Текст книги "Человек с острова Льюис"

Автор книги: Питер Мэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

Глава тридцать третья

Пол Келли жил в трехэтажном доме из желтого песчаника. Крыша с коньком, мансарды, искусно сделанное крыльцо. В задней части дома – застекленная веранда, выходившая в ухоженный сад. От Типперлинн-Роуд ко входу вела полукруглая дорожка, с обеих сторон на ней обнаружились кованые ворота с электронными замками. Солнечный свет падал сквозь молодую листву буков, заливал цветущие азалии.

Такси высадило Фина и Маршели у южных ворот. Фин просил водителя подождать, но тот затряс головой:

– Нет, ждать я не буду. Платите мне сейчас.

Похоже, он знал, что это за место, и боялся здесь задерживаться. Машина быстро уехала и свернула на Морнингсайд. Фин повернулся к воротам, нажал кнопку переговорного устройства, вмонтированного в столб. Через секунду оттуда раздалось:

– Что надо?

– Меня зовут Фин Маклауд. Я был полицейским. Мне надо поговорить с Полом Келли.

– Мистер Келли никого не принимает без записи.

– Скажите ему, это по поводу того, что случилось на Мосту Дина пятьдесят лет назад.

– Он вас не примет.

– Скажите ему, – в голосе Фина прорезалась сталь. Спорить с ним было невозможно.

Переговорное устройство замолчало, и Фин, смущаясь, взглянул на Маршели. Он опять стал тем Фином Маклаудом, которого она не знала. И он понятия не имел, как их примирить.

Ждать пришлось долго. Наконец переговорное устройство ожило. Тот же голос произнес:

– Входите.

Ворота тут же начали открываться.

Пока они шли к дому, Фин отметил стратегически расставленные камеры видеонаблюдения и сенсорные фонари. Пол Келли старался избежать непрошеных гостей и в доме, и на территории. Дверь открылась, как только гости подошли к крыльцу. Их внимательно осмотрел молодой человек в белой рубашке с открытым воротом, отутюженных серых брюках и итальянских туфлях. Черные волосы охранника были коротко острижены и уложены гелем; стрижка явно дорогая. Запах его лосьона чувствовался с шести футов.

– Надо вас обыскать.

Без единого слова Фин сделал шаг вперед и встал, раздвинув ноги и подняв руки по бокам от тела. Охранник тщательно охлопал его спереди и сзади, потом – руки и ноги.

– Женщину тоже.

– Там все чисто, – сказал Фин.

– Я должен проверить.

– Я за нее ручаюсь.

Молодой человек смотрел прямо на него:

– Моя работа мне дороже.

– Всё нормально, – сказала Маршели и дала обыскать себя.

Фин, закипая, смотрел, как охранник ощупывает ее – грудь, спина, ягодицы, ноги. Впрочем, он вел себя профессионально и не трогал ее там, где не нужно. Маршели слегка порозовела, но в остальном обыск восприняла спокойно.

– Все чисто, – сказал охранник. – За мной.

Он провел их через холл, оформленный в кремовом и светло-персиковом цветах; на полу лежал красный ковер. Лестница из холла поднималась на два этажа.

Пол Келли развалился на белом кожаном диване на веранде. Он курил очень толстую гаванскую сигару. В саду снаружи легкий ветер шелестел весенней листвой. А в комнате дым сигары Келли неподвижно висел в воздухе, серо-синий в косых солнечных лучах. Ни запахи, ни звуки сада сюда не проникали, но все равно казалось, что стоишь прямо в саду. Вокруг матового стального стола были расставлены красные мягкие кресла, солнце отражалось от полированного деревянного пола.

Охранник привел гостей, и Келли поднялся. Он был очень высок – заметно больше шести футов. Несмотря на лишний вес, для своих шестидесяти пяти лет он был в хорошей форме. Круглое красное лицо Келли было выбрито до блеска, на голове – короткий ежик седых волос. Накрахмаленная розовая рубашка туго натянулась на полном животе, на джинсах заглажена не слишком уместная стрелка.

Хозяин слегка вопросительно улыбнулся и по очереди протянул гостям большую ладонь.

– Бывший полицейский и давний случай на Мосту Дина. Должен признать, вы меня заинтриговали! – он махнул рукой в сторону красных кресел. – Садитесь. Будете что-нибудь пить? Чай? Кофе?

