безобидные ребята. Лучше уж хиппи, чем богатые туристы, для которых власти Лхасы строят дорогие отели и завозят дурацкие деликатесы, а также выделяют новенькие японские автобусы, чтобы тур-группы могли, выехав на рассвете, сфотографировать ритуалы типа Небесного погребения (тибетцы кладут своих мертвецов под открытым небом на съедение стервятникам). Как отмечает Линн Пэн в своей работе о новейшей истории Китая «Новая китайская революция»: «напрашивается вывод, что тибетская культура, уцелевшая вопреки всем самым отчаянным усилиям маоизма и грубой силы, отдана на разграбление туристам». Но я усомнился в таком исходе. На мой взгляд, Тибет слишком широк и недоступен, слишком чужд остальному миру, чтобы кто бы то ни было сумел им завладеть. Тибет показался мне чудом. Для меня это подлинный край света. Тибет похож на ледяные шапки полюсов, но в нем еще пустыннее.

ИЗ ЦИКЛА ОЧЕРКОВ ВНИЗ ПО ЯНЦЗЫ

ЛЯМОЧНИКИ

В первый же день путешествия, примерно в полдень, неподалеку от Чаншу я увидел, как к берегу подошла парусная джонка. Парус свернулся, и на сушу выпрыгнули пятеро мужчин, обвязанные вокруг пояса буксирными канатами. Они побежали вперед – рванулись, точно собаки на поводках, и джонка, увлекаемая ими, тут же двинулась против течения. Это и есть лямочники. О них упоминают еще первые путешественники, совершавшие плавания по Янцзы. Лямочники, всем корпусом подавшись вперед, поднатуживаются, и джонка шестидесятифутовой длины почти незаметно начинает продвигаться вверх по реке. На берегах нет ровных тропинок для пешеходов. Лямочники – форменные альпинисты: скачут с валуна на валун, стараясь залезть повыше, а когда валуны кончаются, спрыгивают под откос. Так они тянут джонку, карабкаясь по камням, пока не достигнут отрезка реки, где суда снова могут идти под парусами. Единственное – правда, весьма значительное – отличие нынешних лямочников от прежних состоит в том, что их больше не погоняют бичами. «Нашим людям часто приходится карабкаться по утесам или скакать на обезьяний манер, – писал некий путешественник, побывавший на Янцзы в середине XIX века, – и двое старост хлещут их бичами по спинам, чтобы в решающие минуты склонить к проворной работе. Это невиданное зрелище сначала вселило в нас гнев и омерзение, но, увидав, что люди не жалуются на побои, то поняли, что таков местный обычай, оправдываемый чрезвычайной тяжестью пути». Капитан Литтл наблюдал, как староста лямочников сорвал с себя одежду и прыгнул в реку, а, вынырнув, вывалялся в песке; пока не стал походить скорее на обезьяну с шершавой шкурой, чем на человека; затем староста исполнил какую-то демоническую пляску, взвыл и принялся пороть лямочников, а те, обезумевшие от ужаса, охотно стащили джонку с песчаной мели.

За работой лямочники поют или скандируют. Что же они произносят? Сообщения наблюдателей разнятся. Одни путешественники отмечают, что лямочники кряхтят и стонут, но по словам других, более дотошных, они выкрикивают: «Chor! Chor!» (на жаргоне это аналог команды «Shang-chia» («Навались!»)). Я спросил одного матроса нашего судна, что все время повторяют лямочники. Тот сказал, что они бесконечно твердят: «Hai tzo! Hai tzo!», что на сычуаньском диалекте означает: «Считай! Считай!». Этот выкрик также распространен среди гребцов.

– Когда мы осуществим Четыре Модернизации, – добавил мой собеседник (он принадлежал к крайне немногочисленной категории членов Коммунистической Партии Китая), – больше не будет ни лямочников, ни джонок.

Как-то я стоял у борта рядом с одним мужчиной, который призывал всех называть его «Большой Боб Брентмен». Мы увидели лямочников, тащивших джонку вшестером. Они перемахивали с камня на камень, карабкались в гору, дергали за канаты, привязанные к джонке, еле пробирались по крутой каменистой тропе. Все они были босы.

Брентмен сдвинул брови. То была гримаса догадки, настоящего озарения: «Да, – гласила она, – теперь-то я понял, в чем штука». Скорбно хмурясь, он произнес:

– Как глубоки культурные различия между народами!

Я обернулся к нему. Он мотнул головой в сторону лямочников, штурмовавших прибрежные утесы.

– Телевизор им до лампочки, – пояснил он.

– Верно говорите, – отозвался я.

– Да? – воодушевленный моей репликой, он улыбнулся. И продолжил: – Я имею в виду, их вовсе не волнует, что завтра у «Рэмс» матч.

Большой Боб был заядлый болельщик «Лос-Анджелес Рэмс».

– Правильно я понимаю, а?

– Да, Боб, вы совершенно правы, – сказал я. – Ни телевизор, ни «Рэмс» их не волнуют.

Джонки и – лямочники исчезнут с реки еще не скоро. Выберите на глади Янцзы любую точку, минут пять не сводите с нее глаз, и через нее обязательно проплывет джонка, идущая вверх по течению под рваным полосатым парусом или влекомая крикливыми людьми на поводках; либо беспечно скользящая вниз по реке, управляемая щуплым, но старательным рулевым. Новомодных кораблей и лодок на Янцзы тоже много, но, по мне, это река джонок и сампанов, приводимых в движение людским потом. И все же нет картины прекраснее, чем джонка, подгоняемая попутным ветром (обычно ветер дует с востока на запад, от устья к верховьям – таков счастливый каприз климата, сыгравший решающую роль в истории Китая): эта неуклюжая посудина идет так плавно, что по изяществу не уступает цаплям, которые рядышком бродят по мутной воде, разыскивая пищу.