Текст книги "Вокруг королевства и вдоль империи"

Автор книги: Пол Теру

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

– Только что уехала, – сообщил один из них, некто Хектор Хей Маккей.

Но после себя королева все же что-то оставила – так аромат духов ощущается всего отчетливее, когда женщина уходит внезапно. Здесь же в воздухе словно бы висели отголоски подслушанного разговора – еще не умолкшее эхо.

Маккей, обернувшись к друзьям, продолжал:

– На кухне дежурили два полицейских инспектора…

Я рассудил: наверно, там, где отобедали королева и принц Филипп, хорошо кормят. В путешествиях мне редко удавалось вкусно поесть. Правда, мне это было не очень важно: нет темы скучнее, чем еда. Я решил переночевать в «Вороньем гнезде», тем более, что эта гостиница, только что удостоенная визита высочайших особ, была дешевле всех отелей Абердина.

– Для возбуждения аппетита она ничего не заказала, – поведала официантка Эйра. – Начала сразу с плотных блюд. Из рыбного меню взяла пикшу в морнейском соусе. Следующая перемена – ростбиф с брокколи и морковью. На десерт свежая земляника со сливками. Наш шеф-повар все сам приготовил. Просто и вкусно. Меню мы специально отпечатали, оно было в рамке с золотым тиснением.

Простую кухню без изысков здесь постоянно нахваливали. Королева трапезовала в английском духе: рыба, жареное мясо, два вареных овоща, а на сладкое – фрукты или ягоды. Семьи из среднего класса в Антструтере – да и по всей стране – едят так каждое воскресенье. «Она такая же, как мы, – говорили люди о королеве, – только, конечно, работа у нее более утомительная!»

Чужеземцу было трудно уразуметь, что британская монархия – в сущности монархия представителей среднего класса. Добропорядочные мещане – королева с супругом – любят животных, активный отдых в загородных поместьях и мюзик-холл. О книгах они никогда не упоминают, зато всем известно, какие телепередачи они любят. В газетах публиковались фото Телевизора Ее Величества: сверху застелен шалью, с большим экраном, но в целом ничем не отличается от тех, которые на Хай-стрит дают напрокат за два соверена в неделю. С годами королева стала выглядеть проницательнее, приобрела сходство с уравновешенной тещей, а затем и с доброй бабушкой. Принца Филиппа, наоборот, любили за вспыльчивость. Его брюзгливые замечания брали на заметку. После того, как он публично назвал что-то «растреклятым», ему уже все можно было спустить. Королева, – противоположность мужа, словно бы уменьшалась в росте и добрела, между тем как он становился все более долговязым и колючим. В действительности, принц Филипп просто перестал выбирать выражения. Королева и принц хорошо подходили друг другу, но то были не столько государыня и ее консорт, сколько актерский дуэт, как и все счастливые супружеские пары в среднем классе.

В холле отеля продавались сувениры. Когда только они успели заказать все эти пресс-папье и медальоны, ножи для бумаг и открытки с надписями «Отель «Воронье гнездо» – на память о Королевском Визите»?

– Мы узнали в январе, но до мая это пришлось хранить в тайне, сказала Эйра., – Все это время мы бога молили, чтобы ничего не сорвалось. Боялись, из-за Фолклендов отменят…

Значит, они почти семь месяцев наводили лоск на гостиницу и заготавливали сувениры. А монарший ленч продлился час.

В тот вечер на автостоянке отеля закатили пир по случаю этого успеха. Так хозяева выразили свою благодарность. Администрация отеля пригласила весь город, а точнее, два города – Истер-Анструтер и Уэстер-Анструтер. Наняла рок-группу, восемь волынщиков и несколько барабанщиков. Шум и гам был страшный; до двух часов ночи сотни людей выпивали и танцевали. Шла торговля сосисками и рыбой с жареной картошкой; вместо скамеек приспособили кипы сена. Рок-группа играла фальшиво, но это, похоже, никого не раздражало. Старики, семьи, пьяные. Под ногами вертелись собаки. Мальчишки с упоенным видом курили сигареты и таскали из гостиницы пиво. Девушки танцевали друг с дружкой, так как деревенские юноши, стесняясь танцевать на виду у всего честного народа, сбивались в стайки и прикидывались крутыми парнями. Атмосфера была приятная: радость и веселье, ощущение праздника, смешанное с признательностью и изнеможением. И никакой фальши: совсем как на пиру в африканской деревне.