Фин вежливо отказался. Они с Маршели уселись на краешках сидений.

– Мы пытаемся установить личность человека, который сейчас живет на острове Льюис. В середине пятидесятых годов прошлого века он жил в приюте Дин.

Келли рассмеялся.

– Вы точно бывший полицейский? Говорите так, будто служите до сих пор.

– Я действительно ушел из полиции.

– Ладно, верю вам на слово, – он задумчиво затянулся. – Почему вы думаете, что я могу помочь?

– Ваша семья тогда жила в деревне Дин, в бывшем поселке мельников.

– Да, – кивнул Келли. Потом рассмеялся:

– Сейчас деревню не узнать. Настоящий рай для яппи!

Помолчал.

– С чего вы решили, что я знаю какого-то типа из Дина?

– Он был замешан в историю с Мостом Дина так же, как и ваши братья.

В глазах у Келли что-то изменилось. Или цвет лица стал чуть более красным? Возможно, так у него выражалась боль.

– Как его зовут?

– Тормод Макдональд, – сообщила Маршели. Фин взглянул на нее и быстро произнес:

– Вы должны были знать его под другим именем.

Келли уставился на Маршели:

– Кто он вам, этот человек?

– Он мой отец.

В комнате повисла тишина, почти видимая, как дым от сигар, и очень долгая.

– Простите, – наконец произнес Келли. – Я всю жизнь пытался это забыть. Очень тяжело в детстве потерять старшего брата. Особенно если он для вас – герой, – он покачал головой. – А Патрик был моим героем.

Фин кивнул.

– Мы думаем, что мальчика из Дина звали Джон. А вот фамилию мы пытаемся выяснить.

Келли глубоко затянулся сигарой. Дождался, пока дым начнет серыми струйками выходить из его ноздрей и уголков рта, и только потом выдохнул его в и без того спертый воздух.

– Джон Макбрайд, – сообщил он.

Фин задержал дыхание.

– Вы его знали?

– Лично – нет. Я не был на мосту в ту ночь. Но были трое моих братьев.

– И Патрик тогда утонул? – спросила Маршели.

Келли перевел взгляд с Фина на нее.

– Да, – произнес он едва слышно. Потом снова затянулся. Фин с изумлением увидел, что уголки его глаз увлажнились. – Но я не говорил об этом больше пятидесяти лет. И не очень хочу начинать сейчас.

Маршели кивнула.

– Простите. Конечно, я понимаю.

Они в молчании шли по улице. Вокруг за деревьями и высокими заборами молчали виллы. Позади, в переулке, остался старый каретный сарай. Справа вверх уходила мощеная брусчаткой мостовая, утопающая в зелени.

Маршели больше не могла сдерживаться.

– Как ты думаешь, что в ту ночь произошло на Мосту Дина?

– Узнать это невозможно, – Фин покачал головой. – Все, кто там был, умерли. Ну, кроме твоего отца и Кейт. Возможно, она тоже умерла, мы же не знаем.

– Зато теперь мы знаем, кто мой отец, как его звали.

Фин посмотрел на нее.

– Зря ты сказала Келли, как его сейчас зовут.

У Маршели кровь отхлынула от лица:

– Почему?

– Пока не знаю, – вздохнул он. – Но лучше б ты этого не говорила.

Глава тридцать четвертая

Начинался вечер. Фин смотрел из иллюминатора на скалы, тянувшие свои черные пальцы далеко в Минч. Волны разбивались вокруг них в белую пену. Вглубь острова тянулось болото, изборожденное шрамами, которые оставили добытчики торфа. Озеро Лох-а-Туат отражало собирающиеся в небе темные тучи. Поверхность его морщилась от ветра. Маленький самолет «Бритиш Эйрвейз» сражался с этим ветром, стараясь совершить как можно более мягкую посадку на короткой полосе аэродрома Сторновея. И этот же ветер завывал вокруг Фина и Маршели на парковке, пока они бросали сумки в багажник. Они быстро укрылись в машине от первых крупных капель дождя, пришедшего с запада. Фин завел двигатель и включил дворники.

