Текст книги "Вокруг королевства и вдоль империи"

Автор книги: Пол Теру

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)

Бар представлял собой темную комнату с рваными шторами и неказистым столом посередине. Обычно за столом сидели двое татуированных юношей и два старика – все они пили пиво с Ллойдом. Рини была за барменшу – приносила кружки на оловянном подносе. Она же меняла пластинки; музыка была громкая и мерзкая, но мужчин это вполне устраивало. Они были неразговорчивы, выглядели замученно и, пожалуй, даже нездорово.

Но Рини была на удивление жизнерадостна и гостеприимна. Отель зарос грязью, еда была неописуема, а в ресторане пахло мочой, но Рини радушно всех встречала и болтала без умолку; она уже прикидывала, как наведет в отеле порядок. Своего Ллойда она видела насквозь – сама знала, что он ворчливый старик, любящий приврать. «Не берите в голову, расслабьтесь, возьмите еще порцию», – говорила Рини. Она была настроена конструктивно, но запущенность отеля превышала ее силы. «Это Пол, он из Америки», – объявила Рини, подмигнув мне. Осознав, что я – предмет ее гордости, я впал в беспросветное уныние.

Как-то вечером Рини познакомила меня с Элли. Элли, уроженка Суонси, была тучная и красноглазая, с щербатым ртом, веснушчатым носом и скрипучим голосом. «Ох уж это Суонси, – говорила она, – ну просто болото». Элли была пьяна – а также глуха в том смысле, что алкоголь иногда отшибает слух. Рини говорила об Америке, но Элли продолжала что-то бормотать про Суонси.

– Ну, мы хотя бы не жадины, – говорила Элли. – Да, мы деньги считаем, но карды – вот это жадины.

– Она о нас говорит, – сказала Рини. – Карды – кардиганские. И верно, мы еще прижимистее шотландцев.

Элли сморщила лицо, передразнивая кардиганских жадин, а затем потребовала от меня объяснений, почему это я трезвый – и призвала в свидетели болезненных молчунов, которые уставились на нее тупыми влажными глазами. Элли была одета в мешковатый серый свитер. Допив свою пинту пива, она вытерла о свитер ладони.

– Ну, а вам как они – карды? – спросила она.

– Милейшие люди, – сказал я, пробурчав про себя: «Дикари».

Наступила полночь, а выпивающие не расходились.

– Пойду наверх, – сказал я.

– Тут ни один номер не запирается, – сообщила Рини. – Потому и ключей нет. Понимаете?

Элли вставила:

– Эх, Рин, тут же тихо-спокойно!

– Слишком спокойно, блин, я бы сказала, – отозвалась Рини. – Чтобы ночью повеселиться, надо в Сондерсфут ехать.

До Сондерсфута было тридцати три мили.

– Чего ты, Ллойд? – спросила Рини, увидев, что Ллойд заухмылялся.

– Он боится, – сказал Ллойд, подразумевая меня.

– Я не боюсь, – сказал я.

Уверения в своем бесстрашии всегда кажутся мне протестом испуганного человека. Я стоял посреди бара, пытаясь изобразить улыбку. Четверо местных, сидя за столом, разглядывали меня; их болезненные лица не выражали никаких чувств.

– Тут ничего не запирается, – с удовольствием протянул Ллойд.

– Да ладно, мы вас не ограбим, не изнасилуем! – вскрикнула тут Рини.

Она произнесла это так громко, что я в первые секунды не поверил своим ушам. Рини была женщина бойкая, но некрасивая.

Придя в себя, я сказал:

– Жалко. Я рассчитывал либо на первое, либо на второе.

Рини живот надорвала от смеха.

Лежа на мерзкой постели, я слышал из бара рок-музыку, а иногда вопли. Но я настолько умаялся, что незаметно заснул, и мне приснился Кейп-Код. Я сидел со своей двоюродной сестрой и говорил ей: «Зачем люди возвращаются домой так рано? Это самое чудесное место на свете. Наверно, боятся попасть в пробку. А я так бы здесь и остался…»

И тут я услышал треск рвущейся материи. Он раздался прямо в моей комнате. Приподнявшись с постели, я увидел чью-то растрепанную голову. Вроде бы мужчина. Лицо обветренное, нос сплющенный, кривая ухмылка. Но веснушки и красные глаза были мне знакомы. А, Элли.

