Текст книги "Повесть о моем друге"

Автор книги: Пётр Андреев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой…

1

Встретились мы с Сергеем в июле сорок первого, в дни страшные, в дни горького отступления, когда многое нам пришлось переоценивать заново. Встреча наша была случайной.

Штаб фронта размещался во Дворце пионеров – до революции это был замок князя Паскевича.

В приемной, куда меня провели, толпилось много командиров и генералов, ожидавших вызова к маршалу Буденному. Среди них я увидел и нашего бывшего командира танковой бригады, сейчас уже генерал-лейтенанта С. М. Кривошеина. Он обрадовался, увидев меня, усмехнулся:

– Этот твой дружок Антонов задержал всю очередь. Больше часа что-то докладывает маршалу.

Вскоре вышел Сергей. Генерал обнял его, расцеловал, коротко бросил:

– Ждите меня здесь!

…За первые недели войны Сергей страшно изменился. Впалые щеки, пепельная бледность – ничего не осталось от прежнего Антонова, лет на двадцать постарел мой друг. Только внезапная улыбка освещала лицо, делая его прежним, дорогим мне и близким.

Пока генерал Кривошеин был у маршала, мы, предупредив адъютанта, вышли в старый парк, где стоял этот дворец, ставший суровым и настороженным, словно бы и старому зданию передалась тревога тех дней.

…И вот что рассказал тогда мне Сергей.

Накануне нападения фашистов он выехал из Бреста по делам службы в Пинск и только в девять часов утра узнал о нападении фашистов. Сергей развернул «эмочку» и рванулся обратно в Брест, где остались его жена и маленький сын. Около города Кобрина, что в сорока километрах от Бреста, машину Сергея обстреляли – пулеметная очередь отсекла крыло. Сергей резко крутанул руль и по проселочной дороге вновь отправился к Пинску. В небольшом городке Иваново – между Кобрином и Пинском – он уже никого не застал из районного руководства: ветер гулял по пустым комнатам исполкома, но не было еще и фашистов; жители затаились в домах, тишина окрест была могильная, страшная. По шоссе на Пинск мчались грузовые автомашины с женщинами, детьми и ранеными красноармейцами. Решив, что по шоссе до Пинска доберешься не скоро – то и дело образовывались пробки, – Сергей свернул на проселочную дорогу. Не доезжая до города километров десяти, Сергей увидел, как на огромное колхозное поле из фашистского транспортного самолета высыпался парашютный десант. Сергей укрыл машину в кустах, а сам с камнем в руках залег во ржи: пистолета у него не было – ведь он уехал, когда еще был мир, а было это всего семь часов назад.

Здоровенный немец в форме командира Красной Армии приземлился чуть не на Сергея. Антонов ударил парашютиста по голове булыгой – тот и не пикнул. Сергей обыскал фашиста. Он нашел топографическую карту, удостоверение капитана немецкой армии; снял кинжал и пистолет «вальтер» с полной обоймой, выполз из ржи и долго лежал, наблюдая: ни один немец не встал, все затаились в хлебах. Сергей добрался до спрятанной машины и понесся в Пинск. В военкомате, где было мало кадровых военных, но уже много вооруженных гражданских коммунистов, разгадали по обозначениям на карте замысел десанта: взорвать артиллерийские армейские склады вблизи Пинска. Вскоре на нескольких грузовиках добровольцы во главе с военкомом и Сергеем обложили ржаное поле, подожгли его и, когда из огня и дыма начали выскакивать диверсанты, расстреляли их в упор. Но двух гитлеровцев Сергей и его спутники взяли живыми. С «поджаренными языками», с кучей трофейного оружия и двумя мешками тола они вернулись в Пинск.

Пленные показали, что еще при приземлении они, потеряв своего командира (его-то и пришиб камнем Сергей), решили дожидаться сумерек, чтобы выполнить свою задачу – взорвать армейские склады. Для того чтобы легче было выполнить эту задачу, их всех перед выброской переодели в советское обмундирование.

Это было первое боевое крещение Сергея в первый день войны. Затем по заданию партии, так же как и я, оставленный в тылу, он организовывал первые партизанские группы и налаживал связь с воинскими частями, попавшими в окружение.

ЦК КП(б) Белоруссии с первого же часа войны начал огромную работу по мобилизации республики на борьбу с врагом.