Они очень быстро нашли нужные данные в Центре семейной истории Национального архива Шотландии. Джон Уильям и Питер Ангус Макбрайд родились в тысяча девятьсот сороковом и сорок первом годах соответственно, в Слэйтсфордском районе Эдинбурга. Родителями их были Мэри Элизабет Рафферти и Джон Энтони Макбрайд. Джон Энтони погиб в сорок четвертом году, во время службы в Королевском флоте. Мэри Элизабет умерла спустя одиннадцать лет от сердечной недостаточности, причина которой не была указана. Маршели заплатила за выписки из свидетельств о рождении и смерти для всей семьи. Теперь копии лежали в конверте, а конверт – в сумке, которую она прижимала к груди.

Фин не знал, что она на самом деле думает. Все время полета Маршели молчала. Вероятно, она пересматривала все, что когда-либо знала или думала о себе. Выяснилось, что в ней нет ни капли островной крови, хотя родилась и выросла она на Льюисе. Мать-англичанка, отец – католик из Эдинбурга, который к тому же взял себе чужую личность и биографию. Все это стало неприятным открытием. Сейчас Маршели была бледна, под глазами залегли тени, тусклые волосы растрепались. Она выглядела несчастной и раздавленной, и Фину инстинктивно хотелось обнять ее, защитить. Но что-то произошло в Эдинбурге, и между ними выросла стена. Сначала казалось, они снова нашли друг друга после стольких лет. Потом это ощущение ушло.

Вся эта история с установлением личности ее отца изменила Маршели. Та девушка, которую он когда-то знал, исчезла, потерялась в кризисе идентичности. Фин боялся, что она больше никогда не выйдет к свету. А если и выйдет, то окажется кем-то совсем другим.

Кроме того, установление личности отца Маршели и его брата не пролило свет на причины убийства Питера Макбрайда на Эрискее много лет назад.

Они долго сидели в машине. Двигатель работал, дворники двигались взад-вперед по стеклу; снаружи бушевали дождь и ветер. Наконец Маршели повернулась к нему:

– Отвези меня домой, Фин.

Но он не стал переключать передачи и выезжать с парковочного места. Так и сидел, вцепившись в руль, глядя перед собой. Ни с того ни с сего ему в голову пришла идея, крайне простая и ослепительно очевидная.

– Я хочу поехать к твоей маме.

Женщина только вздохнула.

– Зачем?

– Разобрать вещи твоего отца.

– Для чего?

– Я не узнаю, пока не найду то, что нужно.

– Зачем все это, Фин?

– Затем, Маршели, что кто-то убил Питера Макбрайда. Полиция открыла дело об убийстве, на следующей неделе приедет следователь. Твой отец останется главным подозреваемым, если у нас не будет доказательств обратного.

Женщина устало пожала плечами.

– Ну и что?

– Тебе не может быть все равно. Это твой отец! То, что мы о нем узнали, ничего не меняет. Это тот самый человек, который таскал тебя на плечах на резку торфа. Это он целовал тебя в лоб, когда укладывал спать. Он был рядом с тобой всегда, когда был тебе нужен, с твоего первого школьного дня до самого дня свадьбы. А теперь ему нужна твоя помощь.

Маршели растерянно взглянула на него.

– Я не знаю, как к нему относиться, Фин.

– Я уверен: если бы он мог, он рассказал бы тебе все, Маршели. Все, о чем молчал все эти годы. Все, чем ни с кем не делился. Я не представляю, как ему было тяжело, – он в волнении пригладил свои светлые завитки. – Мы заходим в дом престарелых и видим: вокруг сидят пожилые люди. Пустые глаза, грустные улыбки. Мы считаем их просто… старыми. Старыми, усталыми, ни на что не годными. А ведь каждый из них прожил жизнь, у каждого своя история. Боль, любовь, отчаянье, надежда – знакомые нам чувства. И когда мы стареем, мы не перестаем чувствовать. Когда-нибудь и мы будем так сидеть и смотреть на молодых, а они будут считать нас просто… старыми. Разве тебе это понравится?

Маршели явно стало стыдно.

– Я люблю отца и всегда любила.

– Тогда верь в него. Ты должна верить: если он что-то сделал, значит, на то была причина.

Видимость на северо-западном конце Льюиса была почти нулевой. Дождь – мельчайшую водяную пыль – несло с океана сплошными пластами. Вдали, за махером, едва можно было различить белую пену волн на черном гнейсе. Даже мощный луч маяка на мысе Батт терялся в этой непогоде.

Когда они появились перед ее домом, прячась под курткой Фина, промокшие за время пути от машины до дверей, мать Маршели очень удивилась.

– Где вы были? – спросила она. – Фионлах сказал, вы летали в Эдинбург.

