Текст книги "Кларкенвельские рассказы"
Автор книги: Питер Акройд
Жанр:
Классическая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)
Глава десятая
Рассказ лекаря
Настоятельницу трепал жар: то ли на нее напала болотная лихорадка, то ли жестокая простуда, то ли бог знает что еще. Словом, твердила окружающим преподобная, заболела она не на шутку. Тяжесть во всем теле, настроение плохое. Она отправила монастырскому врачу склянку с мочой и наказом «пораскинуть умом да разобраться, что мне суждено: пойти на поправку или сойти в могилу». Тот же посланец, что отнес медику склянку, вернулся с вестью, что на этом свете преподобную ждет благоденствие, но только если она поест креветок. Ибо креветки исцеляют недужных и хилых, потому что эти морские твари на редкость резвы, ловки и смышлены. К тому же соки их – лучшее лекарство, только сперва нужно обязательно очистить их от чешуек, поелику они вызывают вздутие живота, а оно возбуждает похоть. Упоминание похоти настоятельница сочла личным оскорблением.
По совету монастырского исповедника она решила обратиться за помощью к Томасу Гантеру, известному в Лондоне лекарю, державшему аптеку на Баклерсбери. В письме она перечислила проявления недуга, среди прочих упомянув тяжесть в желудке и туман в глазах. Ответное послание было написано изящным почерком с замысловатыми завитушками: «Есть ли у вас цветы календулы? Поверьте, дражайшая сестра во Христе, зрение станет острее, даже если просто смотреть на цветы календулы. Лепестки лучше всего собирать, когда луна находится в созвездии Девы». И в конце приписка: «Сок календулы очень целебен при воспалении грудей», но настоятельница предпочла оставить этот постскриптум без внимания. Тяжесть в желудке немало озадачила лекаря; тем не менее он посоветовал смешать свиное сало с крысиным, добавить конского и барсучьего жиру, спрыснуть смесь уксусом, подмешать в нее шалфею и выложить на живот. «В настоящее время не могу писать вам более, и да хранит вас Святой Дух. Писано в Лондоне в понедельник после праздника Тела Христова». В самом конце послания Гантер, однако, упомянул, что у него имеется горшочек вышеописанной мази – на случай если вдруг благочестивые сестры не сумеют раздобыть все необходимые компоненты.
Ночью ветер переменился. Теперь он дул с севера, а северный ветер, как известно, уносит губительную меланхолию. Преподобная Агнес своими глазами читала в «Cantica canticorum»:«Поднимись, ветер с севера и повей на сад мой». [71]71
Песнь Песней, 4:16.
[Закрыть]Но и этот ветер не освежил ее. Она отправила Гантеру записку с просьбой оказать ей любезность и посетить обитель, где, писала она, «вы найдете несчастную страдалицу». Три часа спустя лекарь прискакал на коне.
В мантии с меховым капюшоном, положенной ему по роду занятий, Томас Гантер, человек от природы малорослый, выглядел совсем карликом. Но двигался он шустро – словно на колесиках, говорила потом преподобная Агнес, – а его блестящие глазки сразу подметили все особенности ее внешности и жестов. Идонея провела его в покои настоятельницы; та поджидала лекаря, сидя на стуле с высокой спинкой. Он поцеловал кольцо преподобной и бросил взгляд на стоявшую рядом тарелку.
– Креветки? И что же они тут делают, госпожа моя? – говорил он быстро и весело, словно чирикал, как птичка в клетке. – Мякоть этой морской твари болящим крайне вредна. Подкрепляет дурные телесные соки.
– Но мне советовали…
– Неужто вам неизвестно, что для человека хворого мясо домашних животных полезнее, чем диких? Вам, госпожа моя, куда более показан карп из монастырского пруда, чем морская креветка. – Тем временем обезьянка настоятельницы теребила лапками кожаную сумку, в которой Гантер держал свои инструменты. – Потерпи, милый Адам, – шепнул он обезьянке. – В свой час все увидишь. Расскажите-ка мне, госпожа моя, в каком состоянии духа пребываете.
– В подавленном. – Настоятельница легонько рыгнула и поспешно прикрыла ладонью рот. – Отчасти апатичном.
– Тогда банки ставить не буду.
– Хотелось бы, чтобы вы прочистили меня, господин Гантер. Я прямо-таки чувствую, что в моем нутре скопилась какая-то вредоносная дрянь. Даже сон нейдет.