На следующее утро, спозаранок, уборщицы оживленно переговаривались.

– Я прямо глазам своим не верила, – повторяла миссис Росс. – Казалось, это все не взаправду. Точно сон!

Я спросил:

– А что подумает Уилли Хэмилтон?

Улли Хэмилтон, член Палаты Общин от Анструтера, был известный борец за упразднение монархии.

– Уилли Хэмилтон? Ну его к шутам!

ОТДЫХАЮЩИЕ

Хью и Розали Маттон коллекционировали железные дороги, которые являются памятниками истории. Они уже прокатились и по Ромнийской, и по Хайтской, и по той, что в Димчерче, и по Рейвенгласской, и по всем веткам Уэльса, и многим другим. Маттонам нравились паровозы. Чтобы воспользоваться поездом на паровой тяге, Маттоны ехали на своем «форд-эскорте» за сотни миль. Они состояли в обществе охраны старинных железных дорог и паровозов. О ветке, по которой мы ехали, – Северной Норфолкской – они сказали: «Вроде линии в Шептон-Моллете».

Потом миссис Маттон спросила:

– А где же твой будничный пуловер?

– У меня же нет будничного пуловера коричневых тонов, вот так-то, – ответил мистер Маттон.

– А зачем ты сегодня оделся в коричневое?

– Не могу же я все время носить синее, вот так-то, – сказал Маттон.

Рода Гонтлетт – пассажирка, сидевшая у окна, заметила:

– Море тут миленькое. И лужайка тоже. О, да это поле для гольфа.

Мы уставились на поле для гольфа. Оказалось, это уже Шерингхэм. Время в пути пролетело незаметно.

– На поле для гольфа я бы заблудилась, – сказала миссис Маттон. – Это сколько же миль надо отмерить. А как узнаешь, куда идти?

В тот день в Великобритании ходил только этот поезд: пункт отправления – Уэйбурн, время в пути – пятнадцать минут. В Шерингхэме светило солнце. На песчаном пляже – тысяча человек, но в воде лишь двое. Из-за забастовки железнодорожников все отдыхающие добрались на машинах.

По Променаду шли три старушки. Выговор у них был провинциальный – должно быть, местные, из Норфолка. Я так и не научился отождествлять все эти специфические «бэрр» и «хау» с конкретными графствами.

– Фу, что ж я не надела шляпу!

– Воздух свежий, только глаза от него слезятся. – Выпьем чаю, а потом заглянем в «Вулворт».

Они выбрались к морю на день, а вечером их опять ждут коттеджи в Большом Храпинге. Они не чета другим отдыхающим: тем, кто приехал, чтобы посидеть, укрывшись от ветра за парусиновыми тентами («восемьдесят пенсов в день, в том числе неполный») и почитать о том, что «ЧЕТВЕРО ЗАДАВЛЕНЫ ГРУЗОВИКОМ БЕЗ ТОРМОЗОВ» или «ТРИ ГОДА ЗА ЖЕНОУБИЙСТВО» (он, мало зарабатывал, она над ним издевалась; он ахнул ее молотком по макушке с такой силой, что мозги разлетелись; «Вы и так много выстрадали», – постановил судья) или «В БЛАНДСТОНЕ ИЗБИВАЛИ РЕБЕНКА» (малыш в синяках, со сломанной ногой; «Упал со стула», – говорит мать; год тюрьмы, направлена на психиатрическую экспертизу). Они сутулились на бунах, дымя сигаретами.^[23] Лежали на солнцепеке, не снимая плащей. Стояли в купальниках. Кожа у них была белесая, с проступающими жилками, точно оболочка невареных сосисок.