Утром 22 июня, через пять часов после варварских бомбардировок, ЦК КП(б)Б принял такое постановление:

«1. Поручить членам бюро и секретарям ЦК КП(б)Б немедленно связаться и поддерживать беспрерывную связь с областями и районами, в первую очередь с областями и районами полосы начавшихся военных действий. Передать указания ЦК КП(б)Б:

о немедленной перестройке работы парторганизаций на военные рельсы; установлении связи с воинскими частями; введении угрожающего положения в городах и районах Белоруссии, организации боевой службы ПВО; поручить тов. Эйдинову добиться установления связи с Брестским и Белостокским обкомами. Обязать Минский обком и горком КП(б)Б (Колышкина и Бударина) обеспечить по городу все мероприятия в связи с начавшейся войной и немедленно закончить оборудование всех подвальных помещений под бомбо– и газоубежища. Ввести круглосуточное дежурство секретарей ЦК КП(б)Б».

А через неделю все районы Белоруссии получили новую директиву ЦК:

«1 июля 1941 г.

…Правительство Советского Союза… объявило Отечественную войну…

2. Все местности Белоруссии, занятые врагом, должны немедленно покрыться густой сетью партизанских отрядов…

3. В районах и селах создаются подпольные партийные и комсомольские ячейки, главная задача которых – мобилизация народа на беспощадную расправу с врагом…

4. Подпольные организации и партизанские отряды должны иметь явочные квартиры, адрес которых сообщить Военному отделу ЦК…

5. Твердо помнить, что партизанская борьба не имеет ничего общего с выжидательной пассивной тактикой. Она имеет боевой наступательный характер. Не надо ждать врага – надо его искать и уничтожать…

8. Для уничтожения врага не стесняйтесь прибегать к любым средствам: душите, рубите, жгите, травите фашистскую гадину. Пусть почувствует враг, как горит под ним наша земля».

В течение июля ЦК КП(б) Белоруссии осуществлял интенсивную заброску в районы, занятые противником, партизанских отрядов, организаторских и диверсионных групп. Из Могилева 29 июля было заброшено 28 таких отрядов, инструктировали их товарищи К. Е. Ворошилов и П. К. Пономаренко, из Лиозно было направлено 29 отрядов, из Рославля – 28, из Гомеля – 23, из Пинска – 16 отрядов.

…Сергей метался по тылам врага, помогая претворять в жизнь указания партии; встречался с товарищами, оставленными в подполье, налаживал связи, участвовал в создании будущей огромной и грозной партизанской армии.

Затем по решению подпольного обкома он, так же как и я, перешел линию фронта – для доклада ЦК КП(б) Белоруссии.

Побывав у первого секретаря ЦК КП(б) Белоруссии П. К. Пономаренко, Сергей рассказал ему все, что видел и слышал.

Первый секретарь ЦК счел его рассказ заслуживающим серьезного внимания. Он знал Сергея лично – за две недели до начала войны вызывал его в Минск для беседы: хотел забрать Антонова на руководящую республиканскую работу. П. К. Пономаренко созвонился с Буденным и направил к нему Антонова, чтобы тот рассказал маршалу о положении войск, попавших в окружение.

…Я привожу рассказ Сергея о встрече с Буденным таким, каким я запомнил его после встречи с моим другом в ту тревожную, беззвездную, душную летнюю ночь…

…Из-за стола, протянув руку, шел к Сергею человек в маршальской полевой форме, с большими звездами на рукавах гимнастерки.

– Добрый вечер, товарищ Антонов, – сказал Буденный.

Да, это был он – тот самый бедняцкий сын, полный Георгиевский кавалер, легендарный красный казак, которого Ленин сравнивал с Гарибальди, – Семен Михайлович Буденный. И уж совершенно некстати вспомнилась Сергею давнишняя строевая: «Буденный наш братишка…»

Маршал просто, по-отцовски обнял Сергея за плечи, усадил на диван. Во всем его облике – даже в знаменитых, чуть тронутых сединой усах – было что-то непривычное, непохожее на тысячи его портретов, знакомых каждому из нас с детства. Сейчас перед Сергеем на гнутом венском стуле сидел безмерно постаревший, осунувшийся человек.

– Расскажи, сынок, что видел, – попросил маршал.

