Текст книги "Вокруг королевства и вдоль империи"

Автор книги: Пол Теру

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

И мне отчего-то казалось, что я у себя дома.

Но то был не мой дом. Я легко внедрился в этот уютный закрытый мирок, но мог покинуть его в любой момент, как только пожелаю. Право выбора было за мной: в большинстве приморских городов приходится выбирать между отелем, пансионом и «bed-and-breakfast». Третий вариант всегда меня соблазнял, но чтобы извлечь из него всю выгоду, требовался некоторый запас неистраченных сил. «Bed-and-breakfast» – частный дом, обычно в предместье, в некотором отдалении от Фронт-стрит, Променада и отелей. Переступив порог такого дома, невозможно не почувствовать, что вторгаешься в чей-то устоявшийся уклад – пяльца в руках Флоренс, нелепые шлепанцы Дональда… В «bed-and-breakfast» всегда пахнет кухней и карболкой, но отчетливее всего особый запах, который неизбежно ассоциируется у тебя с родней твоей жены.

На своей улице «bed-and-breakfast» ничем не выделяется среди прочих домов, за исключением таблички. У Путтоков табличка висела в окне. «Свободные места» – значилось на ней. У меня сложилось впечатление, что покупка таблички – все, на что надо потратиться для открытия такого заведения. Когда табличка есть, остается лишь проветрить гостевую спальню. Скоро появится какой-нибудь чудак – рюкзак, кожаная куртка, туристские ботинки, обильно смазанные жиром – и весь вечер будет слушать рассуждения хозяев о том, какая нынче дороговизна, или о талантах Билла Кросби, или о крайне мучительной хирургической операции. Англичане, в быту – самая патологически-скрытная нация – всего за 5 фунтов впустят вас в святую святых – свои дома, а иногда даже изольют вам душу. «Сейчас у меня забот невпроворот, – скажет какая-нибудь миссис Спакл. – Берту надо зубы вставлять, пылесос сломался, а Энид подозревает, что у нее будет маленький…» В поздний час, когда все остальные лягут спать, женщина, которую вы знали как миссис Гарлик, нальет вам кружку сливочного хереса, скажет: «Зовите меня Идой», и заведет беседу о том, какая у нее есть необычная родинка на теле.

В «bed-and-breakfast» всегда присутствует неуловимый оттенок дилетантизма: хозяйка говорит; что пускает жильцов оттого, что ей нравится готовить, да и лишние деньги никогда не помешают («деньги на булавки»), а еще она любит общество, а дети-то разлетелись по свету, в доме стало как-то пусто, одно эхо по углам. Все заботы, связанные с «bed-and-breakfast», лежат на женщине, но она предается им охотно, так как за свой обычный труд по дому получает самые настоящие деньги. Никаких особых договоренностей не требовалось. «Bed-and-breakfast» в его лучшем воплощении подобен идеальному браку, а в худшем – поездке в гости к сварливой теще. Обычно ко мне относились со смесью робости и подозрительности; но это и есть традиционное английское гостеприимство – настороженное любопытство и скупые проявления добросердечия.

Англичане требуют от постояльцев, чтобы те ни на что не жаловались. Большинство людей из низших слоев среднего класса – а они и сдают комнаты внаем – на дух не переносят постояльцев, которые ноют. Хозяева считают – и небезосновательно – что на своем веку повидали больше бед, чем эти слабаки. «А вот в войну…», – обычно начинали они фразу, и я осознавал, что сейчас проиграю в споре под весом неопровержимых доказательств каких-то бед и лишений. В войну Дональд Путток, скорчившись под лестницей в Хорнчёрче, вслушивался в рев германских «Фау» и, как часто говорил, лишь чудом уцелел.

Я сказал ему, что путешествую по побережьям.

– Совсем как мы! – сказал Путток. Они с Флоренс проехали на машине от Кента до Корнуолла в поисках места, где бы им хотелось поселиться. В самых подходящих делали остановки. Ньюквей лучше всех. Здесь они до гробовой доски останутся. Если куда и переедут (на вкус Флоренс, в доме слишком много спален), то разве что на своей же улице.