Благодаря отливу я дошел до Кромера по песку. Вдоль моря тянулись желтые холмы с крошащимися обрывистыми склонами. Казалось, идешь по каменоломне: стенки такие же высокие, выскобленные, рассеченные вертикальными бороздами – эрозия поработала. На полдороге между Шеривгхэмом и Кромером не было никого – англичане, как им велит натура, никогда не отходят далеко от своих автомобилей, и даже в самых популярных местах на побережье Англии есть безлюдные участки, соответствующие интервалам между автостоянками. Правда, одного человека я встретил, – Колли Уайли, коллекционера камней. Бродя по берегу, он вырубал из меловых глыб какие-то трубочки янтарного цвета. Белемниты, – сказал он. – Вот этому, например, пять-восемь миллионов лет.

На пляже мне попался дот. Когда-то он стоял на гребне обрыва, и мужчины из «Папиной армии»^[24], сидя внутри, высматривали немцев: «Фрицы были бы рады застукать нас врасплох». Но рыхлый грунт мало-помалу сползал к морю, и дот, съехавший в котловину на сто футов, теперь медленно тонул в песке – симпатичный маленький артефакт военных времен, погрузившийся по самую амбразуру.

Я вошел в Кромер. На деревянной буне сидел старик в засаленном плаще и читал комикс о космической войне.

В «Театре Павильон», что стоял на дальнем конце кромерского пирса, шло «Приморское ревю-82». Программу давали все лето, с июля по сентябрь, ежедневно, кроме воскресенья, два дневных спектакля и один вечерний. Дотоле я ни разу не бывал в этих театрах на пирсах. Поскольку мое путешествие по береговой линии Великобритании завершалось – до точки, откуда я начал свой кольцевой маршрут, оставалось совсем недалеко, я решил посмотреть ревю и заночевать в Кромере. Я отыскал гостиницу. В Кромере было пустынно. Город отличался каким-то дистрофическим шармом: здания высокие, какие-то сутулые, в эдвардианском стиле. И жилые дома, и гостиницы тут были выстроены из красного кирпича. Кромерские чайки – самые громогласные в Норфолке.

В тот вечер в зале «Театра Павильон» находилось не больше тридцати зрителей – довольно унизительно для ревю, в котором участвовало девять человек. Но, посмотрев спектакль, я точно заглянул в тайную жизнь Англии: увидел ее тревогу, что скрывалась за неостроумными шутками, расслышал в старых песнях ее печаль.

– Поднимите-ка руки все, кто не работает, – велел один из комиков.

Взметнулись несколько рук – восемь или десять – но это признание далось нелегко, и руки опустились прежде чем я успел их толком сосчитать.

А комик уже заливался смехом.

– Пейте «Пилюли Бичема»^[25], – заявил он. – Заработает все в момент!

Он отпустил еще несколько столь же безнадежно-тупых острот, а затем вышла певица и приятным голоском исполнила «Русского соловья»^[26]. Запев следующую песню, она призвала слушателей подпевать, и в зале робко подхватили припев:

Пусть уйдет он или не уйдет,

Пусть утонет или поплывет,

До меня ему нет дела,

Ну, а мне нет дела до него.

Вернулись комики, уже в других костюмах. В первый раз они выходили в широкополых шляпах, а теперь надели котелки и вставили в петлицы специальные клоунские цветы – замаскированные водяные пистолеты.

– У нас в семье говорят, что от навоза ревень вкуснее.

– А у нас – что от патоки.

Никто не засмеялся.

– Спичек не найдется?

– Изволь: хорошие, британские.

– А как ты узнал, что британские?

– Чиркаешь, а они бастуют.

В первом ряду расплакался ребенок.

Вышли танцовщицы – девушки симпатичные, и танцевали хорошо. На афише они значились как «Наши Диско-Дивы». Танцовщиц сменил ансамбль певцов. Объявили, что будет исполнено «Приношение Элу Джолсону»: девять номеров в стиле «минстрел-шоу»^[27]. Артисты были загримированы под негров – все, как положено по законам жанра. В Соединенных Штатах за такие штучки могли и из города выгнать; но Кромер аплодировал. Эла Джолсона в Англии вспоминали с нежностью, а песня «Мамми» в его версии занимала почетное место в репертуаре варьете. В Англии публика не пресытилась минстрел-шоу; на британском телевидении они продержались чуть ли не до середины 70-х.

