Текст книги "Вокруг королевства и вдоль империи"

Автор книги: Пол Теру

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)

Я смотрел в окно вагона – мне хотелось побольше увидеть. На глаза попадалось кое-что безобразное, но занятное, но вдруг – я и опомниться не успел – железнодорожная колея свернула вглубь суши; мимо замелькали живые изгороди из куманики да вороны на полях силосных культур, маленькие, скученные постройки на фермах и церковные шпили в деревнях поодаль. Мы расстались с испоганенным берегом, и благостная сельская местность взяла свое. До самого Карлайла – одни фермы да зелень: приятно для глаза и чрезвычайно монотонно.

В Карлайле каракули на стенах возглашали: «Кесуикские панки» – этакий гибрид Кольриджа и Вортсворта с Джонни Роттеном. Но этому дивиться как раз не стоило. Молодежь самого безумного вида можно было видеть как раз в красивых старинных провинциальных городах: парни с розовыми волосами, девушки в цветных колготках леопардовой расцветки, камни в носу, татуированные мочки ушей. В малюсеньком Лланелли я заметил свастики и зеленые космы. Такие названия как Тонтон, Экстер или Бристоль отныне ассоциировались у меня только с граффити на стенах; та же картина царила и в благородном Карлайле, над которым возвышался древний замок: укреплений и городских стен здесь было достаточно, чтобы удовлетворить аппетиты самого рьяного вандала. «Революция силой», гласили надписи, «Эксплуатируемые», «Анархия», «Отбросы общества». Может, это поп-группы такие?^[19] «Дефекты», «Отвергнутые», «Отщепенцы», «Проклятые», и несколько свеженьких свастик, и «Barmy Army!»^[20]. А на древних стенах значилось «Скины рулят!».

Я подозревал, что эти заявления несколько преувеличены, но потратить день на знакомство с ними было небесполезно. Все это заинтриговало меня не меньше, чем банды мотоциклистов, которые вылетали из дубовых рощ или с деревенских боковых дорог, чтобы терроризировать сельских жителей или просто посидеть в каком-нибудь пабе с соломенной крышей, воротя от окружающих свои надменные грязные лица. Когда они отказывались со мной разговаривать, я не принимал это на свой счет. Они ни с кем не говорили. Они были англичане, к тому же деревенские парни, к тому же застенчивые. Они были опасны, лишь собравшись в количестве дюжины; поодиночке же они были довольно милы и, кажется, слегка робели, когда расхаживали по Хай-стрит в своем добром старом Холтуистле в кожаных куртках с надписью «Ангелы ада» или «Проклятые».

Граффити наводили на предположение, что Англия – а возможно, и вся Британия – меняется: становится беднее и озлобленнее. Причем на взморье и в провинциальных городках эту деградацию было легче заметить, чем в мегаполисе. Фразы были призваны шокировать, но Англия практически не поддавалась шоку, и граффити казались всего лишь докукой, метким оскорблением. Собственно, такое впечатление на меня произвела страна в целом; если бы меня попросили описать выражение лица Англии одним-единственным словом, я бы сказал: «оскорбленное».

МИССИС УИНИ, ХОЗЯЙКА ПАНСИОНА

Я почти ожидал, что придется выполнять формальности: проходить таможню, заполнять миграционную карту, ибо Ларн выглядел абсолютно чужеземным, страшно промозглым, погруженным во мрак. Но на пристани не было даже поста охраны: только сходни, ведущие в промокший город. Около часа я бродил по улицам, чувствуя себя Билли Бонсом, а затем позвонил в дверь солидного дома, где в окне белела картонка «Свободные места». По дороге я насчитал еще десять таких же картонок, но в этом доме, как я предчувствовал, комнаты были просторные, а кресла – широкие.

«Только что с парома?». Так спросила миссис Фрейзер Уини, теребя складки своего платья; волосы уложены в пучок на затылке, лицом похожа на тюлененка – надутые губы, мировая скорбь в глазах, шестьдесят пять лет; она сидела под собственной работой – надписью «ВЕЧНО РАДУЙТЕСЬ О ГОСПОДЕ», выполненной путем выжигания по дереву, – и дожидалась, пока в дверь позвонят. «Паром пришел в двадцать один пятнадцать – город осматривали?»