– Знаю хорошее снотворное средство. Скажите своим монахиням, пусть сходят на голубятню. Голубиный помет, если намазать им подошвы ног, действует усыпляюще.
– А та мазь, про которую вы мне писали, у вас с собой?
– Я про нее думал и теперь сомневаюсь, что в вашем случае она окажет свое действие. Погодите, дайте поразмыслить. – Он открыл сумку и, порывшись, достал глиняный кувшинчик. – Меланхолия ваша угнездилась в вашей селезенке. А у меня здесь отличное лекарство, вычистит все дурные соки, что не дают по ночам покоя. Молока пьете много?
– Да, есть такая слабость.
– И хорошо. Распрекрасно. От меланхолии молоко – лучшее средство. Остерегайтесь есть лесные орехи. Они затрудняют работу мозга. Зато потребляйте полынь. Она оживляет память и вдобавок может привести вас в веселое расположение духа.
– Воспоминания мои не из веселых, господин Гантер. У каждого на памяти своя тяжкая ноша, и у меня тоже.
– И все-таки, благочестивая настоятельница, я очень рекомендую полынь. А еще – вволю ешьте яйца. На ночь лучше всего яйца-пашот. Утром хороша яичница из свежих яиц, чуть приправленная солью и сахаром. Как видите, диета не тяжелая. Соблюдать ее совсем нетрудно. И запомните, госпожа. Если не станете выполнять мои указания с должным терпением, то рискуете подвергнуть себя величайшей опасности. Вы позволите? – Он коснулся кончиков ее пальцев. – Их надобно согреть розовым маслом. – Затем извлек из сумки маленькую склянку. – Перед тем как лечь спать, легонько и как можно равномернее натрите этим порошком живот.
– А что это?
– Снадобье, которое я сам изобрел. В него входит конский навоз, по-научному – lutum sapien, [72]72
Умная грязь (искаж. лат.).
[Закрыть]– затем растертые в порошок жженые куриные перья и заячий мех. Все высушено до четвертой степени. – Он поднес склянку поближе, чтобы настоятельница осмотрела содержимое. – Поскольку смесь составлена из продуктов очень разных существ, она действует на самые разные органы.
– Ладно, – вздохнула настоятельница, – испытайте на мне свое хитрое средство. В этом мире и так все перемешано.
– И остерегайтесь мочиться на сквозняке.
– Мне и в голову не приходило мочиться на сквозняке.
Вскоре Томас Гантер уехал из монастыря, причем с большим облегчением, поскольку общество менструирующих женщин плохо сказалось бы на его целительском искусстве. Молодой монахини, о которой по городу ходило столько невероятных слухов, он не видел, но сильно опасался дурного влияния именно ее выделений. До приезда он надеялся расспросить про нее настоятельницу, но, увидев, как подавлена и обессилена преподобная, счел за благо обойти молчанием сей малоприятный предмет. Направив коня в сторону Смитфилда, он за считанные минуты доскакал до своей округи; по мосту Святого Стефана пересек речушку Уолбрук и свернул к себе на Баклерсбери. Вокруг жили такие же, как он, аптекари и травники. В окне соседней лавки на видном месте был выставлен сушеный цветок, прозванный в народе «аллилуйя», потому что цветет он в пору между Пасхой и Троицей, когда в церквах поют сто семнадцатый псалом, но Томаса Гантера больше интересовали целительные свойства растения. Цветок считался надежным средством от судорог и припадков падучей, так что лекарь частенько использовал его в своей практике. Пока он спешивался, за ним, стоя в дверях, наблюдал хозяин травной аптеки.
– Да хранит тебя Господь и Его благословение, Томас.
– Сегодня ты особенно благочестиво настроен.
– С самого утра возглашаю «Аллилуйя!» – Знахарь Роберт Скит был хорошо известен несколько ироничным отношением к церковным обрядам. – Твердо рассчитываю на спасение души.
– Конечно, но, надеюсь, в отмеренный Богом срок. А сейчас что можешь мне предложить?
– Много чего. Волчеягодник лавролистный от поноса. Будру плющевидную от кровотечения. – Скит говорил это с улыбкой, будто сам не очень-то верил собственным словам. – Вот куколь, Томас…
– По-латыни agrostemma.