С окончания Фолклендской войны не миновало и месяца, но во втором отделении «Приморского ревю» был сыгран комедийный скетч с участием аргентинского генерала – нескладного «итальяшки» в мешковатом мундире цвета хаки.

– Не сметь меня оскорблять! – кричал он.

Было слышно, как о железные сваи пирса колотится прибой.

– И приди, и разлейся по мне, – пел мужчина. Это была песня о любви. Зрители как-то сконфузились. Им больше понравились «Калифорния, я иду к тебе» и «Когда я буду слишком стар для грез с мечтаньями», исполненные неким Дериком из Йоханнесбурга. В программке сообщалось, что Дерик «выступал во всех лучших ночных заведениях Южной Африки и Родезии». Хм. Фраза «лучшее ночное заведение Зимбабве» ассоциировалась у меня скорее с там-тамами и густой листвой.

Вновь вышел один из комиков, которого я уже успел возненавидеть, и не без причины. Теперь он сыграл «Варшавский концерт»^[28], попутно отпуская шуточки. – Завтра будет восемьдесят градусов, – сказал он. – С утра сорок и после полудня еще сорок!

Шутил он плоско, но музыка звучала приятная, а у певцов были отличные голоса. Они делали вид, что выступают перед полным залом, а вовсе не тремя десятками зрителей, тихо притаившихся в театре, по которому гуляло эхо. Исполнители делали вид, что играют и поют с искренним удовольствием. Но вряд ли им было радостно смотреть на все эти пустующие кресла. Кромер вообще был прескучным городком. Я предположил, что эти артисты получают гроши. Мне захотелось узнать о них побольше. Я подумывал послать за кулисы записку одной танцовщице. Я узнал ее имя из программки. Милли Плакетт, мастерица колыхать бедрами. – Милли, тебе письмо! А вдруг это твой шанс! «Жду вас после спектакля в Отель де Пари»…». Так действительно называлась моя гостиница – очаровательное кирпичное здание, украшенное лепниной. Но имидж у меня был неподходящий. Потертая кожаная куртка, рваные джинсы, лоснящиеся от жира туристские ботинки – наверно, Милли Плакетт неверно истолковала бы мои намерения.

Я посмотрел все ревю, в конце концов признавшись себе, что получаю удовольствие. В программе был номер из тех, под обаяние которых я всегда подпадаю, – выступление иллюзиониста-неумехи. Все его фокусы заканчивались неудачей: яйца в цилиндре разбивались, колода карт оказывалась не та. Сценарий был неизменен: прилежная трудоемкая подготовка и внезапное фиаско. – Престо! – возглашал он, и фокус не удавался. Но финальный трюк – единственный, казавшийся опасным для жизни фокусника – проходил без единого сбоя и оставался полной загадкой для публики.

Самую печальную песню артисты приберегли для финала. Она была о любви, но в этой обстановке казалась апологией национализма. Сентиментальная, слезливая, вселяющая надежды баллада Айвора Новелло^[29] звучала на конце пирса, который подрагивал, сотрясаемый прибоем. Я уже слышал эту песню в других приморских городках. Она была далеко не нова, но в том году стала самым популярным шлягером на взморье:

И снова мы будем жасмин собирать по весне,

И по тенистой аллее пройдем мы рука в руке…

ТИПИЧНО

Во время моего последнего долгого перехода, огибая огузок Англии – шагая по Норфолкскому побережью к Саффолку, я подумал: «В Британии каждый холмик не похож на другие, и у каждой квадратной мили – свое настроение». Я говорил: «Блэкпул», и люди отзывались: «Ну конечно же!» Я называл Уортинг, и они вопили: «Даже не думайте!». Характеры приморских курортов накрепко устоялись в сознании людей, и, хотя лишь немногие из этих городков соответствовали своей репутации в реальности, каждый из них был уникален. И потому мое круговое путешествие приносило радость: каждое утро я пускался в путь не понапрасну. Возможно, впереди меня ожидало что-то неприятное, но, как минимум, оно было не такое, как все остальное, а в пяти минутах ходьбы от самого унылого и голого портового города мог обнаружиться залив с зелеными берегами.