– Тогда зачем ты спрашиваешь?

Миссис Макдональд вздохнула с досадой.

– Ты понимаешь, о чем я.

– По личному делу, мам.

По пути в Несс Фин и Маршели условились, что не скажут ее матери о том, что им удалось узнать про Тормода. Конечно, когда-нибудь это станет известно. Но сейчас раскрывать это не было смысла.

– Мы хотели бы посмотреть на вещи Тормода, если можно, миссис Макдональд.

Она вдруг раскраснелась.

– Зачем?

– Просто хотим, и все, – Маршели двинулась в сторону кабинета отца, мать шла за ней.

– В этом нет смысла. Весь этот мусор больше не нужен ни мне, ни тебе, ни ему.

Маршели остановилась в дверях пустой комнаты. Картин на стенах больше не было, все вещи со стола исчезли. В его ящиках, в шкафах для документов тоже пусто. Коробок с мелкими предметами не видно. Комната казалась стерильной; ее продезинфицировали, как будто отец Маршели был опасной болезнью. От него здесь не осталось и следа.

Маршели повернулась к матери.

– Что ты наделала? – спросила она потрясенно.

– Он здесь больше не живет, – женщина начала защищаться. – Я не буду держать в своем доме его мусор.

– Мама, вы прожили с ним почти пятьдесят лет! Ты же его любила! Разве нет? – в голосе Маршели прорезались обвиняющие нотки.

– Он уже не тот, за кого я выходила.

– Он в этом не виноват! У него маразм, мама. Это болезнь.

– Вы выбросили все? – спросил Фин.

– Мусор вывезут через несколько дней. Пока все стоит в коробках в коридоре.

Маршели покраснела от возмущения.

– Не смей выбрасывать это! Ясно? Это вещи моего отца! – она потрясла пальцем перед лицом матери. – Не хочешь держать их у себя – я их заберу!

– Да пожалуйста! – чувство вины переросло в гнев. – Забирай хоть все. Мне это не нужно! Можешь хоть на костре сжечь!

И она ушла в глубину дома, чуть не задев по пути Фина.

Маршели стояла, тяжело дыша, глаза ее горели. По крайней мере, она встала на защиту отца, подумал Фин.

– Я сложу заднее сиденье, и мы погрузим все в машину.

Окна на кухне у Маршели запотели. Картонные коробки промокли, пока их несли от дома к машине, а потом – из машины в бунгало. Их содержимое не пострадало: Фин приклеил сверху мусорные пакеты. Зато людей ничто не могло защитить от дождя. В доме бывший полицейский сразу же снял промокший пиджак; Маршели до сих пор вытирала волосы большим полотенцем.

Фионлах стоял рядом и смотрел, как Фин по одной открывает коробки. В одних были фотоальбомы, в других – старые счета. Нашлись ящики с инструментом и какими-то мелочами, жестянки с гвоздями. Увеличительное стекло, коробка ручек с высохшими чернилами, сломанный степлер, коробочки скрепок..

– Я вроде как помирился с преподобным Мюррэем, – сообщил Фионлах.

Фин поднял голову.

– Он говорил, что ты был у него.

– Несколько раз.

Фин с Маршели посмотрели друг на друга.

– И как?

– Ты уже знаешь, он согласился, чтобы Донна с Эйлид жили здесь.

– Ну да.

– Я сказал ему, что брошу школу и постараюсь найти работу в Арнише, чтобы кормить и одевать семью.

Маршели явно удивилась.

– И что он сказал?

– Он чуть мне голову не оторвал, – усмехнулся Фионлах. – Сказал, что лично выбьет из меня дерьмо, если я не закончу школу и не поступлю в университет.

Фин поднял бровь:

– Прямо так и сказал?

– Примерно так, да. Я думал, священникам нельзя ругаться.

Фин рассмеялся.

– Господь разрешает им ругаться на чем свет стоит. Конечно, если это ради хорошего дела, – он помолчал. – Значит, ты пойдешь в университет?

– Если поступлю.

В дверях появилась Донна с малышкой на плече.

– Покормишь ее? Или мне покормить?

Фионлах улыбнулся дочери, провел пальцами по ее щеке.

– Покормлю. Бутылочка разогревается?

– Да.

Донна передала ему ребенка. Он двинулся за девушкой, но в дверях обернулся.

– Кстати, Фин, ты был прав. Ну, насчет отца Донны. Он не так уж плох.