– Тебе лучше знать, ты же лекарь. Помогает вроде бы при запорах. А вот пупавка вонючая.
– Ага, дерьмом воняет. Только вчера вечером дал немного матушке Келло.
– Так из нее всё лишнее выходит через одно-единственное отверстие. Ну и балаболка, прости Господи!
– Увы, от этого недуга средства нет.
Томас Гантер уже ступил на порог своего дома – гостиная, она же столовая, а также расположенная под крышей спальня находились прямо над лавкой, – как вдруг к нему подошел высокий человек в сером плаще.
– Ты, что ли, Ламберт? Чего закутался? Почитай, лето на дворе. От перегрева в заднем проходе шишки пойдут.
– В остроге, сэр, не больно-то тепло. Сами знаете, с чем я пришел.
Ламберт работал надзирателем в долговой тюрьме за углом на Поултри-стрит, в двух шагах от лавки Гантера. Входя в дом, тюремщик снял широкополую шляпу.
– А он хоть свежий?
– Вчера в ночь окочурился. Лоллард. Привезли после побоища в Кларкенвеле. Волосы желтые.
– Чем горячее человек нравом, тем больше у него волос.
– С вас пять шиллингов.
– Ну, хватил! За мертвеца, которого никто и хоронить не захочет?
– Пять шиллингов. Волосы-то желтые.
Гантеру, как и другим знахарям, было прекрасно известно, что труп с желтыми волосами обладает необычайной целительной силой, но при условии, что человек умер не от болезни, а был убит. Плоть мертвеца надо разрезать на куски, сложить слоями, пересыпая порошком из сушеного мирриса и алоэ, после чего сутки вымачивать в смеси спирта со скипидаром и развесить в затененном месте, чтобы мясо вялилось и не провоняло. Оно станет ценным дополнением к имевшимся у Томаса Гантера снадобьям, поскольку мгновенно останавливает кровотечение и заживляет раны. Вдобавок, оно облегчает страдания при укусе змеи или бешеной собаки.
– Когда притащишь?
– После того, как в городе погасят огни.
Это и в самом деле был труп лолларда – во время драки, случившейся на представлении мистерии в Кларкенвеле, секретарь прихода Сент-Бенет-Финк треснул смутьяна деревянным посохом с железным наконечником, после чего несчастного отволокли в тюрьму. Там, в подземелье на Поултри-стрит, он и умер от раны; ушел в мир иной без последнего причастия, потому что не нашлось священника, пожелавшего его исповедать. Всем было наплевать, что станет с трупом еретика. Ламберт мог просто сказать, что, опасаясь заразы, сбросил мертвеца в известковый карьер за городской стеной.
– Тащи его к задней двери.
В тот вечер мало кто видел, как двое мужчин несли мешок через Уолбрук. Работенка вышла не тяжелая, и Ламберт отказался от предложенного Гантером стаканчика вина, лишь сердито зыркнул на напарника по имени Николай, но тот стоял на своем: от напитка, хорош он или плох, отказываться грешно. Они уже кинули мешок на лавку в углу аптеки и теперь неловко топтались среди многочисленных бутылок, флакончиков, коробок и фляжек, пергаментных свитков и черепов мелких зверьков. Говорить было не о чем.
– Бородавку-то пора срезать, – заметил Гантер, глядя на шею Николая.
– Прямо сейчас, господин Гантер? – встревожился тот.
– Нет, Николай, еще рано. Месяц для шеи неподходящий. Для нее и для горла подходит знак Тельца. Искушенный хирург не решится резать какой-либо орган человеческого тела, пока луна не войдет в нужное созвездие. Возьмем твою голову.
Как реагировать на такое требование? Николай был в полной растерянности.
– Овен – знак горячий, умеренно сухой; он управляет головой со всем ее содержимым.
– Ежели оно там есть, – вставил Ламберт; ему не терпелось уйти из аптеки.
– Стало быть, как луна войдет в созвездие Овна, я буду готов провести операцию на твоей голове или лице, а то и вскрыть одну из вен. Понимаешь, хирург обязан и астрономию знать. Теперь точно так же рассмотрим твою мошонку. Вернее, яички. – Николай таращился на лекаря во все глаза. – Они целиком во власти Скорпиона.