– Ну, местные, конечно, нас ненавидят, – сказал мистер Путток, лучезарно улыбаясь.

– Дональда на днях один корнуоллец распек в хвост и в гриву, – пояснила миссис Путток. – Он до сих пор сам не свой.

– Плевал я на него с высокой башни, – пробурчал Дональд.

Потом миссис Путток сказала, что всегда мечтала открыть «bed-and-breakfast». Она не чета другим, – сказала она, – некоторые после завтрака выгоняют постояльцев за порог и не пускают в дом до вечера; не думайте, что все, кто сидит на остановке, ждут пятнадцатого автобуса – среди них есть и отдыхающие, которым просто надо время скоротать. В «bed-and-breakfast» считается учтивым, не афишируя этого специально, возвращаться в дом только вечером, даже если весь день идет дождь.

Путток дала мне визитную карточку из тех, которые заказала в типографии, с перечнем достоинств своего дома:

«– Телевизионный салон

– Доступ в комнаты в любое время

– Пружинные матрасы

– Бесплатная автостоянка на территории

– Бесплатный душ по желанию

– Отдельные столики»

Телевизионным салоном служила гостиная Путтоков, автостоянкой – заасфальтированная дорожка, ведущая к гаражу, душ был душем, а столики – столами. Таково описание их дома, ничем не отличавшегося от всех других частных домов в Ньюквее.

Пансионы типа «bed-and-breakfast» сильно облегчили мою задачу, и я был им глубоко признателен. В пол-одиннадцатого, после «Новостей с Фолклендов» (теперь каждый вечер объявляли «А теперь наш специальный выпуск…»), когда все мы испытывали легкую оторопь, насмотревшись на кровь и наслушавшись теоретических выкладок, и мистер Путток говорил: «Эти Фолкленды – вылитый Бодмин-Мур^[10], черт бы его подрал, но нельзя же нам сидеть сложа руки, так я понимаю?», миссис Путток спрашивала меня: – Хотите выпить горяченького? – И, пока она готовила на кухне «Овалтайн»^[11], мы с мистером Путтоком несли полный вздор, беседуя о международном положении. Я чувствовал признательность, так как для меня это была неизведанная страна – целый дом, открытый моему любопытному взгляду: книги, картины, послания на открытках, сувениры, взгляды на жизнь. С особым упоением я рассматривал семейные альбомы. «Это мы сразу после войны на Балу-Маскараде в Ромфорде… Это наш кот Монти… Это я в купальном костюме…» Я руководствовался честными намерениями, но во мне сам собой просыпался инстинкт авантюриста-шпиона, и я втирался в один коттедж за другим, разнюхивая, как живет эта нация.

«В&В» НА МОЕМ ПУТИ: «БЫК»

Мистер Диди из «Быка» сказал:

– Понимаете, никто не хочет загадывать на будущее. Все только и делают, что работают. Как заведенные. И не просто ради денег. Боятся нос из города высунуть – думают, когда вернешься, тебя уже с работы выгонят.

Потом по телевизору начались «Фолкленды: специально для вас», и мы, повинуясь чувству долга, устремились на голос миссис Дебби: «Новости!» Новости были ужасные: опять гибнут люди, опять тонут корабли. Но телезрители всегда внимали новостям с крайне озадаченным видом: сведения были скудные, а иногда и противоречивые. Почему так мало хроники боевых действий? Обычно выпуск новостей сводился к тому, что корреспонденты по телефону, сквозь треск помех, что-то рассказывали об очередном поражении. Мне показалось, что в связи с войной англичане – в частной обстановке, а не в общественных местах – испытывали стыд и недоумение, а Аргентину считали жалкой, бестолковой и несчастной страной, где армия комплектуется по призыву из желторотых мальчишек. Разговоров об этой войне они не терпели, зато могли до утра толковать о том, как плохо идет бизнес.

– Кстати, совсем забыла тебе сказать, – сказала миссис Диди. – Смиты отказались. У них было забронировано на сентябрь. Мистер Смит сегодня утром позвонил.

– Будь он неладен! – воскликнул мистер Диди.

– У него умерла жена, – пояснила миссис Диди.

– Да? – усомнился Диди, устыдившись своей фразы «Будь он неладен!».