Отец и сын переглянулись. Фин ухмыльнулся.

– Ну да, он не совсем пропащий.

Фионлах ушел. Бывший полицейский разорвал следующую коробку; она была набита книгами и блокнотами. Он вытащил верхнюю книгу в твердой зеленой обложке. Это оказалась антология поэзии двадцатого века.

– Я не знал, что твой отец любит стихи.

– Я тоже не знала, – Маршели подошла посмотреть.

Фин открыл книгу. На форзаце каллиграфическим почерком было выведено: «Тормоду Уильяму Макдональду. С днем рождения! Мама. 12 августа 1976 г.». Бывший полицейский нахмурился:

– Мама?

– Они всегда называли друг друга «мама» и «папа», – голос Маршели дрожал.

Фин пролистал страницы. Из книги выпал сложенный листок линованной бумаги. Он был озаглавлен «Солас» и весь заполнен неровным почерком.

– Это социальный центр рядом с домом престарелых. Мы его туда возили, помнишь? – сказала Маршели. – И почерк его. Что он писал?

Она взяла листок из рук Фина; он встал, чтобы читать вместе с ней. Каждое третье слово было зачеркнуто, иногда – по нескольку раз: Тормод пытался исправить ошибки. Маршели в ужасе зажала рот:

– Он всегда гордился тем, как грамотно пишет!

Потом начала читать вслух:

– «Когда я приехал, здесь уже сидело человек двадцать. Большинство – глубокие старики», – слово «старики» было переписано три раза. – «Некоторые очень слабы и уже не могут говорить. Другие не могут ходить, но все равно вяло переставляют ноги. Один их шаг – всего дюйм. Но есть такие, кто еще ходит, и неплохо».

Голос Маршели сорвался, она больше не смогла читать. За нее продолжил Фин.

– «Когда я пишу, я все время делаю ошибки, даже в простых словах. Конечно, это началось не вчера. Я бы сказал, в конце одиннадцатого года, и изменения были так малы, что вначале я их не замечал. Но время шло, и я стал понимать, что уже не могу ничего запомнить. Это ужасно. Я очень близок к тому, чтобы стать полностью беспомощным».

Фин положил листок на стол. Снаружи все еще выл ветер, по стеклу барабанил дождь. Бывший полицейский провел пальцем по неровному краю листка – видимо, его вырвали из блокнота. Понимание, что ты теряешь разум, должно быть хуже, чем сама болезнь, подумал он. Ужасно, когда от тебя понемногу уходят воспоминания, способность рассуждать – все, что делает тебя тобой.

Маршели глубоко дышала, вытирая мокрые щеки. Оказывается, может закончиться все, даже слезы.

– Я сделаю нам чай, – сказала она.

Женщина поставила на огонь чайник, стала доставать кружки и чайные пакетики. Фин тем временем открыл еще одну коробку. В ней были бухгалтерские книги за все то время, что Тормод работал на ферме. Фин вытащил их одну за другой и на самом дне коробки обнаружил большой альбом для вырезок в мягкой обложке. Он буквально лопался, набитый статьями из газет и журналов за разные годы. Фин положил альбом на коробку, стоявшую рядом, и открыл. На первых страницах вырезки были аккуратно приклеены, а дальше – просто всунуты между листами альбома. Их было очень много.

Фин слышал, как закипает чайник, как шумит за окном непогода, слышал отголоски музыки из комнаты Фионлаха и Донны. Маршели повторяла:

– Что такое, Фин? Что это за вырезки?

Но внутри него царила тишина. Когда он заговорил, ему показалось, что он слышит свой голос со стороны:

– Нам надо отвезти твоего отца на Эрискей, Маршели. Только там мы сможем узнать правду.

Глава тридцать пятая

Маршели здесь! Я так и знал, что она приедет. И с ней еще парень, я, правда, не помню, кто он. Зато он был так добр, что помог мне упаковать в сумку вещи. Носки, трусы, пару рубашек, брюки. В гардеробе и ящиках комода осталось еще много одежды, но это не страшно. Они заберут ее попозже. Милая Маршели! Мне хочется петь от счастья! Жду не дождусь, когда мы приедем домой. Я, правда, не уверен, что помню, где наш дом. Ну, молодежь-то знает.