– Вот тут вы ошибаетесь, господин лекарь, – встрял в разговор Ламберт. – Они целиком во власти его жены. Нам пора, Николай. – Он откашлялся и выразительно глянул в угол: – Но сначала надо получить положенное.
Гантер поднялся к себе наверх и вскоре вернулся, зажав в кулаке завернутые в тряпицу пять шиллингов.
– Прошу вас, снесите его вниз.
И указал тюремщикам на ведущую в подвал каменную лестницу. Там, под сводчатым потолком, висели ножи, пилы и разные мелкие инструменты. Мешок водрузили на каменную плиту с мраморной столешницей, лежавшую на двух толстенных глыбах известняка.
Оставшись один, Гантер ножницами взрезал мешок и осмотрел труп. От мертвеца все еще тянуло острожной вонью, и лекарь протер тщедушное тело льняной тряпкой, смоченной в скипидаре. «Изнурен до крайности», – молясь и вздыхая, пробормотал он. Прежде чем приступить к делу, которым он всегда занимался в полном одиночестве, по обычаю полагалось совершить кое-что еще. Сняв со стены подсвечник с горящей свечой, он внимательно всмотрелся в глаза мертвеца; никакого отражения убийцы он в них не увидел, но в эти самые мгновения секретарю прихода Сент-Бенет-Финк отчего-то почудилось, что за ним наблюдают. Затем лекарь мазнул растительным маслом ноготь большого пальца убитого, однако, сколько ни вглядывался, никаких картин того, что предшествовало смерти, не увидел.
Вздохнув, он снял с крюка один из недавно заточенных ножей – хирурги прозвали его «следуй за мной», – рассек грудную клетку и развел в стороны ребра. Гантер до страсти любил исследовать гнездилища духовных начал покойников. Из книг и собственных наблюдений он знал, что природная сущность находится в печени, жизненная сила – в сердце, а животное начало – в мозгу. Но ему страх как хотелось найти тому реальные подтверждения. Сначала он сосредоточился на печени. У китов и дельфинов печень пахнет фиалками. А у тебя, малыш-лоллард, чем?
В воскресенье Гантер чуть свет выехал за город. Предыдущую неделю он провел в трудах и науках, теперь надо было отдохнуть и восстановить силы. Он направился в сторону Олдгейт, где когда-то жил поэт Джеффри Чосер, миновал перекресток Грейсчерч-стрит с Фенчерч-стрит и сквозь распахнутые городские ворота галопом поскакал дальше, в поля, что лежали к востоку от монастыря Минориз. Но добраться туда было не так-то просто. Из ворот Олд-гейт непрерывной чередой тянулись повозки, телеги, верховые; дорога была вся в рытвинах от колес и лошадиных копыт. По обеим ее сторонам стояли деревянные дома, ветхие заезжие дворы с грязными харчевнями, которые наперебой заманивали проезжий люд дешевым постоем. В глазах пестрело от вывесок в виде рук, тарелок и бутылей. Те поля, что лежали за городской чертой, уже превратились в мусорные свалки, где громоздились кучи камней и золы, в земле там и сям зияли глубокие ямы, обманчиво зеленела топь. Но дальше, за неудобьями, начиналось чистое поле. Он проехал еще несколько сот ярдов, и уже не было видно окрест никаких строений, кроме деревянных лачуг для тех, кто подрядился ночами стеречь урожай от воров и воришек. Здесь воздух был куда чище. Гантер много читал о всяких дивных садах, которые видятся влюбленным, но самое большое удовольствие доставляло ему зрелище открытого поля. Тишину нарушал лишь стук копыт его лошади, бежавшей неторопливой рысцой.
Вдруг он услышал стон; у калитки стоял на привязи пони. Гантер остановил коня. За купой деревьев, оказывается, тоже тянулось поле; вдали едва угадывалась фигура бредущего по траве мужчины. Гантер спешился и на всякий случай стал за ствол дерева.
По полю, закрыв лицо руками, метался взад-вперед молодой человек. Потом руки его безвольно повисли, и Гантер увидел, что юноша горько плачет.
Лекарь не случайно преуспел в своем деле – от природы он был человек чуткий, участливый. По жестам пациента, по выражению лица он мог определить болезнь, которую ему предстояло лечить. И теперь его душу пронзила острая печаль, разом вытеснившая все прочие чувства и ощущения. Каково жить в этом мире совсем одному, без единого друга рядом? Когда не с кем разделить свое горе? Еще несколько мгновений он наблюдал за юношей, но больше не мог вынести зрелища его страданий. Ехать дальше ему расхотелось – ничего нового все равно не увидишь. Гантер вскочил на коня и повернул назад. Подъехав к городской стене, он запел: «Подмани, притяни, притяни меня к себе, друг мой, фокусник лихой».