– Что вы делаете? – спросил я.

Она сидела на корточках прямо у кровати – я видел только ее голову. Треск раздался снова – ага, не материя, а «молния» моего рюкзака. Элли, повернувшись ко мне вполоборота, обмерла. Поняв, что передо мной Элли, а не какой-то мужик, я успокоился – и тут вспомнил, что бумажник и вообще все деньги лежат в куртке, которая висит на крючке в дальнем углу.

– Где я? – произнесла Элли.

– Вы в моем номере.

– Что вы тут делаете? – спросила она, оборачиваясь.

– Это мой номер!

Вопросы она задавала сонным голосом, но явно переигрывала. И от моего рюкзака не отходила – так и сидела на корточках. И громко сопела. Я сказал:

– А ну не трожь.

– О-о-о-х, – простонала она и плюхнулась на колени, гулко ударившись об пол.

«Как бы ее спровадить», – подумал я.

И сказал:

– Мне спать хочется, уйдите.

Сам не знаю, отчего я был с ней столь вежлив.

Элли снова застонала – правдоподобнее, чем в прошлый раз, – и вопросила:

– Куда я задевала мои вещи?

Она встала во весь рост. Сена была женщина пышная, с пышной колышущейся грудью – веснушчатой, кстати. Тут я заметил, что она в чем мать родила.

– Зажмурьтесь, – сказала она, шагнув ко мне.

Я сказал:

– Сейчас только пять утра, в самом вы деле.

Солнце только что озарило шторы.

– О-о-о-х, меня мутит, – сказала она. – Подвиньтесь.

Я сказал:

– Вы же голая.

– Ну так зажмурьтесь, – сказала она.

Я спросил:

– Зачем вы трогали мой рюкзак?

– Искала мои вещи, – сказала она.

Я сказал с мольбой в голосе:

– Ладно сказки-то рассказывать, а?

– Не смотрите на меня, я же голая, – сказала она.

– Я сейчас закрою глаза, – объявил я, – а когда открою, чтоб я вас в моем номере не видел.

Когда она шлепала по голым половицам, ее нагая плоть издавала какой-то чмокающий звук, похожий на шорох макинтоша. Услышав, что она вышла в коридор и прикрыла за собой дверь, я проверил, все ли в порядке. Оказалось, деньги на месте, рюкзак нетронут – только «молнии» расстегнуты. Мне вспомнились уверения Рини – мол, не ограбим, не изнасилуем…

За завтраком Рини обронила:

– Ой, я десять лет так поздно не вставала! Глядите-ка, почти пол-девятого!

Рини надсадно кашляла, веки у нее были словно вымазаны сажей – тушь расплылась. Ее валлийский акцент как-то усилился.

Я рассказал ей об Элли.

– Да-а? Правда? – воскликнула она. – Ну, я от нее теперь не отстану! Вот ведь смех!

В дверях возникла какая-то старуха и, пошатываясь, вошла в бар. Рини спросила, чего ей угодно. Старухе было угодно пинту пива.

– Сейчас полдевятого утра! – сказала Рини.

– Тогда пол-пинты, – произнесла старуха.

– И вообще, сегодня воскресенье! – сказала Рини. Обернувшись ко мне, пояснила: – По воскресеньям у нас тут сухой закон. Потому и тихо. Но в Сент-Догмельсе^[16] можно выпить.

Старуха вся поникла. И заявила:

– Вот скоро референдум будет, так я обязательно проголосую, чтобы закон про алкоголь исправили.

Она не злилась. Старуха выглядела дряхлой, усталой от жизни – часто такое состояние принимают за терпеливость.

– Ох ты господи! – вскричала Рини. – Что мне делать, Пол? Посоветуйте, а!

Я сказал старухе:

– Выпейте чаю.

– Полиция меня уже взяла на заметку, – сказала Рини. – То и дело захаживают.

С этими словами Рини подошла к шкафу. – Могут вообще лицензию отнять, – и, вынув бутылку пива, откупорила. – От них, блин, пощады не жди, – и налила полную кружку.

– Сорок пять пенсов, – сказала она.