– Она и не болела совсем, сказала миссис Диди. – Разрыв сердца.

Услышав про разрыв сердца, мистер Диди успокоился. Значит, по большому счету, никто не виноват – это вам не тяжелая болезнь или убийство. Человека просто взяли и изъяли из обращения, и все тут.

– Опять аванс возвращать, – произнесла миссис Диди с досадой.

– Итого два аванса, – сказал мистер Диди. – Понадеемся, что больше такого не случится.

На следующий день я подслушал разговор двух болтливых дам о Фолклендах. Тогда считалось, что война сделала британцев агрессивными ура-патриотами, развела шапко-закидательство. Это и впрямь было характерно для статей во многих газетах, но для разговоров между обычными людьми, которые мне довелось слышать, – почти никогда. Большинство было настроено наподобие миссис Мьюллион и мисс Кастис из пансиона «Бриттания» в Комб-Мартине, которые, обменявшись положенными банальностями, соскользнули с темы Фолклендов на пространные воспоминания о Второй Мировой.

– Тогда, хоть немцы и заняли Францию, жизнь текла себе по обычному руслу, – сказала миссис Мьюллион.

– Вот именно, – кивнула мисс Кастис. – Война войной, но нельзя же все забросить. Что толку сидеть да охать, опустив руки.

– Тогда мы жили в Таунтоне.

– Правда? Мы-то из Кьюлломптона, – сказала мисс Кастис.

– Из Маттертона, точнее.

– Я уж думала, карточки никогда не отменят! – воскликнула миссис Мьюллион.

– Как сейчас помню: шоколад перестали нормировать, и его тут же весь скупили. Тогда на него опять ввели карточки!

Этими воспоминаниями они поднимали себе настроение.

– Еще чаю? – спросила миссис Мьюллион.

– С удовольствием, – сказала мисс Кастис.

«B&B» НА МОЕМ ПУТИ: ОЛЛЕРФОРД

Порлок, родина человека, который помешал Кольриджу дописать «Кубла-Хана»^[12] – это одна-единственная улица, застроенная маленькими коттеджами; между коттеджами, по проезжей части, течет сплошной поток автомобилей. Ниже, на западном берегу залива, – портовый поселок Порлок-Уэйр, а вокруг, куда ни глянь, холмы, частично поросшие деревьями.

Сто семьдесят лет тому назад некий человек, посетивший Порлок, нашел, что городок это тихий, но полностью лишенный изъянов. Гость написал в своих заметках: «Бывают периоды относительного застоя, когда даже в Лондоне мы говорим «Жизнь замерла»; итак, неудивительно, что в определенные сезоны в Вест-Порлоке царит легкое затишье».

Я зашагал в сторону Оллерфорда и по пути разговорился с женщиной, которая кормила птиц в своем саду. Она указала мне дорогу в Майнхед, уточнив: «Это не самый короткий путь, зато самый живописный». Она была светловолосая, с черными глазами. Я похвалил ее дом за красоту. Она обронила, что сдает комнаты жильцам, а затем с улыбкой поинтересовалась: «Может, останетесь до завтра?» Вопрос был задан всерьез – похоже, ей по-настоящему хотелось, чтобы я согласился. Я почуял в ее предложении какой-то подтекст. И промолчал – просто стоял и улыбался ей в ответ. Солнце золотило траву, птицы жадно расхватывали хлебные крошки. Едва перевалило за полдень; в такой ранний час я еще нигде не останавливался на ночлег, чтобы возобновить путь лишь на следующий день.

Я сказал:

– Может быть, в другой раз.

– Я никуда не денусь, – отозвалась она со слегка печальным смешком.

В Оллерфорде имелся старинный мост. Я прошел мимо него и углубился в лес, срезая угол, поднимаясь к холму под названием «Маяк Селуорти». Лес кишел певчими птицами – дроздами и славками; потом я услышал голос, который ни с каким другим не перепутаешь – кукушка! Четко, точно механическая птица из ходиков, она отсчитала пятнадцать часов. Солнце пригревало, склон был пологий, жужжали шмели, дул ласковый ветерок, и я подумал: «Ага, вот что я искал, выйдя сегодня утром в дорогу – хотя вовсе не подозревал, что обрету это именно здесь».