Миссис Уини была всеведуща. По моей классификации, которую я изложил выше, ее пансион относился к категории «тещиных» – этакий гнетущий комфорт, словно тебя душат – но пуховой подушкой. Дела идут ужасно, сплошное разорение – кроме моей, занята только одна комната. Как же так, ведь она помнит: не успеет прийти паром, а все места уже заняты, приходится отказывать. Так было еще совсем недавно, пока не начались беспорядки – ох, от этих беспорядков одни беды! Но сейчас миссис Уини не до разговоров. Она страсть как устала, и хлопот полно – вчера ночью была адская гроза.

– Гром! – гремел ее голос. – Голова раскалывалась!

Мы поднимались наверх под огромным транспарантом «Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего…» и так далее.

– Вся голова разболелась!

Дом был заставлен мебелью, а этажей в нем было не меньше четырех или пяти, и чуть ли не на каждом этаже по роялю, и оттоманка, и вольтеровское крало, и опять выжигание по дереву в рамках: сцены из Ветхого Завета. Это, вероятно, Ноев ковчег, а тут кто – Авраам и Исаак? Взгляд повсюду натыкался на сумрачное сияние полированной мебели, от которой до сих пор пахло лаком. Слышалось шипение горящих углей. Был июнь, и я находился в Северной Ирландии – а значит, камин топили только в одной из комнат всего дома.

– А у соседей в крышу вдарило, – продолжала миссис Уини свой рассказ о буре, громе и молнии.

Еще один пролет лестницы, толстые ковры, еще несколько библейских изречений, кресло на площадке.

– Еще один этаж, – сказала миссис Уини. – Для меня это как разминка. Ох, ужас, ужас. Мои даже заплакали…

Зеркала, оленьи рога, опять изречения и деревянные панели; тут я заметил, что у миссис Уини под носом пробиваются усики. Теперь она рассказывала о ливне – страсть какой сильный был ливень, а заодно сообщила, что завтрак в восемь – но сама-то она в шесть уже на ногах, – а в Белфасте жить страсть как опасно.

«ИИСУС ХРИСТОС ПРИШЕЛ В МИР СПАСАТЬ ДУШИ ГРЕШНИКОВ» – гласило изречение над изголовьем моей кровати в огромной; продуваемой сквозняком комнате, а сама кровать представляла собой огромный провисший батут. Миссис Уини заметила, что всю ночь глаз не сомкнула. Все из-за грома и из-за бедняжки в восьмой комнате – та до смерти перепугалась.

– Чудно, до чего выматываешься, если одну ночь не поспать, сказала она. – Теперь жду не дождусь, пока лягу. Насчет денег не беспокойтесь. Пять фунтов отдадите мне завтра.

Дождь начался вновь – он ударялся об оконное стекло с шуршанием, точно был перемешан с градом. Я чувствовал себя среди джамблей, на их сумрачном и дождливом берегу.^[21] Здесь радовались пришлым, и я был счастлив среди этих чужих людей.

БЕЛФАСТ

Я сразу понял, что Белфаст ужасен. У этого города было нехорошее лицо: стены в плесени, у людей сердитые лица, вонь не только чуешь носом, но и почти видишь глазами, а заборов слишком много. Каждое здание, достойное того, чтобы его взорвали, охранял человек с металлоискателем, который досматривал входящих и заглядывал в их сумки. Это происходило везде, даже у обшарпанных подъездов, даже у дверей зданий, которые не стоили взрывчатки, происходило снова и снова: на автовокзале, на железнодорожном вокзале. Регламент проверок, как и сами бомбы, сначала пугал, потом завораживал, потом начинал бесить и, наконец, казался всего лишь неудобством но проверки продолжались, становясь частью колоссального напрасного труда, каковым являлась жизнь в Ольстере. При этом меры безопасности казались фарсом, так как весь город уже был опален и изрешечен взрывами.