Старуха выпила кружку и купила еще две бутылки. Расплатилась и не сказав больше ни слова, ушла. Выпивка не доставила ей наслаждения, а тот факт, чтя в день, когда в Кардигане действует сухой закон, она упросила Рини продать ей пиво, не принес ни капли удовлетворения. Но, строго говоря, старуха вовсе не просила – просто стояла, разинув рот, точно парализованная.

– Ничего себе завтрак – кружка пива, – сказал я.

– Она алкоголичка, – возвестила Рини. – Ей тридцать семь. А с виду не скажешь, да? Взять вот меня мне тридцать три, а никто не верит. Мой говорит, у меня фигура, как у двадцатилетней девчонки. Вы ведь пока не уезжаете, а?

ДЖЕН МОРРИС

В Криссиэт я приехал на поезде в солнечный день. В моем путеводителе сообщалось: «Криссиэт: в этом маленьком городке несколько лет прожил Джеймс (ныне Джен) Моррис – пожалуй, лучший из ныне живущих писателей-путешественников». Уточнение «Джеймс (ныне Джен)» в особых комментариях не нуждается, поскольку историю своего превращения из мужчины в женщину – путем хирургической операции в Касабланке – Моррис поведала сама, в книге 1974 года «Трудная задача». Из Криссиэта Джен переехала в бывшую усадьбу неподалеку, близ деревни Лланистумдви, в дом, перестроенный из конюшни. К северу открывался вид на горы Эрири, а к югу – на залив Кардиган.

В чужих странах я редко искал знакомства с людьми, о которых был наслышан, – как-то не верилось, что они искренне пожелают со мной увидеться. Я боялся вторгнуться в их частную жизнь. Но Джен Моррис я все-таки отыскал. Она много писала об Уэльсе, я все равно оказался в этих краях. Вдобавок я уже был с ней шапочно знаком.

Дом Джен Моррис был выстроен на манер крепости инков – из громадных черных камней и массивных балок. Она писала о нем: «Это старая традиционная валлийская архитектура: гигантские необработанные камни уложены один на другой, образуя почти естественную груду, которая увенчана белым деревянным куполом. Такой стиль нынче называют «народным, подразумевая, что профессиональные архитекторы никогда не имели к нему касательства».

Джен Моррис была в трикотажном джемпере и белых брюках. На густой гриве ее волос едва держалась соломенная шляпа, сдвинутая на затылок. Она оделась по сезону – день был очень теплый. Ее манера говорить была характерна для многих образованных англичан – абсолютная корректность, сдобренная зловредностью. Голос у нее был не очень низкий, но томный, и мужское начало, доселе сквозившее в нем, придавало ее тону знойное очарование. В Джен Моррис не было ни капли занудства. Она прекрасно умела слушать собеседника, а сама то небрежно пожимала плечами, то смеялась как-то по-кошачьи: во всю глотку, тихо подфыркивая от упоения, выгибая спину. Она была добра, дерзка и умна.

Дома у нее было очень опрятно. Всюду книги и картины. «Я наполнила его Cymreictod – всем валлийским», – и верно, тут имелись добротные предметы крестьянского обихода и табличка с надписью по-валлийски «Не курить» – она не разрешала дымить табаком в помещении. Потолки были балочные. Библиотека имела в длину сорок два фута, а такая же комната на втором этаже служила кабинетом. Там стояли письменный стол и стереосистема.

Музыке Джен Моррис придавала особенное, необычное значение. Когда-то она писала: «Анимисты веруют, что во всем живом можно найти божественный дух, но я захожу еще дальше: я – инанимист, я полагаю, что даже неодушевленные предметы могут содержать в себе тоску по вечности… Я убеждена, к примеру, что музыка может неизгладимо повлиять на здание, и потому, выходя из дома, часто оставляю проигрыватель включенным, чтобы мелодии и темы впитались в материальные предметы».

Возможно, это было написано совершенно всерьез. Иногда кажется, что неодушевленные вещи наделены чем-то вроде жизненной силы или настроения, которое совпадает с твоим собственным. Но чтобы мелодии впитывались в дерево и камень? «Моя кухня обожает Моцарта, – заметит остряк, – а диван с креслами просто тащатся от «Глэдис Найт энд зэ Пипс». Но Джен я ничего такого не сказал – только слушал ее; одобрительно кивая.

– Наверно, я страшная эгоистка – у меня только одна спальня, – сказала она.