Тем молодым человеком, которого заметил и пожалел Томас Гантер, был Хэмо Фулберд. Охваченный отчаянием, он не находил себе места и решил поехать в поле. Называлось оно «Поле Хокина». По южному его краю бежал ручей, с севера обрамлял лесок. Позже, когда Хэмо попросили описать то место, он сказал лишь: «Просто голое поле, только и всего». Он бывал здесь и раньше, до весенних событий, но тут впервые ослушался Эксмью и вышел за стены монастыря Сент-Бартоломью. Казалось, поле зовет его к себе, желая разделить его страдания. Привычный мир стал ему несносен. Он словно бы обступал Хэмо со всех сторон, норовил пролезть ему в душу. Неужто ничего иного не было, нет и не будет никогда? Что, если от начала и до скончания того, что принято называть временем, человек обречен на общение с одними и теми же людьми? Ночью он вывел пони и поехал.
С того дня, когда Эксмью сказал, что Хэмо прикончил зубодера, Фулберд не сомневался: теперь ему крышка. Про убийство больше не было ни слухов, ни толков; скорее всего, преступника искать перестали, решил Хэмо, однако страх суда и наказания почему-то не только не отступил, но снедал его все сильнее. Он смотрел в ночное небо, на скопление звезд, что зовется Галаксия, Млечный Путь, или Уотлинг-стрит, но и там не находил утешения. Он даже спросил отца Мэтью, ведавшего скрипторием, где монахи переписывали рукописи: верно ли, что прощение даруется всем? «Никому не ведомо, достоин ли он любви Господа нашего», – был неутешительный ответ. Не успокаивали душу и заверения Эксмью, что Хэмо принадлежит к избранным и уже потому осиян Божьим благословением. Нет на земле ни правого, ни неправого. Мы все блуждаем в ночи.
Впереди ждала лишь кромешная тьма, будто в узилище с высоким сводом. Он мысленно представлял себе, как Бог со смехом отмеривает каждому смертному его участь и конец. А может быть, такому слабому духом человеку, как он, всегда уготована неодолимая беда? Неужто во веки вечные будут рождаться на свет такие же горемыки, как он? Или недоля привязывается к какому-то определенному месту? Уж не потому ли его так тянет в Хокин-Филд? Может, все силы Земли, про которую мудрецы говорят, что она вроде бы круглая, действуют заодно? Вот над какими вопросами раздумывал Хэмо на том небольшом избранном им поле. Он упорно смотрел под ноги, словно не хотел ни на что отвлекаться от одолевавших его мыслей, видимо, настолько тяжелых, что голова его совсем поникла. Время от времени он что-то бормотал едва слышно, будто слова эти не стоило даже произносить вслух. [14]
Собственная душевная смута приводила Хэмо в недоумение. Жизненный успех его и прежде ничуть не волновал, но тут все было куда хуже: он не мог взять в толк, что с ним происходит. Лишь когда луна уже стояла в зените, прямо над его головой, он решился покинуть Хокин-Филд и медленно поехал обратно, в монастырь Сент-Бартоломью. Там его уже поджидал Уильям Эксмью:
– Ты все-таки ослушался меня. Покинул обитель, отправился шляться, – гневно бросил он и ударил Хэмо по лицу.
Хэмо и не пытался уклониться; он откинул со лба волосы, выпрямился и произнес:
– Надо же мне хоть куда-то ходить. А то сижу здесь, как птица в клетке.
– Я же тебя, Хэмо, уберечь хочу, нянькаюсь с тобой, как с малым ребенком. Скоро дам тебе работу. Будь покоен.
И, не сказав больше ни слова, Эксмью вышел.
Глава одиннадцатая
Рассказ монаха
– Что ж, ничто не ново под луной.
– Что верно, то верно. Наша земля-матушка кружится, как на колесе. И в свое время давно минувшее возвращается вновь.