Когда мы выходим, мне все улыбаются. Я радостно машу им рукой. Женщина, которая все время уговаривает меня раздеться и принять ванну, не очень довольна. Как будто пошла пописать на болоте и села на чертополох. Я так хочу сказать: «Ха! Так тебе и надо!». Правда, получается что-то вроде «Дональд Дак». Кто это сказал?

Снаружи прохладно, идет дождь. Мне раньше нравился дождь. Я любил возиться с животными, и чтобы рядом никого не было. Только я и дождь в лицо. Это была свобода. Я мог не притворяться. Молодой парень просит меня сказать, если мне нужно будет пописать. Он остановится где угодно, в любой момент. Конечно, отвечаю я. Не наделаю же я в штаны, правда?

Кажется, мы едем уже очень долго. Может быть, я даже поспал. Я смотрю на места, мимо которых мы проезжаем. Они мне вообще не знакомы. Не понимаю, это трава пробивается сквозь камни или камни лежат в траве? Больше тут ничего нет, только камни и трава на склонах холмов.

А вот теперь вдалеке я вижу пляж! Трудно поверить, что он может быть таким большим, а океан – таким синим. Однажды я уже видел такой пляж. Наверное, самый большой за всю свою жизнь. Гораздо больше, чем Пляж Чарли. Но тогда я страшно горевал и чувствовал ужасную вину, а потому мне было не до красот. Я сидел за рулем старого фургона Дональда Шеймуса. Питер лежал в кузове, завернутый в одеяло, которое я взял из спальни, чтобы отнести его в лодку. Мэри-Энн и Дональд Шеймус спали мертвым сном. Казалось, стоит им положить голову на подушку, и их ничто не сможет разбудить. Это было хорошо, потому что я был в панике и горько плакал. Наверняка я оставил везде следы крови. Но мне, понятно, было все равно.

Когда мы добрались до Лудага, я немного успокоился. Мне нужно было держать себя в руках – ради Кейт. Помню, как я смотрел в зеркало заднего вида на фургоне Дональда Шеймуса. Кейт стояла на пирсе в темноте и смотрела мне вслед. Уже тогда я знал, что больше ее не увижу. Но у меня на шее висел ее медальон со святым Христофором, так что Кейт всегда будет со мной – так или иначе.

Мне повезло с отливом, и я смог быстро пересечь все броды. Я понимал: до утра надо уехать от острова как можно дальше. Дональд Шеймус быстро сообразит, что я и Питер куда-то делись с его деньгами, ружьем и фургоном. Наверняка он сразу сообщит в полицию. Мне нужно уехать, и подальше.

Бледный рассвет поднялся из тумана в Заливе Харриса, когда я ждал первого парома на Бернерэе. Большинство машин вокруг меня были грузовыми. На меня никто не обращал внимания. Но я был на краденом фургоне, и в кузове у меня лежал труп брата. Естественно, я очень нервничал. Здесь и в Левербурге, когда паром причалит, я наиболее уязвим. Но я постарался поставить себя на место полицейских. Я украл ружье, деньги и машину. Про Питера они, конечно, не знали – искали бы двоих братьев. Куда мы поедем? Я уверен, они решили, что мы вернемся на материк. Значит, нам прямая дорога в Лохмэдди, а оттуда – на пароме в Скай. Зачем нам ехать на север, на Харрис или Льюис? Рассуждал я, в общем, правильно. Правда, в тот момент я сам себе не верил.

В то утро паром пересек залив тихо, как призрак. Волны на свинцовом море были совсем мелкие. Солнце пряталось за низкими плотными тучами. Как только в Левербурге спустили сходни, я съехал на дорогу и был таков. В тот день я впервые увидел пляжи Скаристы и Ласкентайра. Проезжая через крохотную деревушку Силбост, вспомнил, что Тормод Макдональд, которым я стал, родился здесь. Остановился на несколько минут, прошел по тропинке через махер. Передо мной расстилались бесконечные золотые пески. Это моя новая родина, надо привыкать. Я был очень разными людьми и, наверное, много кем еще стану. Я вернулся в фургон и дальше ехал без остановок. Миновал окраины Сторновея, потом болота Барваса и выехал на дорогу, ведущую вдоль западного побережья, в Несс. Вряд ли я мог забраться еще дальше от Эрискея.