Все это было так ужасно, что мне захотелось задержаться в Белфасте. Этот город был столь тяжко болен и безумен, что некоторые чужаки принимали его лихорадочную суетливость за признак здоровья, не догадываясь, что это лишь предсмертные корчи. Белфаст всегда был объектом ненависти. «Здесь нет ни аристократии, ни культуры, ни изящества, ни досуга, который стоило бы так назвать, – написал Шон О'Фаолейн^[22] в своем Ирландском путешествии». – Ничего, кроме жаркого-ассорти, двойных порций виски, дивидендов, кинотеатров и бесцельно слоняющихся, бездомных, изнывающих от ненависти бедняков». Но если люди правы, и Белфаст – один из гнуснейших городов мира, то в нем наверняка стоит немножко пожить, чисто из спортивного интереса?

Я задержался в Белфасте на несколько дней, зачарованно изучая его убожество, а затем поклялся себе, что на следующей неделе сюда еще вернусь. Ничего подобного я еще не видывал. Центр города, обнесенный высоким железным забором, оставался невредимым, так как туда пускали только через блокпосты: люди проходили через турникет, автомобили и автобусы проверяли на шлагбауме. Опять металлоискатели, досмотр сумок и расспросы: люди стояли в очереди на проверку ради того, чтобы сделать покупки, поиграть в бинго или сходить в кино.

МОСТОВАЯ ГИГАНТОВ

Я взял за обычай спрашивать дорогу без надобности – очень уж приятно было выслушивать объяснения.

– Одну минуточку, – сказал мне мужчина лет шестидесяти пяти, встреченный в Башмиллзе. Его звали Эммет, он был одет в потрепанный плащ. В руке он держал фунт грудинки; задумчиво приложив грудинку к своему виску, он продолжал:

– Там, за автостоянкой, будет маленький деревянный мостик. А чуть подальше – большой, мост для трамваев. Ох, трамваи так и мелькали – туда-сюда, туда-сюда! Но теперь трамвай сняли – средств не хватает. А знаете, в отлив можно пройти берегом. Только идите по той сторонке, где трава, – он сдвинул грудинку к щеке. – Но там может быть мокро!

– Что мокро? – переспросил я, не расслышав.

– Трава, – повторил Эммет.

– А, что, трава там высокая?

– В естественном состоянии – да.

Продираясь через папоротник, я зашагал дальше и решил направиться к Мостовой Гигантов.

«Босуэлл: – Неужели на Мостовую Гигантов не стоит взглянуть?

Джонсон: – Взглянуть-то стоит, но добираться до нее, чтобы взглянуть – ничуть».

Я шагал вдоль приморских круч, а затем срезал путь напрямик, завернув за какой-то коттедж; тут на меня вдруг выскочила большая собака с квадратной мордой. Лохматая тварь зарычала на меня, и я отпрыгнул, но, поскользнувшись, растянулся в зарослях крапивы. Руки покалывало еще шесть часов.

Мостовая Гигантов оказалась поразительным комплексом утесов, среди которых есть окаменевшие протуберанцы, нерукотворные колонны и вертикальные скалы в форме органных труб. У каждой расщелины, валуна и силуэта имеется свое вычурное имя. Это массивное престранное образование на берегу моря возникло при остывании лавы в вулканический период, когда эта часть Ирландии являла собой горячее месиво. Вдоль Мостовой Гигантов я прошел дважды – прогулялся до замка Дансеверик и обратно. О замке пишут так: «здесь когда-то жил человек, лицезревший Распятие Господа Нашего Иисуса Христа» (по легенде, то был ирландский странствующий борец Конал Кернах, который по профессиональной надобности, участвуя в очередных состязаниях, оказался в Иерусалиме как раз в день казни Христа).