Разговор этот происходил в библиотеке аббатства Бермондси, среди старинных, покрытых пылью веков пергаментных свитков и фолиантов на цепочках. Барристер Майлз Вавасур и монах Джолланд сидели рядом за длинным столом, перед ними лежал список «Expositio Apocalypseos»Примасия, [73]73
Комментарий к Откровению Иоанна Богослова (лат.). Примасий(VI век. н. э.) – епископ Адрумета, северная Африка.
[Закрыть]и они обсуждали его сетования на жадность и жестокосердие некоторых епископов второго века. Человек сторонний, случись ему увидеть этих совсем разных людей вместе, немало удивился бы тому, что законник столь высокого звания откинул с головы свой белый шелковый капюшон, чтобы без церемоний беседовать с рядовым монахом. Но Майлз Вавасур хорошо знал цену скромному бенедиктинцу. Джолланд, кладезь познаний, много лет трудился над комментарием к «Historia Ecclesiastica Brittaniarum et maxime gentis Anglorum»Беды [74]74
«Церковная история народа англов» (лат.) – ценнейший источник по истории Англии VII–VIII веков; БедаДостопочтенный (672 или 673 – ок. 735) – монах, англосаксонский летописец.
[Закрыть]и считался величайшим знатоком ранней истории Англии и английской церкви. Однако, при всем уважении к учености монаха, Вавасур приехал к нему с иной целью – проверить, сколь крепка его вера, и узнать, распространяется ли она на все, что связано с его Богом. Подобно прочим членам общества «Доминус», Вавасур ничуть не верил в то, перед чем благоговел простой люд. Человек умный, любознательный, порывистый, он вдобавок, как истый законник, питал особое пристрастие к дебатам и острой полемике. Словно стремясь приоткрыть истинный характер барристера, природа наделила его крупным носом и большим ртом. Хотя в Бермондзи он приехал и для того, чтобы разузнать подробности некоторых чудес, связанных с историей аббатства Гластонбери, разговор пошел по иному руслу. В мире непременно будут происходить новые важные события, уверенно заявил монах.
Незадолго до этой встречи Джолланд услышал о странном случае, приключившемся совсем неподалеку, в Сатерке. Молодая пара, занимавшаяся пошивом башмаков, оставила в снятой ими лавке одномесячную дочку по имени Джоан де Эрлонд; пока девочка мирно спала в колыбельке, родители решили пройтись перед вечерней молитвой по торговой улице до моста, но по оплошности неплотно закрыли дверь в лавку. С улицы в дом забрел хряк и, хотя малышка была туго запеленута, нанес ей, как выразился Джолланд, «смертельный укус в правый висок». Вернувшись домой, мать ужаснулась, схватила ребенка на руки, но к полуночи девочка угасла. Ничего больше об этом происшествии монах не знал, однако оно заново разожгло в нем острый интерес к роли, которую играет в человеческой жизни рок. Суждено ли было тому хряку пожрать младенца? И не отмечены ли животные знаком того или иного небесного тела?
– Вообще говоря, даже если Венера соединилась с Юпитером, она все равно не могла противостоять злобе Марса на хряка. Однако же свод небесный продолжал вращение, и ребенок подпал под опасное влияние Сатурна, которое и предопределило его гибель. Во всяком случае, так утверждают многие.
– Подобные доводы годятся лишь для малых детей. – Вавасура явно раздражало, что ученый человек рассуждает о подобных пустяках. – Ты мне напоминаешь ясновидцев, что пытаются разглядеть будущее в тазу с водой, прочесть его на блестящем лезвии меча или с помощью ослиной лопатки.
– Я, господин законник, отношусь к этому совсем не так серьезно, как вам показалось. Я лишь строю предположения. Многие, однако, верят, что все на свете предначертано и предрешено, даже количество душ, которым уготовано райское блаженство.
Внезапно Вавасур молитвенно сложил руки и, подражая благочестивой пастве под водительством Эксмью, нараспев произнес:
– Я – над миром. В этом мире меня нет.
– Откуда вам известен этот кант?
Барристер рассмеялся, скрывая смущение.
– А, пустяки. Слыхал однажды в суде. Скажи-ка мне вот что, Джолланд. Как различить провидение и судьбу?
– Провидение управляет всем изменчивым сущим в соответствии с Божьим Промыслом. Судьба же есть некий план, по которому все переменчивое происходит во времени. Отправляемся мы, скажем, в паломничество в Кентербери. Сознавая, что наша цель – добраться до Кентербери, я навряд ли предвижу бесчисленные происшествия, которые могут случиться по дороге.