Но дом был из тех, о которых мечтает каждый: стоящий на отшибе, на краю луга, на редкость добротный, светлый, красивый, свежепокрашенный, уютный, с громадной библиотекой, с кабинетом, с кроватью с балдахином; идеальное жилище для одинокого человека и одного кота. Кот Джен Моррис звался Соломон.

Затем она спросила:

– Хотите взглянуть на мою могилу?

«Конечно», – сказал я, и мы спустились на берег реки, в тенистую рощу, где царила прохлада. Ходила Джен Моррис споро; в 1953 году она совершила восхождение на двадцать тысяч футов с первой успешной экспедицией покорителей Эвереста. Валлийский лес – это множество небольших искривленных дубков, сцепленные ветки, темные уголки, заросшие папоротником. Земля под ногами была сырая, а потом и вовсе началось болото: деревья зеленые и прямые, освещение какое-то пятнистое – островки света посреди тени.

– Мне всегда кажется, что это кусочек Японии, – сказала она.

И верно, так это место и выглядело – идеализированный лесной пейзаж с ксилографии, маленький грот у реки.

Указав на воду, Джен Моррис сказала:

– Вон моя могила – тут рядом, на островке.

Остров больше походил на плотину, выстроенную бобрами: стволы деревьев, покрытые сплошным ковром мха, да те же папоротники; среди валунов журчала и хлюпала река.

– Там меня и похоронят – точнее, рассеют. Правда ведь, славно? Прах Элизабет (супруги Моррис до перемены пола) тоже рассеют здесь.

Мне показалось странным, что Моррис задумалась о смерти в столь молодом возрасте. Ей было пятьдесят шесть, а гормональные препараты, которые она принимала, очень омолаживали ее внешность – выглядела она на сорок с небольшим хвостиком. Но для валлийцев то была вполне естественная мысль – строить планы насчет праха, подбирать место для могилы. Этот народ относился к вздохам, трауру и потустороннему миру, как к чему-то обыденному. Я ведь находился на землях так – называемой «кельтской каймы», где до сих пор верили в великанов.

Джен Моррис поинтересовалась, какого я мнения о ее могиле.

Я сказал, что в бурю остров, наверно, запросто может смыть, и тогда ее прах окажется в заливе Кардиган. В ответ она только рассмеялась: «Это ничего».

При нашей первой встрече с год тому назад, в Лондоне, она внезапно заявила: «Я подумываю вступить на стезю преступления. Попробую-ка что-нибудь украсть в магазине "Вулвортс"». Мне не показалось, что это такое уж страшное преступление. Теперь же за ленчем я спросил, воплотила ли она свои планы.

– Ну что вы, Пол, если я и ступила на стезю преступления, то вряд ли стану вам об этом рассказывать.

– Я просто любопытствую, – ответил я.

– Вот эти ножи и вилки, – объявила она. – Украдены у авиакомпании «Пан Америкэн». Я так и сказала стюардессе, что их прикарманю. А она ответила, что ей без разницы.

Столовые приборы были из тех, которые выдают в самолете вместе с маленькой пластмассовой миской размокшего мяса с подливкой.

С темы преступлений мы перешли на поджоги, которые устраивают валлийские националисты. Я спросил, почему жгут только коттеджи, хотя на побережье полно обитых жестью автоприцепов – англичане называют их «мобильные дома» – которые пылали бы очень эффектно. Джен заметила, что ее сын – большой патриот Уэльса – наверняка возьмет мое предложение на заметку.

Я сказал, что валлийский народ кажется единой семьей.

– О да, мой сын тоже так говорит. Он уверен: пока он находится в Уэльсе, ему не о чем беспокоиться. Его никогда в беде не оставят. В какой дом ни зайдет, примут, накормят и пустят переночевать.

– Как путники в Аравии, которые подходят к шатрам бедуинов и говорят: «Я гость Бога», чтобы заручиться гостеприимством. «Ana dheef Allah».

– Да, – согласилась она. И верно, в Уэльсе все – как одна семья.

– И эта семья, как все семьи, – заметил я, – сентиментальна, подозрительна, сварлива и скрытна. Но иногда валлийский национализм подобен некоторым течениям феминизма – он крайне однообразный и однобокий.

Она сказала:

– Наверно, так и впрямь кажется, если вы мужчина.