На базальтовых утесах попадалось множество галок и черных слизней; в семь вечера сквозь тучи пробилось солнце, величественное, как на рассвете, и протянуло по морю розовые полосы. Тишина была почти абсолютная. Ветер угомонился. Ни насекомых, ни автомобилей, ни самолетов – только на вершине соседнего холма блеяли пасущиеся овцы. Заливы и бухты кишели чайками и глупышами, нырявшими в воду за добычей, но обрывистые берега были столь высоки, что птичьи крики не выплескивались вовне. На недвижной глади моря сверкали солнечные блики, а на западе, за Инишовен-Хед я смог различить голубые кручи Крокнасмуга. Нет, ради того, чтобы взглянуть на Мостовую Гигантов, добираться до нее стоило:

Туристов она приманивала уже несколько сотен лет. Все путешественники, посещавшие Британию, приезжали сюда, чтобы составить собственное мнение о Мостовой. Как упомянул мистер Эммет, к ней были проложены трамвайные линии. Но Беспорядки покончили с туризмом, и ныне берег вновь обрел суровый первозданный вид: вместо череды шумных магазинов – всего один лоток с открытками.

Этот ландшафт сформировал сознание ирландцев и повлиял на ирландские верования. При виде этих утесов легко поверить в великанов. А теперь, когда люди боятся путешествовать, пустынность вновь придала пейзажу монументальный вид.

В языческой Ирландии кромлехи считались могилами гигантов; люди пристально всматривались в пейзаж, никогда не считая его нейтральным, непременно находя в нем либо причину для беспокойства, либо повод воспрянуть духом. Неподалеку от этих мест есть пещеры, где когда-то жили троглодиты. Я пришел к мысли, что нынешнее запустение каким-то загадочным образом вновь придает ландшафту значимость. Наступили времена, когда ирландцам вернули их самобытность и возродили свойственные им страхи, ибо как можно стоять посреди всей этой красоты, устремленной к небесам, и не почувствовать себя букашкой?

ЭННИСКИЛЛЕН – ГОРОД БУДУЩЕГО

«Когда-нибудь так станут выглядеть все крупные города», – сказал я себе в Белфасте, а потом в Дерри, а потом и здесь, в Эннискиллене. Центр представлял собой «режимную зону» с входом и выходом в определенных точках. Все автомобили и всех людей досматривали – искали оружие и взрывчатку. Строгая охрана означала, что, в режимной зоне жизнь текла вполне мирно, а здания в основном были невредимы. Можно было контролировать транспортные потоки и даже не допускать внутрь слишком много народу. Логично, что однажды эту систему приспособят для городов, которыми совершенно невозможно управлять никакими иными средствами. Легко вообразить остров Манхэттен в виде единой режимной зоны с несколькими КПП. Ольстер напророчил мне образы мегаполисов будущего, существующих за семью замками.

В режимной зоне Эннискиллена полагалось, чтобы в каждом припаркованном автомобиле сидел, как минимум, один человек. Если автомобиль оставляли пустым или отходили от него, звучала сирена, и в центре города проводилась эвакуация. Если водителя находили, то накладывали кругленький штраф, если же никто не предъявлял прав на машину, ей занимались саперы. Благодаря этой системе число взрывов автомобилей в Эннискиллене – а он, кстати, всего в десяти милях от границы – значительно уменьшилось. Последний заминированный автомобиль грохнул два года тому назад. Лучший отрезок Черч-стрит разнесло вдребезги, но военные называли свою промашку простительной. Со стороны казалось, что в заминированной машине сидит человек; разве ж отличишь ольстерца от манекена?

Уилли Маккомиски, назвавший себя «фруктовщиком», сказал мне, что в последнее время в Эннискиллене все тихо – никаких взрывов, поджогов почти не бывает, разве что пару машин обстреляли:

– Понимаете, они ведь что делают – идут на фермы близ границы, которые на отшибе. Хватают фермера, и к стенке, и расстреливают.

Говорил он с каким-то бесстрастным видом, описывая, как мужчин иногда убивают на глазах у семьи – жены и детей.

Я спросил его, что он об этом думает.

Он произнес тем же ровным голосом:

– Ну, так даже с собакой нельзя обходиться.

– Так какого вы мнения об этих боевиках?

– Я их ненавижу, – сказал он.

И заулыбался. Какие нелепые вопросы, а? Он застеснялся, что приходится констатировать очевидное. Здесь такое отношение само собой разумелось. Он сказал:

– Здесь у нас восемьдесят процентов британцев. К чему нам союз с Южной Ирландией? У протестантов не будет никаких перспектив. Работать не возьмут.