В Барвасе я свернул на грунтовую дорогу. Позади остались несколько домов, словно окопавшихся на обочине. Передо мной было озеро, почти со всех сторон окруженное сушей. Вдалеке морские волны разбивались о берег. Я сидел рядом с Питером и ждал, пока стемнеет. Казалось, ночь не наступит никогда. Мой желудок стонал от голода: я ничего не ел почти сутки, и голова у меня кружилась. Наконец небо на западе потемнело. Старый фургон Дональда Шеймуса взревел мотором. Я вернулся по грунтовке на главную дорогу и повернул на север. В Сиадере я приметил дорогу, уводящую в темноту, к морю, и сейчас свернул на нее. Я выключил фары и медленно ехал к скалам, высматривая путь, когда луна выглядывала из-за туч. Когда впереди уже можно было разглядеть светящееся в темноте море, я выключил двигатель и вышел из фургона. Вокруг не было ни огонька. Я достал из кузова нож тараскерр, который взял у Дональда Шеймуса. Болотная почва мягкая и мокрая, но все равно у меня ушел почти час, чтобы вырыть достаточно глубокую могилу для Питера. Вначале я срезал верхний слой торфа и отложил его в сторону. Потом начал копать и копал, пока не убедился, что тело полностью вытеснит воду, стекавшую в яму. Теперь, когда я все сделаю и верну на место торф, никто не догадается, что здесь копали. Ну, или подумают, что кто-то начал резать торф, а потом раздумал. Я знал: земля очень быстро осядет. Она примет моего брата в объятия и будет держать его вечно.

Когда я закончил копать, я снял с Питера одеяло и осторожно положил брата в могилу. Встал на колени у его головы, поцеловал в лоб и помолился за его душу. Правда, теперь я не был уверен, что Бог действительно есть. Я забросал могилу землей; меня переполняли горе и чувство вины, так что я едва мог держать лопату. Уложив на место последний брикет торфа, я постоял минут десять, ожидая, пока ветер высушит пот. Затем взял окровавленное одеяло и отнес его за болото, к песчаной бухточке среди скал. Там я сел на песок, создавая защиту от ветра, и поджег одеяло. Посидел, глядя, как весело горит костерок, а дым и искры уносит ветер. Это была своего рода символическая кремация: кровь моего брата вернулась в землю.

Я сидел на пляже, пока совсем не замерз. Поднялся, едва ковыляя, дошел до фургона, завел мотор. Вернулся на дорогу, потом двинулся на юг через Барвас и повернул на восток где-то в районе Арнола. Узкая дорога вилась через болото к далеким холмам. Я собирался поджечь фургон, но боялся, что огонь заметят даже с большого расстояния. И тут в проблеске лунного света я увидел чуть ниже дороги озеро. Остановился, забрал свои вещи из кузова, подъехал к краю дороги. Выключил двигатель, выпрыгнул на мягкую землю, уперся плечом в дверь и несколько футов толкал фургон, пока он не набрал скорость. Он скатился с края дороги, и я скорее услышал, чем увидел, как он упал в озеро. Еще час я просидел на холме. Когда луна выходила из-за туч, видно было, что из воды торчит крыша. Я начал думать, что совершил ужасную ошибку; но к утру фургон полностью утонул.

До утра я занимался тем, что разбирал дробовик, из которого Дональд Шеймус стрелял кроликов, чтобы можно было убрать его в сумку. С первым светом дня я двинулся через болото к дороге. Я всего пять минут шел по направлению к Барвасу, как старый фермер, ехавший в Сторновей, остановился и предложил меня подвезти. Он говорил без остановки, а я сидел, отогревался и чувствовал, как к ногам и рукам возвращается жизнь. Мы были уже на полпути через болото Барваса, когда фермер заметил:

– Ты странно говоришь на гэльском, сынок. Ты не из наших мест.

– Верно. Я с Харриса, – и я потянулся пожать ему руку. – Тормод Макдональд.

С тех пор я себя так и называл.

– Что собрался делать в Сторновее?

– Мне надо на паром, на материк.

– Удачи, сынок, – усмехнулся старый фермер. – Это нелегкий путь.

Тогда я не знал, что вернусь, когда закончу дело. Меня будет гнать стремление быть поближе к брату. Как будто это могло что-то исправить – ведь я не сдержал данного матери обещания.

– Где мы? – спрашиваю я.

– Это Левербург, папа. Мы поплывем на пароме на Северный Уист.

Северный Уист? Я уверен, что мой дом не там. Я чешу в затылке:

– Зачем нам туда?

– Мы везем тебя домой, папа.