Я мог бы спросить, но не спросил: «А вам так разве не казалось, когда вы были мужчиной?»

Она продолжала:

– Что касается автоприцепов и палаток – о да, выглядят они ужасно. Но валлийцы к ним не присматриваются. Этот народ не одарен острым зрительным восприятием. А туристы… они же едут смотреть Уэльс. Я отчасти рада, что они здесь – пусть увидят эту прекрасную страну и поймут валлийцев.

Думать так о кошмарных автоприцепах было весьма великодушно; я определенно не разделял ее отношения. Мне вечно вспоминались слова Эдмунда Госса^[17]: «На побережье Англии никто больше не увидит того, что я повидал в раннем детстве». Побережье хрупко, непрочно, беззащитно перед порчей.

Джен Моррис продолжала рассуждать о валлийцах:

– Некоторые говорят, что валлийский национализм – движение ксенофобское, оно отрезает Уэльс от мира. Но на него можно взглянуть и иначе – рассчитывать, что оно даст Уэльсу свободу и придаст ему значимость, выведет в большой мир.

Покончив с ленчем, мы вышли из дома. Она сказала:

– Ах, если бы вам были видны горы. Я знаю, слушать такие охи и вздохи скучно, но горы действительно потрясающие. Чем желаете заняться?

Я сказал, что мельком видел из окна вагона Портмерион и хочу, если у нас найдется время, взглянуть на него вблизи.

Мы доехали туда на ее машине и припарковались под соснами. Джен Моррис очень хорошо знала автора комплекса, архитектора Клофа Уильямса-Эллиса.

– Чудеснейший был человек, – сказала она. – На смертном одре все равно весело щебетал. Но он страшно переживал, что скажут о нем люди. Ну не чудак ли! Он сам себе сочинил некролог. Имел его при себе, когда лежал при смерти. Когда я его навестила, попросил ознакомиться с текстом: Разумеется, в некрологе не было ничего нелестного. Я спросила, зачем он потратил столько сил на сочинение собственного некролога. А он: «Я же не знаю, что напишут в моем некрологе в «Таймс».

Войдя в ворота, мы спустились по ступеням к Портмериону – маленькому фантастическому городку в итальянском стиле, расположенному на склоне валлийского холма.

– Вбил себе в голову, что они что-нибудь переврут или его раскритикуют, – продолжала Моррис. – Всеми правдами и неправдами пытался раздобыть свой некролог, заготовленный в «Таймс», но, конечно, не смог. Они все засекречены.

Тут Джен рассмеялась – тем самым заливистым злорадным смехом:

– Юмор в том, что некролог для «Таймс» я-то и написала. Их, знаете ли, всегда со всей скрупулезностью пишут заранее.

– И вы ему не сказали? – спросил я.

– Нет, – произнесла она.

Ее лицо было бесстрастно. Возможно, за этой маской таилась усмешка:

– Думаете, надо было? – поинтересовалась она.

Я заметил:

– Но он же был при смерти.

Она снова рассмеялась. И заявила:

– Это ничего не значит.

В нише стоял каменный бюст Уильямса-Эллиса, а на купольном навершии криво висела табличка с рукописной надписью: «Бар наверху открыт».

– Вот это ему бы понравилось, – заметила Джен.

Мы прогулялись по Портмериону: проходили под арками, входили в ворота, блуждали среди скульптур из Сиама и греческих колонн, садов, портиков, колоннад; обошли вокруг пьяццы.

– Себе на беду он не умел вовремя остановиться.

День был солнечный. Мы задержались в голубом Парфеноне, постояли у Часовни, у статуи Геркулеса, около мэрии. Смотришь и думаешь: «Ну, а эта постройка тут к чему?». Дальше опять начались коттеджи.

– Однажды когда мы потеряли ребенка, мы остановились вон там наверху – в том белом коттедже, – сказала Джен, подразумевая себя и Элизабет в их бытность мужем и женой.

Чего здесь только не было! Еще одна триумфальная арка, Приорат, розовые и зеленые стены.

Джен сказала:

– Все это задумано в шутку, чтобы поднять людям настроение.

Но меня увиденное настроило, наоборот, на очень серьезный лад, ибо на строительство этих архитектурных капризов ушло больше сорока лет – а они все равно смахивали на облезлые декорации для киносъемок.