Значит, Маккомиски протестант; вот что он хочет подчеркнуть.

– Правда, не думаю, что ИРА теперь хочет союза. Они сами не знают, чего хотят.

Из Эннискиллена я дошел пешком до Аппер-Лоух-Эрн, одного из двух огромных озер в графстве Ферманах. Пока я шагал, выглянуло солнце, и встречный молочник сказал: «Погода нас милует». На этих деревенских дорогах царила полная тишина – только ворона порой каркнет и угомонится. Близ деревни Белланалек мне попалась гостиница. Зеленый лес, озеро, все озарено солнцем. Оказалось, в гостинице было шестьдесят номеров. Я думал, что живу там один, но на следующий день за завтраком увидел двоих французов в резиновых бахилах – на рыбалку приехали.

– Мне надо вас проверить насчет бомб, – сказала Элис, горничная.

Она пошла со мной в номер и нервно заглянула в мой рюкзак.

– Как бомбы выглядят, я толком не знаю, – пояснила она.

– Здесь вы ни одной не найдете, – сказал я. – Только старая одежда…

– И книги, – сказала она. – И письма.

– Писем со взрывчаткой нету.

Она сказала:

– Я все равно обязана проверять.

Я вышел прогуляться. То была настоящая глушь. Два озера тянулись на полграфства, и туристы неделями катались по ним на катерах с крытыми каютами. В основном то были немцы. Англичане теперь сюда на отдых не ездят.

– Англичане стали верить в то, что по телевизору показывают, – сказал Боб Юарт. – Серьезно, верят, что и про бомбы, и про убийства – чистая правда!

Сам он был из Ноттингема.

– Я здесь четырнадцать лет прожил и пока ни одного озлобленного не видал.

В тот вечер по телевизору показывали «Вторжение похитителей тел». Я посмотрел фильм вместе с ирландцами, работавшими в гостинице. Это был ужастик о том, как нашу планету захватили инопланетные бактерии. Ирландцы сказали: «У-у, страх-то какой» – и, разумеется, легли спать счастливые. И тут до меня дошло, что ужастики пользуются огромным успехом у массового зрителя только если в них показывают надуманные кошмары – типа как человек выскакивает из-за угла с криком: «У-у-у!». Настоящий же запредельный ужас – то, что происходит во многих городах Ольстера: взрывы, убийства, отрезание рук ножовкой, пуля в коленную чашечку – кара за недостаточную лояльность, а девушек за дружбу с солдатами обмазывают дегтем и вываливают в перьях. Поскольку все это – в отличие от голливудского кино про монстров – происходило на самом деле, становилось не боязно, а еще хуже: становилось невмоготу.

А на следующий день некто Гилфойл рассказал мне, что в сельской местности близ границы высокий уровень преступности – увечат скот. Я даже не понял, что он имеет в виду. Он пояснил, что деревенские республиканцы мстят фермерам так – пробираются ночью на пастбища и отрезают коровам вымя.

ОТЕЛЬ «У МУНИ»

В Белфасте я остановился в грязном отеле с сырыми номерами. Обои пахли табаком, пивом и прогорклым жиром. Зато постояльцев не досматривали. В Эннискиллене, где взрывов не случалось уже несколько лет, меня обыскали, и в величественном отеле «Европа» в Белфасте обыскали бы тоже – он был обнесен высоким забором из колючей проволоки и охранялся часовыми с собаками. В «Европе» жили туристы и журналисты – отличная мишень для бомб. Но «У Муни» стоящие люди не останавливались.

Отель назывался иначе, но я нарек его в честь клоповника миссис Муни из рассказа Джеймса Джойса «Пансион»: очень уж они были похожи. У нашей «миссис Муни» тоже было большое, пышущее здоровьем лицо, пухлые руки и красные пальцы. Она давала приют коммивояжерам и бродягам. Ковры были драные, обои облезшие, двери и плинтусы исцарапанные. Но здесь, в отличие от дорогого отеля, я был на воле. Вдобавок жить в этой грязной дыре было безопасно, – полагал я, исходя из локальной логики Белфаста. Кстати, я был уверен, что в мегаполисах будущего эта логика возобладает.