– Выходит, здесь нет Божьего Промысла, так? Но разве Богу не известно досконально, как мы пройдем сей путь? Ведь было же сказано, что человек грешит и становится грешником по воле Господа. Ибо грешник подчиняет свою волю воле Божией. Ежели человек ненавидит свой грех, ему достаточно лишь вспомнить, что изначально подтолкнул его к этому сам Господь. Верно?
– Не спорю, некоторые приходят именно к такому заключению, да только логика доказательства их подводит. Если все заранее предрешено, к чему тогда мучиться, какой путь выбрать в каждом конкретном случае?
– Тебе известно, что Генри Болингброк и шестьдесят его приверженцев высадились в Англии?
– Что мне до того?
– Он намерен убить Ричарда и захватить трон. Это неизбежно? Предопределено Господней волей?
– И да, и нет.
– А тем временем, в ожидании Божьего суда, страна будет тонуть в крови. И в этом весь смысл? Я только задаю вопрос.
Раздражение Вавасура бросалось в глаза; наверно, что-то сильно гнетет законника, подумал монах; а смятен он потому, что совесть нечиста. Пожалуй, стоит даже усилить это смятение, чтобы хоть немного обуздать его гордыню.
– У меня тут под рукой ученый труд Блаженного Иеронима «De situ et nominibus» [75]75
Блаженный Иероним(ок. 347–420), автор труда « De situ et nominibus locorum Hebraecorum»– «О положении и названии еврейских местностей» (лат.).
[Закрыть] внятно разъясняющий вопрос. Позвольте, я его достану.
Он отомкнул цепочку на книге, другим ключиком отпер пряжку на ремешке, стягивавшем великолепный, роскошно иллюминированный том: по ярким заглавным буквам порхали птицы и скакали обезьяны. Джолланд провел указательным пальцем по веленевой бумаге:
– На каждую страницу идет целая овечья шкура. Получается, здесь перед нами овечье стадо, да не одно. – Он бережно, чтобы не поломать и не порвать, переворачивал листы. – Где-то тут Иероним пишет, что всё происходящее на свете неизбежно, что судьба каждого из нас кроится раньше, чем первая распашонка. Ага, вот. Позвольте, я вам прочту. – И с ходу стал переводить с латинского: – Ибо некоторые говорят: если Бог всё предвидел заранее – и потому нет способа обмануть Бога, – так тому и быть, даже если люди клялись, что этого ни за что не случится. Не бывает ни мысли, ни поступка без Божественного Промысла. В противном случае было бы позволительно утверждать, что Бог не обладает точным знанием будущего, однако приписывать Ему подобный промах было бы неверно, отвратительно и грешно. И дальше еще о том же.
Вавасур беспокойно заерзал на стуле:
– В приделе собора Святого Павла на одной гробнице лежит камень. На нем высечена надпись. Выходит, сейчас мне известно больше, чем мудрейшему из вас. Разве это справедливо?
– Даже не сомневайтесь, – отозвался монах, не отрываясь от книги. – Вот как обосновывает это ученый отец. Дело не в том, что события происходят только потому, что они предопределены; скорее, суть в том, что все происходящее действительно предопределено. Тонкое замечание, вполне достойное столь могучего ума, верно?
За годы судебных разбирательств в Вестминстер-Холле барристер привык к юридической софистике и со знанием дела одобрил рассуждение. Если на кону лишь слова, то чем оратор образованней, тем лучше.
– В другом месте Иероним предлагает еще одно толкование, – продолжал Джолланд. – Если человеку предначертано сесть за определенный стол в трапезной, по вашему мнению, он сядет за него, в конце концов?
– Считаю, да, сядет.
– Здесь действуют два вида неизбежности. Первый, с точки зрения данного человека, – это необходимость сесть. Второй же важен для вас – это необходимость верно видеть события.
– Э, нет, Джолланд. Ignotum per ignocius.Нельзя объяснять неизвестное с помощью еще менее известного. Чем диктуется необходимость сесть? И неужели нам дано постичь божественную суть событий с помощью какого-то деревянного стола? Ваш Бог непознаваем.
– Мой Бог?
– Бог, который выстраивает наши судьбы. Он же невидим.
– А вот монахиня утверждает иное. Она с Ним беседует.