«Все путешественники – оптимисты», – продолжал я размышлять. Путешествие вообще сродни оптимизму в действии. Я всегда странствовал с мыслью: «Все у меня будет хорошо, везде мне будет интересно, что-нибудь для себя открою, ноги не переломаю, на грабителей не наткнусь, а на исходе дня найду славное местечко для ночлега. Все будет чудесно, а на худой конец, достойно внимания – не пожалею, что покинул дом и пустился в дорогу». Иногда все оправдывает погода – даже моросящий дождик в Девоне. Или пение птиц в солнечный день, или звук собственных шагов по каменистой тропинке, ведущей под гору (думал я, спускаясь по Норт-Хиллу мимо полян, заросших ярко-лиловыми азалиями). Преодолевая горбатые холмы, я направился дальше к Майнхеду.

ЛАГЕРЬ ОТДЫХА

На востоке, за серой полосой песка со множеством луж – в час отлива море отступило на полмили – я увидел пестрые флаги «Лагеря Батлинз»^[13] в Майнхеде и пообещал себе, что непременно туда наведаюсь. Первый приморский лагерь отдыха я увидел в Богноре, и мне стало любопытно, что происходит за его забором, но всякий раз я лишь проходил мимо несолоно хлебавши. В лагеря отдыха просто так не зайдешь на минутку. Они окружены оградами, достойными тюрем, с завитками колючей проволоки поверху. Патрули со сторожевыми собаками, таблички «Берегись» с черепами и костями, нарисованными по трафарету… Главные входы охранялись. Они были оборудованы турникетами и полосатым шлагбаумом, который поднимали далеко не перед каждым автомобилем. Постояльцы «Батлинз» входили на территорию, предъявляя пропуска. Все это отчасти напоминало мне Джонстаун^[14].

Строгие меры безопасности распаляли мое любопытство. Что же там происходит такого особенного? За железной сеткой забора ничего толком видно не было: в этом «Батлинзе» я рассмотрел лишь так называемое «Гребное озеро», здание дирекции и несколько сонных фигур в шезлонгах. Территория лагеря, очевидно, была очень велика. Позднее я выяснил, что он рассчитан на четырнадцать тысяч человек. Почти вдвое больше, чем постоянное население Майнхеда! Лагерь именовали «Батлинленд», уверяя: «Там есть все, что только душе угодно».

Я зарегистрировался в качестве «экскурсанта». Заплатил деньги. Получил на руки брошюру; буклет и «Программу вашего отдыха» со списком мероприятий на этот день. Охранники посматривали на меня как-то настороженно: рюкзак я оставил в пансионе, но остался в своей обычной кожаной куртке и намазанных маслом туристских ботинках. Коленки у меня были в грязи. Решив не нервировать привратника, я убрал свой бинокль в карман. Большинство постояльцев «Батлинза» ходило в сандалетах и футболках, а некоторые щеголяли в клоунских колпаках – веселились в отпуске. Между тем, было ветрено и холодно, тучи затянули небо. Огромные, величиной с простыню флаги у ворот громко хлопали. В «Батлинзе» никто, кроме меня, не был одет по погоде – по мерзостной погоде того дня. Я чувствовал себя шпионом, которого сбросили в лагерь с парашютом, и иногда ловил на себе подозрительные взгляды.

Этот «Батлинз», как и богнорский, походил на тюрьму: корпуса в казарменном стиле, устрашающие заборы. Тюрьма или военная база – один градус унылости. Но этот «Батлинз» нагонял особую жуть своей красочностью. Его здания соорудили из досок и жестяных модулей, раскрашенных в яркие насыщенные цвета. Нигде больше в Англии я не видел таких утлых построек. Они были настолько безобразны, что в рекламной брошюре изображались не на фото, а в виде синих прямоугольников на примитивной карте. Номера были двух видов – «апартаменты» и «люкс». А казармы, протянувшиеся на много акров, именовались «Жилым комплексом».