Бар отеля до утра был полон. Из его зала по всему зданию рассеивались дым и гам.

– А в котором часу закрывается бар? – спросил я в свою первую ночь «У Муни».

– В октябре, – ответил мне со смехом один из выпивающих.

В Ольстере никто не сознавался в том, что нарушает законы. В лучшем случае признание выражалось фразой: «Вы только поглядите, к чему они нас вынуждают!». Казалось, все уличные беспорядки либо вымысел, либо провокация военных, которые (как гласила молва в Дерри) сами подзуживают мальчишек, чтобы те восставали. Жили там в сумраке, в тени, разбившись на кланы, все делая украдкой. Царила народная традиция размахивания флагами и самых мелочных проявлений религиозной предвзятости, какие только можно встретить западнее Иерусалима. Например, в уставе футбольного клуба «Линфилд» из Белфаста, значилось, что католиков в команду нельзя брать ни при каких условиях. Крупномасштабные преступления против общества в целом прекратились, если не считать взрывов. Только коварные засады, убийства на пороге домов («Я тут твоему папе кое-что принес») да установка противопехотных мин на деревенских проселках. Часто самые жуткие вещи происходили в красивейших местах: людей расстреливали, дома поджигали, коров увечили среди зеленых холмов, под птичий щебет.

Люди говорили: «Никак уж тут не уладить… в Ирландии всегда были беспорядки… авось, со временем утихнет… в конце концов, можно за границу уехать».

А я постоянно говорил себе: «И это в Великобритании!».

Я чувствовал себя так, словно заперт в комнате с каким-то недружным семейством и вынужден выслушивать вопли: «Ты первый начал!» и «Это он меня стукнул!». В Ольстере мной завладевало то же желание, как в некоторых пансионах на южном побережье Англии в дождливую погоду – хотелось на цыпочках проскользнуть в прихожую, потихоньку улизнуть и уйти, куда глаза глядят.

Но в то же самое время я был признателен окружающим. Мне никто не навязывался. Я только и делал, что задавал вопросы, а ответы всегда были интересные. Люди на моем пути были честны и радушны. Меня никто не спрашивал, чем я зарабатываю на жизнь. Возможно, они проявляли тактичность: в городе, где столько людей сидело на пособии по безработице, интересоваться такими вещами было бы невежливо.

А вот в Англии и Уэльсе меня спрашивали, чем я занимаюсь. – Работаю в издательстве, – непременно говорил я. «Издательство» – звучит безобидно и респектабельно, пищи для разговоров не дает. Собеседники тут же переводили разговор на другую тему. Признание: «Я – писатель» – было бы роковым. Это один из лучших способов оборвать беседу. В любом случае, кто бы поверил, что я писатель, поглядев на мои промокшие ботинки, потертую кожаную куртку и обвисший рюкзак? Зато как выглядят работники издательств, никто не знал.

Но один раз в Белфасте мне все-таки задали пресловутый вопрос. Это было в мой последний вечер перед отъездом из «Муни». Беседуя в отеле с неким мистером Дораном, я чересчур рьяно расспрашивал его о детстве и матери, планах на будущее, ситуации с преступностью, его работе…

– А вы чем занимаетесь? – спросил Доран, рискнув поднять вопрос, на который еще никто не отважился.

Я никак не мог быть человеком без определенного рода занятий – как-никак, приезжий.

– Работаю в издательстве, – сказал я.

Доран просиял. Мой дежурный ответ ни у кого не вызывал такого восторга, пока я семь недель колесил по Англии. Но теперь-то я находился в Ирландии.

– Я тут вообще-то над романом работаю, небольшой такой роман, – объявил Доран и угостил меня еще пинтой. – Страниц четыреста готово. Он при мне, в номере, наверху лежит. Давайте завтра встретимся, еще по банке накатим. Я роман прихвачу. Вам понравится. Он про беспорядки.

На следующий день я прокрался мимо двери Дорана на цыпочках. Услышал, как он храпит – точно ветры носом пускает. Я выскользнул из «Муни» на улицу и прикрыл за собой дверь Белфаста.