Вот почему в Англии слово «типичный» считалось очень обидным. И однако, на побережье кое-что было типичным – но в глазах иностранца типичное может быть не менее интригующим, чем мечети на берегах залива Золотой Рог.

В любом городе непременно имелась Эспланада, а на ней обязательно – Летняя эстрада. Всегда наличествовали Памятник павшим воинам, и Розарий, и скамейка с маленькой эмалевой табличкой «В память об Артуре Уэзерапе». Всегда имелись База спасательных катеров, и Маяк, и Пирс, и Поле для гольфа, и Поле для Боулинга, и Крикетное Поле, и Лодочная станция, и церковь, о которой путеводитель сообщал: «выдержана в – перпендикулярном стиле»^[30]. В газетной лавочке продавались открытки с надписью «Привет из …» двух разновидностей, одна с котятами, а другая с двумя упитанными девушками, резвящимися в брызгах прибоя; там же имелся широкий выбор юмористических открыток со слегка сальными подписями; в сувенирной лавке торговали так называемыми «каменными» леденцами; а местное агентство недвижимости рекламировало убогий коттедж как «шале-бунгало, оч. самобытный, автобусное сообщение, великолепный вид на море, идеально для пенсионеров». Всегда имелся увеселительный парк, который никогда не веселил, а у видеоигровых автоматов всегда толпилось больше народу, чем у пинбола или «одноруких бандитов». Всегда имелся один индийский ресторан, непременно называвшийся «Тадж-Махал», причем его хозяева непременно были родом из Бангладеша. Из трех точек, где торговали любимым лакомством англичан – «fish and chips», рыбой с жареной картошкой, две непременно держали греки, а третья всегда была закрыта. Китайский ресторан, «Сады Гонконга», обязательно пустовал; на его вывеске значилось «Еда навыносная». Пабов всегда было четыре, причем один непременно звался «Красный лев», а самый большой принадлежал вспыльчивому лондонцу – «настоящий кокни», – говорили о нем люди; и лондонец этот был отставной военный.

«К ЦЕНТРУ ГОРОДА», гласил указатель у Приморской набережной, близ вазона с геранью. На втором значилось «ПОЛЕ ДЛЯ ГОЛЬФА, а на третьем – «ОБЩЕСТВЕННЫЕ УДОБСТВА». В дверях «Мужской комнаты» всегда стоял какой-то мужчина и, когда вы входили, пытался встретиться с вами взглядом, но неизменно молчал. У входа в «Дамскую комнату» топтался мужчина с шваброй. 3а городом имелся жилой комплекс под названием «Счастливая долина». В войну там квартировали янки. Позади «Счастливой долины» был трейлер-парк под названием «Золотые Пески». Лучший отель назывался «Гранд-Отель», худший – «Морской», а один из пансионов – «Беллависта». Но самым разумным было снять комнату в пансионе «У Блоджеттов». В «Гранд-отеле» на одну ночь останавливался Диккенс, в окрестных холмах совершал прогулки Вордсворт; Теннисон как-то провел лето в громадной усадьбе близ полоски песка, которую именовали Стрэндом; а в «Грачевнике» скончался малоизвестный политик. Знаменитый убийца (он медленно умерщвлял свою жену, подсыпая ей яд) был арестован на Фронт-стрит, где совершал моцион вместе со своей молоденькой любовницей.

Грязная часть берега называлась «Flats», заболоченная – «Levels», каменистая – «Shingles» галечный пляж – «Reach», а на расстоянии мили всегда имелось местечко, прозванное «Crumbles». Господская усадьба, когда-то чрезвычайно величественная, теперь служила детским приютом. Ежегодно на Пасху две банды из Лондона дрались между собой на Приморской набережной. В истории городка большую роль сыграли контрабандисты: имелся залив под названием Гавань Контрабандистов и паб под названием «Таверна контрабандиста».

Из четырех высоких холмов неподалеку один находился на территории частного поля для гольфа, второй был под охраной Комитета национального наследия – по его склонам вилась грязная тропка, а на самых крутых подъемах были выстроены деревянные лесенки; третий холм – воистину впечатляющий – принадлежал Министерству Обороны и использовался как полигон; там висели таблички «ОПАСНАЯ ЗОНА»; а четвертый, скалистый, именовался «Сапожник и его Гномы».