– Он даже заранее спроектировал трещины и спланировал, какие участки должны обрасти мхом. Он был большой педант, но и большой щеголь – всегда носил огромную шляпу – широкополую такую, допотопную – и желтые носки.

Покинув Портмерион, я облегченно вздохнул – меня уже начала грызть совесть за то, что я нарушил свою клятву не осматривать достопримечательности.

Джен проговорила:

– Хотите взглянуть на мое надгробие?

Точно так же – неожиданно, с гордостью, с подковыркой, с черным юмором – она ранее спросила: «Хотите взглянуть на мою могилу?»

– Конечно, – сказал я.

Могильная плита была прислонена к стене в ее библиотеке. В прошлый раз я просто не обратил на нее внимания. Надпись была выбита мастерски – изящная, как гравировка на банкноте. На надгробии было написано «Джен & Элизабет Моррис». По-валлийски и по-английски, выше и ниже имен, значилось:

«Здесь упокоились два друга

По истечении одной жизни»

Я сказал, что это не менее трогательно, чем надгробие Эмили Дикинсон в Амхерсте, на котором начертаны всего два слова: «Отозвана назад».

Когда я уезжал, Джен сказала, провожая меня на станции Портмэдог:

– Знали бы они, кто сейчас садится в поезд!

Я спросил:

– А им-то, собственно, что за дело?

Она улыбнулась. И спросила:

– У вас при себе только этот рюкзак?

Я кивнул. Мы поговорили о путешествиях налегке. Я сказал: секрет в том, чтобы не перегружать багаж – а то еще надорвешься, и никогда не брать с собой официальную одежду: костюмы, галстуки, начищенные ботинки, запасной джемпер – иначе какое ж это путешествие?

Джен Моррис сообщила:

– А я беру лишь несколько платьев, в клубок сворачиваю. Они вообще ничего не весят. Женщинам намного проще, чем мужчинам, путешествовать налегке.

Несомненно, она знала, о чем говорит, ибо на своем веку побывала и мужчиной, и женщиной. Она улыбнулась мне, и я, поцеловав ее на прощанье, ощутил странное возбуждение.

ФАНАТИК ЖЕЛЕЗНЫХ ДОРОГ

– Обожаю пар, а вы? – спросил меня Стэн Уигбет на железнодорожной ветке Ффестиниог и в следующую же секунду высунулся в окно. Его не интересовал мой ответ – а я ответил бы: «В умеренных дозах». Когда раздался свисток паровоза, Уигбет просиял и заскрипел зубами от удовольствия. Он сказал, что для него нет ничего прекраснее, чем паровой «локо». И разъяснил мне, что они были эффективны и блестяще сконструированы; впрочем, я в свое время слыхал от машинистов, как тяжело было водить паровозы, как неуютно зимними ночами в кабине: чтобы управлять почти всеми моделями паровых локомотивов, приходится каждые пять минут высовывать голову в боковое окно.

Мне хотелось, чтобы мистер Уигбет признал: паровозы устарели, они – все равно что буйволы, такие же красавцы с дурным нравом. Влюбленность в паровозы – фантазия одинокого ребенка, который сам с собой играет в железную дорогу. Игрушка занятная, но очень уж много грязи разводит. По валлийским горам мы ехали на составе, который тащил паровоз «Фейрли», «двухкотельный», как сказали бы знатоки. «Самый несподручный из всех паровозов, какие я водил», – сказал мне о нем когда-то один железнодорожник. Из-за расположения котлов машинист просто задыхается. Пол в кабине «Фейрли» был точно китайская печь для жарки уток в их собственном соку. Но Уигбет отмел все мои аргументы. Как и многие другие фанатики железных дорог, он ненавидел нынешнее столетие.

Первоначально это была линия конки, – сказал он мне; вагоны конной железной дороги возили сланец с горных каменоломен от самого Портмэдога до Блаэнау-Ффестиниога. Затем ветку нарекли Узкоколейной железной дорогой Ффестиниог и в 1869 году открыли пассажирское сообщение. В 1946 году ветку закрыли, а впоследствии поэтапно восстановили движение. И лишь несколько недель тому назад узкоколейка вновь начала функционировать в полном объеме.