МЫС ГНЕВА

Некоторые фантазии подготавливают нас к реальности. Горы Куиллис, остроконечные и крутобокие, словно сошли с иллюстраций к сказкам. В их необычности есть нечто театрально-неправдоподобное. Но мыс Гнева – Кейп-Рэс – на северо-западном побережье Шотландии обезоруживал воображение. Насколько мне показалось, это одно из тех мест, где любой путешественник чувствует себя первооткрывателем, испытывает иллюзию, будто до него этот пейзаж не был знаком человеческому взору. Таких уголков на свете немного. На мысу Гнева я ощутил, что после двухмесячных поисков пробился за цепь гор и пояс болот, чтобы узреть нечто невиданное. Оказывается, и в этом старинном, изученном вдоль и поперек королевстве есть свой затерянный берег! На мысу Гнева я был абсолютно счастлив. Даже его двусмысленное название пришлось мне по вкусу. Уезжать не хотелось.

Я вовсе не был единственной живой душой в округе: тут жили, кое-как сводя концы с концами, овцеводы и рыбаки, а на краю залива Болнакейл обитала община маргиналов, которые делали горшки и украшения, а также шили лоскутные одеяла. Попадались также туристы и рыболовы-любители; периодически надо мной пролетал бурый самолет и сбрасывал бомбы на один из пляжей у мыса Гнева, служивший армейским полигоном. Но в здешних просторах человек буквально растворялся, терялся на фоне пейзажа. Местные отличались скрытностью, а на чужих смотрели с опаской. Так иногда бывает в уголках, существующих за завесой тайны.

Со мной были приветливы лишь представители подлинного коренного населения – закаленные суровой жизнью горцы-хайлендеры, никак не отвечавшие всем известным мне стереотипным представлениям о шотландцах. Даже выговор у них был свой, непохожий на шотландский. Этакие белые вороны: народ учтивый, гостеприимный, трудолюбивый и веселый. Они воплощали в себе лучшие черты Шотландии: гордились своей культурой, не впадая в национализм политического толка. Без уверенности в себе такое невозможно. Кроме того, они отличались независимостью: низинные шотландцы, лоулендеры, называют их «упертыми» – «thrawn». Я испытал к ним уважение за чувство равенства, за пренебрежение сословными различиями, за то, как ласково они обращались со своими детьми и животными. Люди это были надежные и толерантные. Их ментальность не имела ничего общего со вздорными россказнями о волынках, спорранах и кровной вражде кланов, – всем, что сэр Вальтер Скотт возвел в культ шотландских горцев. Больше всего мне понравилась их самодостаточность. Кроме них, я не видал на побережье людей, которые не сидели бы на чужой шее.

Местность изобиловала горами. В промежутках – где долина, где болото. Каждая гора высилась на отшибе, не соединяясь с другими. Чтобы описать ландшафт, понадобилось бы поведать о каждой горе отдельно, ибо всякая была уникальна. Но почва не отличалась особым плодородием, овцы тут были мелкие, трава негустая, а на прогулках я непременно натыкался на останки: клочья шерсти, развевающиеся на костях, череп с оскаленными зубами.

– Глядите, – сказал мне пастух Стивен на одном из этих холмов.

Над нами кружила птица величиной с канюка.

– Серая ворона, – сказал Стивен. – Они на все способны. В таких местах – укрыться негде, до жилья много миль – они отыскивают ягненка и выклевывают ему глаза. Он сбивается с дороги, не может найти мать, слабеет. Потом вороны – а они все это время кружат над ним, терпения им не занимать – пикируют и разрывают его на части. Ужасные твари.

Стивен сказал, что ягнят губит не непогода, а хищные птицы: Климат тут холодный, но не чересчур. Зимы малоснежные; правда, бывают сильные ветра, а с востока обычно приходят бури с градом. На ветру непременно парили птицы – вороны и ястребы, чеканы, забавные кулики-сороки с длинными оранжевыми клювами и писклявыми голосами, жаворонки певчие, длинношеие хохлатые бакланы.