Сергей повторил свой рассказ. Говорил он горячо, сбивчиво, волнуясь, ничего, решительно ничего не приукрашивая, не упрощая, не скрывая. И о том, как жестоки, безжалостны оккупанты, и о том, что люди, оказавшиеся по ту сторону линии фронта, не знают правды, сбиты с толку вражеской пропагандой. А она твердит, хвастает, что немец уже занял Москву, а Сталин и другие руководители бежали куда-то за Урал…

Маршал не проронил ни слова, не задал ни одного вопроса – только слушал, внимательно слушал Сергея, словно сверял его наблюдения, его мысли с тем, к чему он пришел сам, о чем думал, не мог не думать здесь, в Гомеле.

Сергей, закончив рассказ, чуть не закричал:

– Где же наши армии, товарищ маршал?! Когда же погоним фашистов до Берлина?..

Буденный помолчал несколько мгновений, а затем заговорил – глухо и неторопливо. Он не отвечал прямо на вопрос Сергея, но то, о чем он говорил и, главное, как он говорил, – ошеломило. Антонов ожидал всего, чего угодно, – только не этого…

Тихо, медленно, казалось, с трудом подбирая слова, Буденный объяснял, что враг неслыханно силен и ни в коем случае нельзя недооценивать его мощи.

– Он силен, немец, ох как силен, – повторил Буденный. – А разговоры, что в Москве они, не просто брехня, сынок. Может и до Москвы немец дойти, может…

Сергей посмотрел на усталого старого человека в маршальской форме, и жуткая, нестерпимая мысль обожгла его. Он внимательно слушал, но мысль эта – страшная, безумная, невероятная – все больше овладевала им. Он с трудом взял себя в руки, до боли, до хруста сжал кулаки.

Как же Буденный может говорить о том, что немец дойдет до Москвы, если он, Сергей, воспитан в одном непреодолимом убеждении: «От тайги до британских морей Красная Армия всех сильней»…

– Отдохни, сынок, пару дней. Спасибо тебе за все, что ты рассказал, – произнес маршал.

Буденный встал и, подойдя к Сергею, взъерошил ему волосы, в которых появились первые седые пряди.

Много лет спустя, в фойе Георгиевского зала в Кремле, в перерыве между заседаниями Верховного Совета, меня представили Семену Михайловичу Буденному.

Мы разговорились, сфотографировались на память…

– Ваше лицо мне знакомо, – сказал Буденный. – Где я вас встречал?..

Я напомнил маршалу, что был у него на приеме после того, как он беседовал с моим другом Сергеем Антоновым, молодым политруком, пришедшим из вражеского тыла. Я рассказал маршалу все, как было, ничего не утаил, ни тогдашних мыслей Сергея, ни подозрений его, да и моих, впрочем, тоже.

Семен Михайлович улыбнулся:

– Значит, к сожалению, оказался я пророком – дошел немец до Москвы…

И вдруг задумался. Улыбка, спрятанная в седых уже усах его, сошла с лица. И я отчетливо понял, что припомнилось маршалу – знойный страшный июль сорок первого, кабинет штаба в гомельском дворце князя Паскевича, ожесточение и трагизм первых военных дней.

– А что потом стало с вашим другом? – спросил маршал.

Я ответил, что отдохнуть Сергею не пришлось – генерал Кривошеин в ту же ночь забрал нас на передовую, в свой танковый корпус…

2

Еще один эпизод, врезавшийся в память: в кровопролитных боях в тылу врага множество красноармейцев были тяжело ранены. Наш врач Трускевич делал все, что мог, но медикаменты были на исходе, условий – мало-мальски сносных – не было: мы шли из боя в бой.

– Товарищ генерал, – предложил Сергей, – позвольте нам с Андреевым вывезти раненых в тыл.

– Ты что?! – нахмурился Кривошеин. – Ты понимаешь, что говоришь, политрук? Я должен буду отдать все танки для сопровождения раненых, а как сдерживать гитлеровцев здесь?

– Нам не нужны танки сопровождения, товарищ генерал! Переоденемся в немецкую форму и проскочим! Раненых я тоже «обмундирую», автомашины немецкие у нас есть…

Я, помню, тогда добавил:

– Клянемся бородой святого Ларивона, вяликомученника белорускага, пробьемся…

– Сколько немецких слов ты знаешь? – спросил Кривошеин.

– Достаточно, – ответил Сергей. – Яволь, гут, швайн.

Кривошеин долго смеялся – лицо, закопченное пороховым дымом, только зубы светятся, и в глазах – гордость за своих питомцев…

Словом, через несколько часов мы выехали. А прошло еще часа два, и в лесу, навстречу колонне с ранеными – немецкие мотоциклисты. Они о чем-то спросили Сергея, одетого в мундир немецкого обер-лейтенанта.