– Нам очень повезло, что мы здесь, – сказал Уигбет и посмотрел на свои часы – карманные часы, конечно, только по таким и узнают время фанатики железных дорог. И просиял: – Точно по графику!

Дорога в Блаэнау была очень живописна: крутые повороты на почти отвесных склонах Сноудонии, плотные зеленые сумерки в долине Дуайрида. На юго-востоке, среди чарующих гор, находилась атомная электростанция Тросфинидд – три или четыре гигантских серых параллелепипеда. Некий английский архитектор, известный своим тонким минималистическим вкусом, в 1959 году получил задание сделать электростанцию чуть красивее или хотя бы не такой безобразной, но у него ничего не вышло. Возможно, следовало посадить плющ. Однако это уродливое сооружение лишь подчеркивало прелесть долин. Несмотря на соседство говорливого Уигбета, поездка подействовала на меня умиротворяюще. Но даже Уигбет примолк, когда мы целую милю ехали по тоннелю. В конце тоннеля забрезжил свет. Приехали – это и была деревня Блаэнау-Ффестиниог, расположенная в начале долины.

– А дальше вы куда? – спросил мистер Уигбет.

– Сяду на ближайший поезд до Лландудно-Джанкшен.

– А, дизель, – скривился он.

– А что с того?

– По мне, это не поезд, – сказал он. – Жестяные коробки, да и только!

Он испытывал негодование и омерзение. Надев свою фуражку машиниста и пиджак с железнодорожными знаками отличия в петлицах, он в последний раз глянул на свои карманные – наподобие кондукторских – часы, сел в свой маленький «форд-кортина» и поехал назад в Бангор – двадцать семь миль сплошных пробок.

ЛЛАНДУДНО

В гостинице в Лландудно мне стало страшно – но лишь после того, как рябой клерк проводил меня в номер. Сидя один в пыльной комнате, я напрягал слух. Ни звука, кроме моего собственного дыхания – да и его я слышал только потому, что запыхался, пока поднимался на четвертый этаж пешком. Комната была маленькая; коридор не освещался; ржавые пятна на обоях запросто могли оказаться брызгами крови. Потолок был высокий, а помещение узкое – сидишь точно на дне колодца. Я спустился в холл.

Клерк смотрел телевизор в салоне – это он так выражался, «салон». Он не стал со мной заговаривать. Смотрел он «Полицейских с Хилл-стрит»: погоня на автомобилях, крики. Я заглянул в регистрационную книгу и подметил то, что сначала упустил из виду – я был единственным постояльцем этого большого, сумрачного отеля на сорок номеров. Я вышел на улицу и начал строить планы побега. Конечно, я мог бы решительно подойти к стойке и заявить: «Мне тут не нравится – я съезжаю», – но клерк, возможно, устроил бы скандал и стребовал бы с меня плату за номер. В любом случае, мне хотелось его проучить за то, что в его отеле такая жуть берет.

Я вернулся в отель и поднялся в номер, схватил свой рюкзак и заторопился в салон, по дороге репетируя отговорку, которая начиналась так: «Пойду наблюдать за птицами, это мое снаряжение. Сейчас вернусь…» Клерк по-прежнему смотрел телевизор. Когда я прошел мимо (он не поднял глаз), отель показался мне самым зловещим зданием, в котором мне приходилось бывать. Спускаясь по лестнице, я испытал мимолетную панику: в коридоре перед тремя закрытыми дверями мне померещилось, будто я попал в отель-лабиринт из своих ночных кошмаров – буду вечно брести по обтрепанным коврам и распахивать двери, каждый раз удостоверяясь, что нахожусь в ловушке.

Выскочив на Променад, я добежал до открытой эстрады – боялся, что клерк следует за мной по пятам – и там остановился, пыхтя. Оркестр играл: «Будь ты единственной на свете девушкой». Заплатив двадцать пенсов, я взял напрокат шезлонг, но на меня там косились (может, из-за рюкзака и ботинок?), так что я вскочил и пошел дальше по Променаду. А потом остановился на ночлег в отеле «Куинс», суливший безопасность уже одним своим вульгарным убранством.