И верно, Джонстаун! Жилой Комплекс подразделялся на лагеря – Зеленый лагерь, Желтый лагерь, Синий и Красный. В центре территории – столовая и Детский центр. Имелась Церковь Лагеря Батлинз. Имелись также миниатюрная железная дорога, фуникулер и монорельс – все они бы и небесполезны, пешком по таким просторам далеко не уйдешь. Наверно, именно такой городок воображал безумный проповедник, когда привез своих отчаявшихся последователей в Гайану. Самодостаточный и изолированный населенный пункт – по забору все сразу ясно.

Ассоциации с Джонстауном преобладали, но чем-то «Батлинз» также напоминал карикатурный Новый Иерусалим. Именно так, предположил я, будет выглядеть английский приморский город будущего, если чаяния большинства англичан сбудутся. Собственно, «Батлинз» уже представлял собой английский город – конечно, приукрашенный и не столь добротно выстроенный, как реальные, но все же характерно-английский. Все обычные достопримечательности налицо: крикетное поле, футбольное поле, прачечная, супермаркет, банк, букмекерская контора и несколько заведений с едой на вынос. Конечно, он был лучше организован и более комфортен, чем большинство английских городов похожей величины – а потому пользовался популярностью среди постояльцев. Вдобавок праздничные гулянья длились здесь круглый год. «Батлинз» гордо обещал, например: «Забудьте о мытье посуды!» или: «Абсолютно никаких очередей!» Посуду не мыть, в очередях не стоять – это уже на грани пародии, вроде анекдота об «отпуске по-польски». Но эти обещания – не что иное, как робкая реклама: в Англии запросы невысоки, и жизнь без очередей и грязной посуды – тоже английская мечта.

Брали здесь недорого – 178 фунтов в неделю с семьи из четырех человек, причем завтрак и ужин включены в цену. Среди отдыхающих преобладали семьи – молодые родители с маленькими детьми. Ночевали они в пронумерованных конурках в казармах в одном из четырех лагерей, пищу принимали за пронумерованным столом в одной из столовых и целыми днями развлекались.

Спортивная площадка «Виндзор» (тут было много названий, отсылавших к жизни королей – такие вот претензии на респектабельность) и «Озеро для удильщиков» в день, когда я там побывал, не привлекли никого. Зато в двух «салонах бильярда и настольного тенниса» жизнь била ключом; площадь каждого салона равнялась половине футбольного поля, а столов были десятки. Никаких очередей! В «Регентском корпусе» шла игра в бинго. За стеклянной стеной громадного зала плескалась вода цвета куриного бульона, были видны мерно работающие ноги и узкие ступни пловцов – то был крытый бассейн. По «Гребному озеру» никто не катался на лодках, открытый бассейн пустовал, церковь – тоже. «Безумный гольф» не пользовался спросом. Бесплатные развлечения здесь были не в чести.

«Да, это ПРАВДА: в «Батлинз» почти все бесплатно!» – уверяла брошюра.

Но большинство людей предпочитало занятия, за которые нужно платить. Они опускали монеты в прорези «одноруких бандитов» в «Зале досуга». Играли в пинбол. Покупали мягкие игрушки и сувениры, или меха в «Меховом салоне», или стриглись в парикмахерской. Или ели. В «Батлинзе» были четыре закусочных, где торговали «рыбой с жареной картошкой», а также чайные, кофейни и кондитерские. Везде ничего не давали задаром, но здесь, похоже, никто не мелочился. А еще люди пили. Баров насчитывалось с полдюжины. Бар «Эмбасси» (греческие статуи, эрзац-хрустальные люстры, красные обои) был полон народу – между тем, по размеру он напоминал овин. В баре «Эксмур» за 157 столиками устроилось, должно быть, с тысячу посетителей. Лагерь впечатлял своим размахом. А также своей обшарпанностью.