Сергей наорал на мотоциклистов: «Швайне, ферлюхте швайне», и ударил одного из солдат офицерским стеком. Те, прижавшись, словно собаки побитые, дали газу – бешеный обер, черт его дери, лучше от него подальше…

А в одной маленькой белорусской деревне чуть не произошла трагедия. Вошедший в свою обер-лейтенантскую роль, Сергей стал просить еды для раненых, подражая немцам: «Мамка, яйки, курки, жифо!» Два здоровых на сотню раненых – смотрим, собираются мужики и бабы с вилами и топорами.

– Бице фашистских гадов! – закричал один из стариков и бросился к нашим машинам.

Сергей чуть не взмолился на родном нашем белорусском языке:

– Да мы ж свои, свои, дед, мы раненых вывозим, маскируемся мы!

Словом, только когда все раненые: русские, украинцы, грузины, белорусы, казахи – начали кричать, что они свои, что они красноармейцы, переодетые в немецкую форму, убедились колхозники, поверили нам, потеплели лицами…

Мы вывезли раненых, «пропилив» по проселкам добрую сотню километров. Отдыхать было некогда. Сергей сел рядом с шофером и приказал:

– Срочно назад – мы нужны в корпусе…

Бои в те недели продолжались ожесточенные, на редкость упорные. Я был с Сергеем в одном батальоне и мог, что называется, наблюдать каждый его шаг, каждое движение – и спали-то мы в одной палатке, укрывшись одной шинелью. Впрочем, чаще спать приходилось в танке – если только приходилось: бои шли днем и ночью.

Однажды генерал Кривошеин вызвал добровольцев – отводить к линии нашей обороны подбитые танки. Дело это рискованное, смертельное, говоря откровенно, дело: надо подползти под ураганным огнем фашистов к поврежденному танку, забраться внутрь, к своим, а это, пожалуй, самое сложное – танкисты никого не пускают, задраив все люки: боятся, не фашист ли к ним «просится» в гости. Потом надо прикрепить буксирный трос, протащить его в лощинку, где затаился танк-буксир, замаскированный, тихий, чтобы его не засек враг и не уничтожил артиллерийским огнем, и уж с наступлением темноты оттащить подбитую «тридцатьчетверку» к своим.

– Разрешите, товарищ генерал, – как обычно, первым вырвался Сергей.

Как Кривошеин глянул тогда на моего друга! С отеческой гордостью за молодого политрука, так рано поседевшего, веселого на людях, тяжело задумчивого, когда оставался – на короткие минуты – один… Враг идет по родной земле Советской Белоруссии, семья Сергея осталась в далеком уже гитлеровском тылу – было о чем горько думать нам в летние месяцы сорок первого…

Сергей взял меня с собой. Я видел его в «боевой работе» и поражался расчетливому, яростному, я бы сказал, хладнокровию. Пули вздымали фонтанчики вокруг нас, визгливо ухали то здесь, то там мины, поднимали смерчи сухой, горячей земли снаряды, а Сергей, сжав зубы, полз к подбитому танку, взбирался на броню, убеждал красноармейцев, что не фашист он, не переодетый предатель, а свой, политрук, коммунист, и был он в эти минуты, казавшиеся мне часами, живой мишенью для фашистов, но ни один мускул на его лице не дрогнул, ни тени страха не было, одно лишь желание: выполнить свой долг.

В те сутки, я помню, мы оттащили к своим пять танков, а это очень много, пять танков, потому что гитлеровцы взяли нас в клещи, часть наша оказалась в фашистском тылу и дорожить нам приходилось каждой боевой машиной, без которой нельзя было и думать о прорыве вражеского кольца.

* * *

…Зажигательно-термитный снаряд, попавший в «тридцатьчетверку» Антонова, пробил дополнительные топливные баки. Взрывная волна выбросила Сергея из машины и отшвырнула метров на пятнадцать от горящей машины – от огненно-обжигающего, страшно рвущегося боекомплекта.

…Все это Сергей осознал много позднее. А пока он лежал, потеряв сознание, во ржи, неподалеку от дороги. Немецкий унтер поглядел на мертвого русского в прогоревшем, во многих местах покрытом масляными пятнами комбинезоне, брезгливо зажал нос – остро несло горелым мясом, соляркой и резиной. Увидев отброшенный взрывом пистолет, унтер нагнулся, поднял его и неторопливо пошел прочь.