Лландудно принадлежал к числу городов, где тебя донимают старомодные страхи, связанные с преступлениями на приморских курортах. В голове роились образы душителей и отравителей, чудились вопли за лакированными дверьми и твари, что скребутся за дубовыми стенными панелями. Из темных окон украшенных лепниной домов, стоящих, сомкнув строй, – все это были пансионы – мне так и слышался шепот неверных мужей и жен: совершенно голые, они повторяли с злорадным упоением: «Грех-то какой!» Лландудно во всем был викторианским городом, сохранившимся в идеальном состоянии. Его атмосфера настолько впечатляла, что до меня лишь через несколько дней дошло, что в действительности он ужасно скучен.

Вначале то было модное место морских купаний, а затем – массовый курорт, расположенный на железной дороге. Собственно, таким курортом Лландудно и остался: многочисленные отдыхающие прогуливались по Променаду и под навесами магазинов, сделанными из чугуна и стекла, на Мостин-стрит. Здесь имелись старинный пароход, пришвартованный в начале пирса, («Экскурсии на остров Мэн») и старинные отели, и широкий выбор стародавних развлечений – в «Павильоне» показывали «Матушку Райли»^[18], в театре «Астра» давали оперу «Тоска» силами Национального Оперного Театра Уэльса, а в просторных салун-барах йоркширские комики рассказывали стародавние анекдоты. «Мы сейчас проведем чудесненький поп-конкурс», – говорил белозубый комик своим нетрезвым зрителям в пабе близ Долины Счастья. Некому мужчине из зала завязали глаза, после чего отобрали пять девушек и поручили зрителю на ощупь определить, у которой самая красивая попка. Аудитория просто рыдала от смеха, девушки стеснялись – одна вообще ушла со сцены; потом нескольких девушек подменили мужчинами, и человек с завязанными глазами, нагнувшись, под всеобщее фырканье начал ощупывать мужские задницы. Но победительницей объявили девушку. В награду ей вручили бутылку газированного сидра «Помань».

У поручней я подслушал разговор двух старушек, которые любовались бухтой Лландудно. Это были мисс Молтби и мисс Торн из Глоссопа, что близ Манчестера.

– Красивая луна, – сказала мисс Молтби.

– Да, – отозвалась мисс Торн. – Красивая.

– Но сегодня вечером мы не луну видели.

– Нет. Это было солнце.

Мисс Молтби возразила:

– А ты мне сказала, луна.

– Туман все спутал, – пояснила мисс Торн. – Но теперь-то я взяла в толк, что это было солнце.

ГЛЯДЯ В СТОРОНУ МОРЯ

Теперь, видя, как британцы в неудобных позах лежат на пляже, точно дохлые насекомые, или сутулятся за парусиновыми тентами, которые ставят, забивая колышки в песок взятыми напрокат молотками, или подолгу простаивают на утесах, спихивая в море камешки, чтобы закувыркались, я думал: «Они символически покидают страну».

Поездка на море – это был максимум, что они могли себе позволить, не отказывая себе во всем. Для бедняка суррогат поездки за границу – стоять на берегу и смотреть на волны. Достаточно иметь немножко воображения. Наверное – предполагал я – эти люди воображают себя там, на горизонте, где вода смыкается с небом, в открытом море. Большинство курортников прогуливалось по Променаду, повернувшись к суше затылком. Пожалуй, возможность повернуться спиной к Британии – еще одна радость приморского отдыха. Я редко видел, чтобы кто-то стоял к морю спиной (на побережье такая поза была исключением). Почти все смотрели на море, словно в сторону только что покинутой отчизны, и их лица выражали тревогу и надежду.

АНГЛИЯ ОСКОРБЛЕННАЯ

Остальная часть побережья – какой я ее увидел из окна поезда – была плоская и изуродованная. Города были либо маленькие и безысходные – например, Харринггон Партон, либо огромные и страшные, как Уоркинтон, центр сталелитейной промышленности – еще одной прогоревшей индустрии. А Мэрипорт выглядел просто жалко: былой крупный порт, откуда вывозили чугун и уголь, в викторианскую эпоху на тамошних верфях строили огромные парусники. Теперь он забыт. На берегах современной Британии кораблестроение настолько мало развито, что, пожалуй, вообще не существует. Но еще сильнее я дивился, что в этих гаванях и портах почти не видно кораблей; какой-нибудь ржавый сухогруз, потрепанный траулер, несколько пластиковых «тузиков» – вот, в общем-то и все, хотя раньше тут были сотни судов дальнего плавания.