То не был аналог Диснейленда. Диснейленд – прежде всего приятная греза, помесь прогресса с фарсом, апофеоз беззубого сюрреализма, уютный мирок, похожий на трехмерный мультфильм. Но чем глубже я изучал «Батлинз», тем больше он напоминал мне английский быт. Лагерь был крайне близок к реальности: тот же узкий кругозор, та же изолированность от других, тот же ассортимент наслаждений. Жизнь в «Батлинзе» – это жизнь в Англии минус работа. Иными словами, досуг, где всем правят тупость и занудство. Дергать за рукоятку игрового автомата проще, чем заниматься спортом, а поглощение фаст-фуда вообще превратилось в самостоятельный вид развлечений. Казалось, никто из отдыхающих не замечал, как убоги здания, как скудно растет трава среди проплешин на лужайках, как вездесущи запах и шкворчание блюд, которые жарятся во фритюре.

В этом смысле «Батлинз» тоже походил на реальный город. Люди прогуливаются в уверенности, что все вокруг дается даром, но большинство развлечений платные, а некоторые даже очень дорогие – например, билет в кабаре. В тот вечер играла рок-группа «Фредди энд зэ дримерз» – несколько немолодых мужчин, похожих на сильно поблекшие призраки самих себя в 60-е.

Если «Батлинз» чем-то и предвосхищал будущее, то состоянием постояльцев. Казалось, они начисто лишены воображения. Вылитые зомби, они бродили по территории, обреченные на одну или две недели безудержного веселья под облачным небом. Все, разработанное для детей, тоже соответствовало прогнозам футурологов. За детьми присматривали: в «Батлинзе» их можно было безбоязненно выпускать за порог, не опасаясь, что они покалечатся или потеряются. Вокруг лагеря высокий забор, работает специальный «патруль воспитателей», есть «детская аудиобиблиотека» и большая детская площадка. Именно такие комплексы создадут для подрастающего поколения в четко распланированных городах будущего.

Для детей предназначалась большая часть занятий и мероприятий, за исключением виста и бинго. Я в качестве экскурсанта мог выбирать между «Конкурсом маскарадных костюмов в лиге юниоров "Корона"», «детской викториной», «Веселым трамплином», «Дерби на осликах» пли «Прослушивание для шоу талантов «Бивер и малыш». «Дерби на осликах» проводили на «Веселой лужайке», продуваемой сильным ветром: дети визжали, животные еле брели. Я пошел на прослушивание для шоу талантов в театре «Гэйэти-Ревю». Восьмилетняя девочка исполнила двусмысленный танец под фривольную попсовую балладу; две сестры спели об Иисусе, Аманда и Келли – песенку «О Дэзи, Дэзи, дай мне ответ», а Миранда скороговоркой рассказала стишок. Большинство родителей на прослушивании не присутствовало – они играли на автоматах или пили пиво.

Я забрел в Церковь Лагеря («Падре принимает в Центре в любое время»). К двери было прикреплено объявление: «На всех трех службах возносятся молитвы за наши Силы в Южной Атлантике». Я внимательно просмотрел «Книгу посетителей». В ней имелась графа «Национальность», и люди указывали рядом со своими именами «валлиец», «корнуоллец», «англичанин», «шотландец». Изредка попадались ирландцы. Но с середины апреля – когда началась Фолклендская война – люди начали указывать в графе «национальность» слово «британец».

В «Регентском корпусе» я повстречал трех дам, которые пили чай. Дафна Банзен из Брэдфорда сказала:

– Мы здесь об этих фолклендских делах не говорим – мы на отдыхе. Такая тема депрессивная.

– И вообще, – вмешалась Мэвис Хеттери, – тут только одно можно сказать.

И что же?

– Я вот что скажу: «Поднажмите и поставьте точку! Хватит играть в кошки-мышки!».

Миссис Банзен сказала, что она и ее подруги обожают «Батлинз». Они здесь уже не в первый раз и обязательно приедут опять. Жаль лишь, что нельзя остаться подольше. – А у Мейвис комната просто шик!

– Я немножко доплатила, – сообщила миссис Хеттери. – В моем шалли на полу ковровое покрытие.