Антонов очнулся, когда дорога опустела и грохот боя доносился уже издалека. Он открыл глаза, попробовал привстать и рухнул на землю от боли, застилающей глаза зелеными кругами.

Сергей медленно обшарил землю вокруг и убедился, что пистолета нет. Потом появилась тревожная мысль о документах. Медленно, в несколько приемов, превозмогая боль, он подтянул руку к нагрудному карману и ощупал его. Партийный билет и командирское удостоверение были на месте, только по краям чуть обгорели.

Сергей перевалился на живот, отдышался и попробовал подтянуться на локтях. Локти саднило, боль по-прежнему жгла, но он сделал усилие и передвинул ставшее вдруг невероятно тяжелым тело на несколько сантиметров.

Он – двигался…

Открытие это обрадовало его, он оперся на локти и сделал сильный рывок вперед. Боль тотчас же свалила Антонова, и несколько минут он лежал без сознания. Он явно не рассчитал сил – еще один такой рывок, и он вновь потеряет сознание. А ему надо во что бы то ни стало, хотя бы вот так, перекатываясь сантиметр за сантиметром, подползти к дороге…

Сколько времени полз до обочины, Сергей не помнил. Он вынужден был отдыхать после каждого движения, закусывать спекшиеся губы, чувствуя соленый кровяной привкус. И все же он двигался, полз, приближался к изъезженной колее проселка.

Солнце уже заходило, когда он, наконец, дотащился до края поля, увидел следы гусениц, понял – дорога. Этот недалекий путь он преодолевал несколько часов…

Порой ему чудилось гудение близких моторов, даже виделись силуэты «тридцатьчетверок» – то были видения вконец измученного, обессилевшего человека. Он терял сознание несколько раз, вновь открывал глаза и напряженно вглядывался в марево за придорожным лесом.

Очнулся он не от звука моторов, а от ровного гудения земли, от того, что дорога сотрясалась, ощущая мощную поступь многотонных стальных машин. По дороге – ошибки быть не могло – шли танки…

Свои или немцы? Сергей понимал, что из предосторожности нужно хотя бы скатиться обратно в жнивье. Но у него на это не хватило сил.

Теперь можно было уже разглядеть силуэты приближающихся танков. Он замер, чувствуя, как холодеет: свои или враги? Боль внезапно отпустила его, и он ощутил свое тело, и страшно растянулось в улыбке его обгоревшее, ставшее кровавой маской лицо – он узнал своих.

Заставив себя приподняться на локтях, Сергей стал напряженно считать башни: одна, две, три, семь, десять.

Застонав от нового приступа боли, он вдруг поразился простой и очевидной мысли – это идут его ребята, кривошеинские танкисты, только вместо одиннадцати машин – десять. Ведь его танк сожгли…

Он ужаснулся мысли – его танк сожгли. Он, Антонов, жив, а его «тридцатьчетверка» с сорванной башней догорает где-то поблизости…

…Головная машина на мгновение осветила дорогу фарами. И эта вспышка придала Сергею силы.

Шатаясь, он встал сначала на колени, а потом на обожженные ступни и, делая странные, замысловатые движения чужими, негнущимися ногами, побрел навстречу танкам…

Он шел как во сне, нелепо размахивая руками. Гул моторов наверняка заглушил бы его отчаянный крик, но в этот момент он непроизвольно, скорее даже бессознательно, стал показывать жестами: «Остановитесь!»

Увидал ли его водитель головной машины, понял ли эти жесты «танковой азбуки» или просто остановился, увидев странное окровавленное существо, бредущее навстречу, – Сергей так никогда и не узнал. Последним, что он почувствовал, был жар раскаленной брони, надвигавшейся на него в скрежете и запахе перегоревшего масла.

Он упал прямо на танк. Башенный стрелок, высунувшись из люка, узнал его. Сергея втащили внутрь: на нем не было живого места.

Никто из танкистов толком не знал, что полагается делать: его забинтовали поверх ожогов – туго-натуго.

…Очнулся он в госпитале, когда старик хирург склонился над ним. Улыбнулся, торжествующе посмотрел на коллег, столпившихся у стола, точно хотел продолжить спор с кем-то: «Жив, знай наших!»

– Как будем лечиться – больно и быстро или не так больно, но долго? – спросил он Сергея.