– Ах, монахиня… Та ведьма. Лондонская блудница, вот она кто. – Джолланд снова поразился снедающей законника ярости; Вавасур прямо-таки кипел гневом. – Прикрываясь своей насквозь фальшивой верой, она морочит глупцов и ведет их по краю бездны.
– Однако добрый доктор Томас учит нас, что душа обладает даром постигать истину и силой воли и разума устремляться к Богу. Быть может, такова и наша монахиня?
– Добрый доктор ошибается, Джолланд. Бог нашей воле неподвластен. И нашим разумом непостижим. Разум поглощен делами мирскими, не божественными. Приведу пример. Самоубийство не грех, если свершается по Господнему повелению.
– Ну, нет. Чтобы на веки вечные быть Богом проклятым?
– А кто может этот грех предотвратить? Ты, к примеру, можешь помешать свинье пожрать младенца? – Вавасур вскочил из-за стола и подошел к эркерному окну, за которым виднелись принадлежавшие аббатству мукомольня и пекарня. – Зачем, господин монах, ты изводишь себя, подолгу просиживая здесь? Жалка та мышь, что прячется в одну и ту же норку.
Монах не обиделся; он смолоду привык к смирению.
– Здесь, среди манускриптов, сэр Майлз, я обретаю душевный покой. Вы живете в мире людей и событий, а потому, даже напрягши фантазию, не в силах вообразить какой-либо иной жизни. А тут, в этом сундуке, хранится книга, рассказывающая мне об ангелах и мудрых старцах, что ходят по нашей земле. Мы с вами…
Внизу, во дворе, послышались громкие голоса, и Джолланд тоже подошел к окну. Оказалось, четыре или пять нищих сумели пройти в калитку и, столпившись у пекарни, клянчили хлеба.
– Они до того голодны, что готовы совать в рот все подряд, – заметил Джолланд. – В основном питаются кузнечиками.
Беспрестанно уговаривая незваных гостей удалиться с миром, монахи-пекари бросали попрошайкам грубый черный хлеб с половой и бобами да лепешки, выпеченные из остатков вчерашней трапезы.
– Чистилище они прошли здесь, на земле, и после смерти наверняка вознесутся в рай.
– Они, монах, до того бедны, что им в общем-то плевать, что именно их ждет, рай или ад. В самом деле, какая им разница, ведь последний покой они найдут в каком-нибудь вонючем придорожном стойле.
– «Вперед, вперед, паломник! Из стойла, скотина, пошел!» [76]76
Цитата из поэмы «Истина» Джеффри Чосера (1343–1400).
[Закрыть]
По лицу барристера монах понял, что тот цитаты не опознал.
– Боюсь, я совсем ушел в свои мысли, сэр Майлз. Вы сравнили меня с мышью в норке. По-моему, я больше похож на пса. Когда он грызет кость, сотрапезник ему не нужен. Старинные книги вокруг – вот мои кости.
Во дворе стало тихо, доносился лишь шум мельничного колеса, которое вращал отведенный от Темзы ручей.
– Мы толковали о вечном. А вы слыхали про плясунов из обители Сент-Лоренс-Паунтни, что в Кэндлуике?
– Кое-что краем уха слышал…
– Нынче церковный двор окружен домами, а раньше там была пустошь – удобное ровное место. Лет двести тому назад, в канун летнего солнцестояния собралась на дворе приходская молодежь и начала веселиться, хотя в ту пору, как и в наши дни, любые пляски и игрища возле церкви были запрещены. Однако же парни с девушками знай дурачились – таскали друг друга на спине, перетягивали канат… Вышел к ним настоятель, потребовал прекратить срамные забавы: «Уймитесь! Уймитесь!» – призывал он, – пытаясь хоть немного остудить молодых весельчаков. Напомнил, что явились они не куда-нибудь, а на церковный двор, где на погосте лежат их предки, и поднимать шум-гам тут не след. «Попридержите языки, – уговаривал он, – дайте почившим наслаждаться вечным покоем». В ответ парни с девушками, кривляясь и паясничая, принялись водить вокруг него хоровод. Глумились над ним, как некогда иудеи над Христом. Тогда священник в отчаянии снял с груди крест, поднял его и наложил на нечестивцев проклятие, которое обрекало их плясать все лето и всю зиму, не размыкая рук до самого конца.