Пирс был обречен. Его грозились сломать. Создано общество в его защиту, но на будущий год пирс все равно взорвут. Там, где на берег высадились римляне, теперь автостоянка. Дискотека называлась «Блеск». В тот день, когда я попадал в этот город, в Музее непременно был выходной, Плавательный бассейн был закрыт на ремонт, зато Молельный дом баптистов-евангелистов – открыт; перед кучей разбитых валунов и разрушенных стен, которая именовалась Замком, стояло девять туристических автобусов. В кафе близ входа в Замок четырнадцатилетняя девочка подавала чай в надтреснутых кружках и печенье в целлофановой обертке, а также черствые фруктовые кексы и холодные пирожки со свининой. Она говорила: «Сандвичей не держим» и «Ложки у нас кончились», а когда ты просил картофельные чипсы, она спрашивала: «С каким вкусом?» и перечисляла пять вариантов, в том числе со вкусом креветок, «Боврила»^[31], бекона, сыра и лука. Столы в кафе покрывала липкая пленка джема, и, уходя, ты уносил ее кусочек, прилипший к твоему локтю.

Железная дорога закрылась в 1964-м, а рыбные комбинаты прогорели пять лет назад. Кинотеатр, выстроенный в стиле арт-деко, теперь служит залом для игры в бинго, а в былой конторе шипчандлера разместился «Киноклуб», где весь день напролет крутят шведские порнофильмы («вход только членам клуба»). Имелась американская радиолокационная станция – а может, ракетная база? Никто точно не знает. Это в нескольких милях, на отшибе. Американцы стараются не высовываться с тех пор, как один солдат изнасиловал местную девушку в своем автомобиле (летним вечером, уже в сумерках, она, в одном купальнике, ловила попутную машину). В миле к югу от Сапожника в ближайшем будущем планируется построить атомную электростанцию под старомодным названием Торнклифф. В «Лидо» однажды дали концерт «Балл Хейли и кометы». Новый торговый квартал себя не оправдал. Все собаки – породы джек-рассел-терьер, и обязательно зовутся Энди. Новый павильон на автобусной остановке уже испоганили вандалы. Город славится местными моллюсками-трубачами. Дождь идет беспрерывно.

На «Железном Петухе»^[32]

ДНЕВНЫЕ КРАСАВИЦЫ

Я дошел до собора Василия Блаженного, оттуда – к гостинице «Метрополь», где останавливался в 68-м, – теперь она превратилась во что-то наподобие исторического памятника – а потом прогулялся по универмагу ГУМ, глазея на товары.

Рассматривая какие-то будильники, весьма ненадежные на вид, я подметил, что ко мне потихоньку пододвигаются две женщины – одна стояла справа от меня, другая слева.

– Is nice clock? You like clock? – услышал я.^[33]

Я сказал:

– Будильники будят людей. Поэтому я их ненавижу.

– Смешно, – сказала женщина, стоявшая справа: брюнетка лет двадцати трех. – Хотите поменять рубли?

Меня поразило, что одна из этих женщин толкала перед собой детскую коляску, в которой сидел маленький мальчик, а другая несла сумку, где, насколько я мог заметить, лежало постельное белье, предназначенное для стирки. Женщины были хорошенькие, но явно загруженные домашними делами – погулять с ребенком, постирать простыни. Я пригласил их на балет – я купил несколько пар билетов. Нет-нет, ответили они, им надо готовить ужин мужьям, прибираться дома, но, может, я деньги хочу поменять? Тогда за рубль давали семьдесят два цента; эти женщины предложили мне в десять раз больше.

– Да зачем мне столько рублей?

– Есть очень много вещей.

Темненькую звали Ольга, блондинку – Наташа. Наташа сказала, что она балерина. Ольга говорила по-итальянски, а Наташа знала только русский; она была по-балетному стройна и бледна, глаза у нее были фарфорово-голубые, с косыми славянским разрезом, губы – чисто русские, пухлые: напрашивалось выражение, «дорогостоящие»^[34].

Я сказал, что прогуливаюсь – хочу поразмять ноги.

– Мы пойдем с вами!