Еле шевеля сожженными губами, Сергей ответил:

– Как быстрее…

Старик хирург сказал:

– Анестезии у нас нет. Под нож идешь! Имей в виду…

Затем вдруг заговорщически подмигнул:

– Спирт пьешь?

Сергей отрицательно покачал головой.

– Какой же ты, брат, мужик? – усмехнулся хирург и потребовал: – Спирт! Быстро…

Принесли граненый стакан спирта. Врач разжал губы Сергея. Зубы застучали о край, спирт проливался, жег горло и гортань. И почти тотчас же Сергей погрузился в забытье.

Хирург – то был знаменитый профессор – отставил стакан с жидкостью, ставшей красно-бурой из-за крови, и решительно скомандовал:

– На стол!

– Сгорел наш Антонов!

– Да нет, живой…

– Где там живой – не дышит…

– Выдержит Серега, не может не выдержать!

– Да на нем живого места нет…

Сергей с трудом открыл глаза и понял, что говорят о нем. Он раздвинул руками веки, чтобы увидеть тех, кто пришел, кто стоит у его койки, и вдруг понял, что не видит.

Он привык уже и к боли, и к собственной беспомощности. Но то, что он слышал голоса людей, стоящих неподалеку, чувствовал холодную железную сетку кровати, ощущал беспомощное тело свое, но не видел – поразило его своей несправедливостью.

– Сестра! – захлебнулся он в крике.

…Профессор накричал на него: «Паникер!» И старик оказался прав – вскоре слепота прошла. Но тут на Сергея навалилась новая беда – в ней уже он не мог признаться никому.

Сергей не притрагивался к еде, к гостинцам, которые неведомо какими путями доставляли ему товарищи-танкисты. Не радовали его и подарки белорусов – яблоки да груши.

Никому не признался он, о чем думал в эти дни, прикованный к койке, о чем размышлял так мучительно, не умея отогнать неотвязные, доводящие до безумия мысли.

Неделю назад он с ужасом понял, что не видит. Теперь он не помнил.

Не помнил самых дорогих, самых близких имен – своей жены, сынишки. Сергей закрывал глаза, силился вспомнить лица жены, сына, придумывал им самые невероятные имена, мотал головой, но все было тщетно: он не помнил. Он забыл.

И сознание этого было страшнее всякой боли.

…Сначала его кормили жидкой пищей с ложечки или через поильник, затем он попробовал, поддерживаемый сестрой, приподняться с кровати, наконец, сам разогнулся и, морщась от боли, сделал несколько гимнастических упражнений. Память постепенно возвращалась к нему. Потом он встал без посторонней помощи и сам дошел до двери, устав так, что двое суток пролежал пластом. В яростной борьбе за жизнь шли долгие тяжелые дни.

Хотя никто: ни профессор, ни врачи, ни сестры ничего никому не говорили, госпиталь знал: их перебазируют на Урал. Фронт приближался с каждым днем. Начальник госпиталя и слышать не хотел о выписке – он сначала улыбался, затем уговаривал, наконец, просто выгнал Антонова из кабинета.

Через день Сергей попросил разрешения попрощаться с сестрой.

Он говорил убедительно и жалостливо – перед эвакуацией госпиталя только на полчаса заглянуть к сестре, живущей, по его словам, в этом же городе. Ему выдали немудреное больничное обмундирование, назначили провожатого – пожилого санитара.

У маленького домика Сергей увидел лавочку, присел. Достал пачку «Казбека» – подарок генерала Кривошеина, угостил санитара. Затянулись.

– Погоди чуток, – сказал Сергей, – я мигом. Зайду попрощаться – и обратно…

Эх, санитар-простота! Того не знал ты, что белорусскую хату можно пройти насквозь – войти с улицы, а выбраться незаметно – задами, огородами. А там – ищи ветра в поле!

…Его задержал первый же пост в расположении своего корпуса – без документов, в больничном белье. На счастье Сергея, он увидел знакомого офицера связи, спешившего к командиру корпуса.

Через несколько минут он уже стоял навытяжку перед Кривошеиным.

– Сбежал?

– Сбежал, товарищ генерал…

– А я тебя… В медсанбат! И чтоб оттуда не бегать! Кругом марш!

Когда Сергей Антонов вернулся в строй, его направили на юг, в район Ростова, где шли жесточайшие бои, а я по заданию ЦК КП(б)Б остался в Белоруссии – мы сдерживали немецкое наступление, сражались за каждую пядь земли.