Легко высмеивать убожество и тупые развлечения «Батлинза». Да, это не самый удачный способ провести досуг, но отрицать его популярность было нельзя: на побережье насчитывались десятки таких лагерей. В них безопасность и равенство, свойственные тюрьме, сочетаются с вульгарностью увеселительного парка. Я расспрашивал детей, что сейчас делают их родители. Обычно папа играл в бильярд, а мама ходила по магазинам, но многие говорили, что родители спят – прилегли вздремнуть часок-другой. Дрыхнуть до полудня, отдохнуть от кухни и присмотра за детьми, закусочная, бар и букмекерская контора в двух шагах от дома – этакий дешевый рай, где с людьми обращались примерно как с животными в зоопарке. Со временем на британских побережьях будет все больше лагерей отдыха. Это ведь «дешево и сердито», как выразилась Дафна Банзен.

Персонал «Батлинза» именовался «красномундирники» – как британские солдаты старых времен. То были парни и девушки в красных пиджаках. Красномундирник Род Ферсби сказал мне, что в лагере могут разместиться четырнадцать тысяч человек («но средняя заполненность – тысяч девять»). Откуда же они приезжают? – спросил я. – Со всей страны, – сказал Ферсби. А когда я спросил об их роде занятий, Ферсби рассмеялся: – Вы, что, серьезно? Ну вы даете!

Я подтвердил, что спрашиваю вполне серьезно.

– Да здесь половина – безработные, – пояснил он. – Тем «Батлинз» и хорош: здесь можно прожить на пособие.

ЛЛАНЕЛЛИ – МАЛЕНЬКИЙ СЧАСТЛИВЫЙ ГОРОД

На карте Лланелли выглядел многообещающе – он располагался в юго-западной части Дифеда в дельте реки Лугор. С вокзала я отправился пешком в порт. Город оказался скучный, затхло пахнущий, выстроенный из щербатых кирпичей. Карта ввела меня в заблуждение. Я решил немедленно его покинуть, но вначале купить путеводитель по Уэльсу, чтобы больше не попадать впросак.

Мне попался магазин, в витрине которого стояли учебники. Среди учебников валялись на боку дохлые мухи – не раздавленные, а умершие своей смертью от голода; казалось, они просто дремлют. В магазине было больше полок, чем книг. За прилавком никого небыло. Из-за бисерной занавески раздался гнусавый голос:

– Сюда.

Я вошел. Мужчина, что-то нашептывавший в телефонную трубку, даже не поднял на меня глаз. За занавеской книг было предостаточно – но исключительно с обнаженной натурой на обложках. Пахло дешевой бумагой и типографской краской. Имелись и журналы, неизменно запакованные в целлофан. На картинках – обнаженные груди или резиновое белье. Иногда дети; названия журналов заставляли предположить, что на их страницах насилуют голых карапузов. Для путеводителей места не нашлось, но поскольку порношоп был валлийский, на двери висел колокольчик, приветливо звякнувший мне вслед «динь-динь!».

В Уэльсе вежливость – это улыбки и мягкосердечие. В Лланелли даже местные скинхеды держались учтиво, а юнцы с отбеленными волосами, со свастиками на кожаных куртках и сережками в ушах, или зеленоволосые в футболках с надписью «ANARCHY!» казались добрейшими существами. И вот еще что поразительно: валлийцев несколько миллионов, а фамилий у них на весь народ – не более дюжины, но безликость им совершенно не свойственна. Каждый валлиец – колоритная личность, которая при общении стремится проявить максимум любезности. «Вы – джентльмен!» – кричал один мужчина другому, здороваясь с ним на улице.

В «Пекарне Дженкинса» («Наслаждение в каждой крошке») я увидел пирожные с клубникой, украшенные топлеными сливками. Интересно, клубника свежая?

– О да, сегодня утром собрали, – сказала миссис Дженкинс.

Я попросил одно.

– Но они же по тридцать пенсов, голубчик, – предостерегла меня миссис Дженкинс, даже пальцем не пошевелив. Она ожидала, что я скажу: «Тогда не надо». Она была на моей стороне в самом гуманном смысле этого слова и сочувственно улыбнулась, точно говоря мне: «Ну, разве мыслимо платить столько за пирожное!».

Когда я купил два, миссис Дженкинс явно изумилась. Наверно, ее ввел в заблуждение мой рюкзак и вообще мой бродяжнический вид. Я повернул за угол и набил рот пирожными.