Вот так, десять минут спустя, я обнаружил, что иду по проспекту Карла Маркса чуть ли не под ручку с двумя русскими женщинами и несу наташины простыни, покуда Ольга везет в коляске маленького Бориса. Ольга болтала со мной по-итальянски, Наташа смеялась.

– О, Пол, вы, похоже, отлично устроились! – окликнули меня знакомые туристы, возвращаясь к своему автобусу. Я был очень рад, что меня заметили – интересно, что-то они себе навоображают?

Мы зашли в кафе и выпили какао, и Наташа с Ольгой сказали, что хотят увидеться со мной еще – «Мы можем разговаривать!». Мы долго препирались, когда мне следует им позвонить – наверно, им приходилось таиться от мужей – но все-таки договорились.

Когда я вернулся в гостиницу «Украина», мне передали: «Ольга позвонит завтра в двенадцать». На следующий день она позвонила ровно в полдень и сказала, что перезвонит в два часа. В два она сказала, что встретится со мной в полчетвертого. Эти телефонные звонки создали ощущение, будто наша встреча необходима и неизбежна. И лишь дожидаясь на ступенях у входа в гостиницу, я вдруг смекнул, что понятия не имею, зачем мне с ними вообще встречаться. Наташа прошла мимо меня, не здороваясь. Она была одета в какие-то обноски, а в руке держала плетеную хозяйственную сумку. Наташа подмигнула мне; я пошел за ней и увидел такси. Ольга уже сидела внутри и курила. Я забрался в машину, Ольга назвала шоферу какой-то адрес, и мы поехали. В пути остальные периодически спорили о том, правильно ли мы едем, самой ли короткой дорогой.

Через двадцать минут – мы уже далеко углубились в предместья Москвы^[35], застроенные многоэтажными домами, – я спросил:

– Куда мы едем?

– Недалеко.

Всюду вокруг люди сгребали граблями листья и подбирали с мостовых мусор. Я никогда еще не видел столько дворников разом.

Ольга пояснила, что сегодня единственный день в году, когда люди работают даром – прихорашивают город. Этот день называется subodnik^[36] Бесплатный труд – способ воздать почести Ленину, у которого через два дня его день рождения.

– Ольга, неужели вам не кажется, что ваше место там, с лопатой в руках?

– Я слишком занята, – сказала она, и в ее смехе прозвучало «Ни за какие коврижки!».

– Мы едем к кому-то домой?

Ольга дала новые указания водителю. Он свернул направо, на боковую улицу, потом поехал напрямик по какой-то немощеной дороге и выругался. Эта никудышная дорога связывала один микрорайон с другим. Такси катило по захолустным проселкам между высоких, каких-то голых многоквартирных жилых домов. Потом шофер остановил машину и что-то сердито пробурчал.

– Дойдем пешком, осталось немного, – сказала Ольга. – Можете ему заплатить.

Таксист схватил мои рубли и укатил, а мы направились к шестнадцатиэтажному дому мимо играющих детей и их родителей, которые подметали мостовую, свято чтя дух субботника.

На меня никто не обращал ни малейшего внимания. Подумаешь, какой-то мужчина в плаще идет вслед за двумя женщинами по грязному асфальту, мимо стен, размалеванных какими-то надписями, мимо разбитых окон, а потом входит в поломанную дверь и оказывается в проходе, где на щербатом кафельном полу стоят три детских коляски. Все равно, что в муниципальном доме где-то в Южном Лондоне или в Бронксе. Лифт, пострадавший от вандалов, все-таки действовал. Кабина была обита полированными деревянными панелями. На них были выцарапаны инициалы. Мы поднялись на верхний этаж.

– Извините, – сказала Ольга. – Я не могла дозвониться подруге по телефону. Сначала я должна с ней поговорить.

За истекшее время я успел вообразить, что меня привезли сюда, чтобы застращать и, наверно, ограбить. За дверью ждут три дюжих москвича. Они меня схватят, выпотрошат мне карманы, а потом завяжут глаза и выпихнут из машины где-нибудь на другом конце Москвы. Похищать меня не станут – здесь такими преступлениями не промышляют. Я спросил себя, нервничаю ли, и сам себе ответил: «Не без этого».