Пейзаж иногда казался зловещим, особенно в сырую погоду: на фоне серо-коричневых утесов белели бесчисленные раскиданные кости, а заросли вереска дрожали на ветру. Я сам удивился, что привольно чувствую себя в местах, где так мало деревьев – точнее, вообще их нет. Ландшафт был отнюдь не живописный, а запечатлеть его на фотографиях было практически невозможно. Местность потрясала своей пустынностью. Мерещилось, что ты на чужой планете. Иногда в пейзаже чувствовалось нечто дьявольское. Но благодаря всему вышеизложенному мыс Гнева мне понравился. Была и еще одна причина, самая основательная: я был рад там находиться, так как чувствовал себя в безопасности. Казалось, пейзаж – это страхолюдный монстр, обещавший мне свое покровительство: жить на мысу Гнева – все равно, что держать ручного дракона.

ВИЗИТ КОРОЛЕВЫ

Торопясь в Анструтер к визиту королевы, я пытался добраться автостопом, но ни одна машина не останавливалась. На шоссе я повстречал батрака с фермы. Он возвращался из Сент-Эндрюза – ходил посмотреть на Ее Величество.

– Я видел королеву, – сказал он и нахмурил лоб, припоминая, как это было.

– Как она выглядела?

Он снова нахмурился. Звали его Дуги. Он был обут в резиновые сапоги. Помедлив, он сказал:

– Она была в глубокой задумчивости.

Дуги заметил то, что ускользнуло от всех остальных:

– Что-то ее тревожило. Лицо серое. Вид не радостный.

Я заметил:

– Я думал, она рада, что у нее внук родился.

Дуги не согласился со мной:

– По-моему, она из-за чего-то переживала. Короли ведь тоже переживают, знаете ли. Ох, ужасная у нее работа.

И он замедлил шаг, словно из сочувствия к королеве, которая вконец заработалась. Я сказал:

– Ну, у положения английской королевы есть определенные плюсы.

– Плюсы есть. И минусы – тоже, – возразил Дуги. – Я бы так сказал: житье райское, но пополам с кошмаром. Она как под увеличительным стеклом. Всегда на виду! В носу не может поковырять так, чтобы никто не видел.

Это было произнесено удрученным тоном, и я подумал – правда, вслух не сказал: «Занятно, когда люди сочувствуют государыне оттого, что она не может незаметно от всех поковырять в носу».

Потом Дуги заговорил о телевидении. Сказал, что его любимая передача – «Дьюки из Хаззарда», сериал о всяких забавных передрягах в городке на американском Юге. Этот шотландец, батрак из графства Файф, пояснил, что в сериале ему нравится парень по имени Роско – приятно послушать, как тот позволяет себе разговаривать с начальником. Просто умора. Иногда американский юмор понять трудно, – сказал Дуги, – но всем батракам в Шотландии смешно смотреть на Роско: чудной такой.

Наконец, появился автобус – пустой, без пассажиров. Я поднял руку, и он затормозил. Я сказал, что хочу попасть в Анструтер и посмотреть на королеву.

– Да, у нее там ленч, – сказал шофер.

Я поинтересовался, где именно.

Шофер знал и это:

– В «Вороньем гнезде». Маленькая такая гостиница на Питтенуим-роуд.

Он высадил меня на подъездах к Анстртеру, и я вошел в город, ориентируясь по праздничным флажкам, чувствуя тот же самый бодрый дух, который ощутил в Сент-Эндрюзе – ажиотаж по случаю королевского визита. Атмосфера была праздничная. В школах отменили занятия. Магазины были закрыты, но все пабы открылись в неурочное время. Некоторые мужчины облачились в килты. Люди беседовали, собравшись кучками; наверное, освежали друг у друга в памяти то, что случилось только что – королева как раз проехала по этой улице, направляясь в «Воронье гнездо».

Спрямив путь через пески на берегу бухты, я дошел до непримечательной на вид гостиницы – правда, свежепокрашенной и задрапированной гирляндами пластиковых «Юнион-Джеков». Здесь было еще больше мужчин в килтах. Человек в килте держится очень прямо – просто загляденье: он не сутулится, не присаживается отдохнуть.