– Доброе утро… то есть, добый вечер! – сказал на вокзале в Лланелли начальник станции, мистер Мэддокс. – Я не ошибся? Я так и знал, что наконец-то выучу. Было бы терпение!

Все остальные на перроне говорили между собой по-валлийски, но увидев приближающийся поезд, перешли на английский. Возможно, от воодушевления.

ТЕНБИ

Изящные здания городка Тенби: высокие, горделиво стоящие на обрыве, – показались мне книгами в красивых переплетах на полке под потолком. И верно, их выпуклые эркеры были словно корешки книг. Городок находится на мысу. Поскольку с трех сторон он окружен морем, в нем как-то особенно светло. Всепроникающий белый свет заливает рыночную площадь и растворяется в воздухе; кажется, что он терпко пахнет камнями, омываемыми океанскими волнами. Я подивился, что этот симпатичный городок одновременно вселяет умиротворение, – но так и было на самом деле. Впрочем, Тенби следовало назвать не симпатичным, а воистину прекрасным. Его живописность навевала ощущение, что вместо реального поселка ты попал в его акварельное изображение.

Охраной и реставрацией Тенби не занимались деспотичные привереды, которые столь часто завладевали британскими деревнями. Это новое сословие, вселившись в старые дома, выпотрашивало их изнутри и, отреставрировав соломенные крыши и окна с частыми переплетами, устраивало в кладовке потайную хромированную кухню с электронными мозгами. Подобные любители старины могут сделать города и поселки настолько живописными, что никаких сил нет. Тенби – другое дело; его просто поддерживали в порядке, и он созрел, как выдержанное вино; городок был еще крепок, и я порадовался, что его отыскал. Правда, сколько бы путешественник ни чувствовал себя первооткрывателем в глубине души, Тенби не позволяет ему задирать нос – изящество этого города широко известно. Тенби был воспет поэтами и послужил источником вдохновения для пейзажистов, старинным он считался еще при Тюдорах; он дал миру Огастеса Джона^[15], описавшего родной город в своей автобиографии «Chiarooscuro», а также Роберта Рекорда, который придумал математический знак равенства. Впрочем, в Британии я вообще не видал мест, о которых бы никто не знал – разве что забытые или те, что крушит или перекраивает наш жестокий век.

Судьба была милостива к Тенби, а тишина и безлюдность только усиливали его очарование. Я шатался по улицам в мечтательном настроении. Впервые за все путешествие я почувствовал, что курорт выполняет свое предназначение – навевает спокойствие, смягчает сердце, внушает желание подремать над книгой на веранде с видом на море.

ОБНАЖЕННАЯ ЛЕДИ

В отеле «Харлех» в Кардигане – унылом полуразвалившемся здании у реки, почти закупоренной илом – у меня была странная встреча. Отель много лет простоял взаперти, и теперь там пахло соответственно – мышами и несвежими простынями. Запах лохмотьев в любом случае сходен с запахом мертвечины, но в букете «Харлеха» также присутствовали ноты грязи, печного отопления и медлительно текущей реки. Едва договорившись насчет номера, я осознал, что сделал неудачный выбор. В комнату меня провела Гвен – пятнадцатилетняя девушка с сердито надутыми губами, толстощеким капризным лицом и пивным брюшком.

– Что-то у вас тихо, – сказал я.

– Вы тут один живете, – отозвалась Гвен.

– Во всем отеле?

– Во всем отеле.

От постели тоже воняло, словно на ней кто-то недавно спал – совсем недавно, вот только что выполз из-под одеяла, простыни еще не остыли. Мерзостное было ощущение.

Владелица «Харлеха» – женщина по имени Рини – вечно тебе подмигивала, гортанно хохоча. Свой бумажник она хранила за пазухой, в выемке между грудями; за едой курила; много толковала о своем мужчине: «Мой-то весь мир на кораблях обошел». Ее мужчина, лет пятидесяти, бледный и небритый, ковылял по, коридорам отеля, не заправляя рубашку в брюки, и ворчал, что его щетка для волос куда-то подевалась. Его звали Ллойд. Он был лысоват. Ллойд со мной заговаривал редко, зато от Рини было невозможно отделаться – она вечно убеждала меня спуститься в бар и пропустить рюмочку.