Увидев, что дверь нам открыла удивленная женщина с внешностью шлюхи, я слегка успокоился. Она была в халате, нечесаная. Оказалось, недавно проснулась – шел, напомню, пятый час вечера. Они с Ольгой немножко пошептались, и хозяйка нас впустила. Ее звали Татьяна. Она сердилась, что мы ее побеспокоили – когда мы пришли, она, не поднимаясь с постели, смотрела телевизор. Я попросил разрешения воспользоваться уборной, а заодно торопливо осмотрел квартиру. Немаленькая: четыре просторных комнаты, посередине холл с книжными полками. Все шторы на окнах были задернуты. Пахло овощами, лаком для волос и этим ни на что не похожим ароматом, которым все пропитывается в жилищах, где встают поздно: постельным бельем, потом и, так сказать, ножным благоуханием.

– Вы хотите чай?

Я ответил утвердительно, и все мы уселись на маленькой кухне. Татьяна вскипятила чайник и заварила чай, а заодно причесалась и накрасилась.

На столе лежали журналы: два старых экземпляра «Вог», «Татлер» и «Харперз Базар» за прошлый месяц. Увидев их в такой обстановке, я проникся к этим изданиям вечной – по крайней мере, тогда мне так показалось – ненавистью.

– Их мне привозит друг из Италии, – сказала Татьяна.

– У нее много иностранных друзей, – пояснила Ольга. – Поэтому я хотела вас с ней познакомить. Потому что вы наш иностранный друг. Хотите менять рубли?

Я сказал, что не хочу – не собираюсь ничего покупать.

– Мы можем вам кое-что найти, – сказала Ольга, – и вы можете дать нам американские доллары.

– Что вы найдете?

– Вами нравится Наташа. Наташе нравитесь вы. Почему бы вам не заняться с ней любовью?

Я встал и подошел к окну. Все три женщины не отрывали от меня глаз. Когда я посмотрел на Наташу, та с наигранной скромностью улыбнулась; ее ресницы затрепетали. Рядом стояла ее хозяйственная сумка с пачкой стирального порошка, завернутым в газету пучком свежего шпината, какими-то консервами, набором пластмассовых прищепок и упаковкой подгузников.

– Здесь? – спросил я. – Сейчас?

Все три улыбнулись мне. За окном люди подметали мостовую, сгребали листья, перекидывали лопатами груды мусора – маленькое бескорыстное проявление гражданственности по случаю дня рождения Ленина.

– Сколько мне будет стоить занятие любовью с Наташей?

– Это будет стоить сто семьдесят американских долларов.

– Сумма довольно точная, – сказал я. – Как вы назначили эту цену?

– Столько стоит кассетный магнитофон в магазине «Березка».

– Я подумаю.

– Решайте сейчас, – сурово сказала Ольга. – У вас есть кредитная карта?

– Вы принимаете кредитные карты?

– Нет, но в «Березке» могут принять.

– Ольга, это ужасно большая сумма.

– Ха! – фыркнула Татьяна. – Мои друзья дарят мне радиоприемники, магнитофоны, кассеты, одежду – тысячи долларов. А вы спорите из-за двух сотен.

– Послушайте, я не хвастаюсь – поверьте. Но если мне нравится женщина, обычно я не покупаю ее перед тем, как лечь с ней в постель. В Америке мы этим занимаемся ради удовольствия.

Ольга сказала:

– Если у нас нет долларов, мы не можем покупать радио в «Березке». В шесть магазин закрывается. Что не так?

– Не люблю, когда меня торопят.

– Разговоры, разговоры! Могли бы уже и закончить!

Все это мне ужасно не понравилось. Захотелось сбежать от этих сварливых приставаний. На кухне было душно, чай горчил, а глядя с шестнадцатого этажа на людей, сгребающих внизу листья, я впадал в депрессию.

Я сказал:

– Так давайте сначала сходим в «Березку».

Татьяна оделась, и мы поймали такси. Дорога заняла двадцать минут, и добрались мы уже в шестом часу. Но для меня это был всего лишь способ выйти из ситуаций с честью – и не потратив денег. Тогда, в квартире, я сам себе был мерзок.