Текст книги "Повесть о моем друге"

Автор книги: Пётр Андреев

Бялыницкий-Бируля сердился, протестовал, но Сергей был неумолим:

– Во-первых, я молодой…

– Так молодому больше и надо!

– Во-вторых, – Сергей продолжал, – чтобы видеть цвет, ощущать его, передавать таким, каков он есть, вам нужна сила…

– А вам нужна сила, чтобы воевать!

– На то меня в столовой обедом кормят, – усмехался Сергей и садился подле мастера, наблюдая, как тот работает: на холсте рождалось чудо – пейзажи родной Белоруссии, голубое, высокое небо, нежные золотистые березы, студеные, быстрые, весенние реки, чистые и прозрачные как слезы.

Однажды перед тем как Сергей улетал в партизанский район, старый художник, словно почувствовав, что предстоит разлука, может быть долгая, подарил моему другу две картины. Сергей пробовал возражать, отказывался, но здесь уж Бялыницкий-Бируля был неумолим.

– Тогда дружбе конец! – горячился он. – Как меня год кормить, от себя отрывать – так я терпи, да?! А коли от меня подарок – «спасибо, не надо»?! Не пойдет. Если не возьмешь, лучше ко мне не приходи.

Большое полотно Сергей подарил Минской картинной галерее, маленькое – куда бы ни забрасывала его жизнь – постоянно возил с собой, словно талисман.

В том, как он относился к живописи любимого художника, была заключена, казалось мне, неистребимая любовь Сергея к людям творчества. Сказался опыт работы на «культурном фронте» в Бресте, когда мой друг воочию увидел, сколь труден, ответствен и напряжен вдохновенный, сжигающий труд истинного художника.

Уже после Победы Сергей как-то сказал мне:

– Мы воевали против фашистов тысячу четыреста восемнадцать дней, но память об этих днях будет вечной, а сохраняют эту память, передавая ее из поколения в поколение, те, кто пишет книгу, создает роль, рождает симфонию, запечатлевает прекрасное на белом холсте – низкий поклон им за это!

…В книжных шкафах Сергея, которыми был заставлен его кабинетик в штабе, я видел много книг с трогательными дарственными надписями писателей и поэтов, с которыми Сергей встречался в Москве, на фронте, у партизан, в редакциях газет. Были здесь книги маститых русских и украинских мастеров, грузинских и узбекских классиков. Часто, оставшись у Сергея на ночь, я упивался строками казахских и азербайджанских поэтов, прозой Лациса и Упита. С нежностью я перелистывал книги классиков белорусской, да, пожалуй, и всей нашей многонациональной литературы – Янки Купалы и Якуба Коласа.

Еще в школе, в первых классах, все мы знали наизусть книжку стихов Янки Купалы «Жалейка». Жалейка известна каждому в Белоруссии, это – маленькая деревянная дудочка.

В 1907 году взволнованно и печально прозвучали слова Янки Купалы:

 
В каждой стране, вдохновеньем согрето,
Слово певца о народе звучало.
У белорусов же нет и поэта,
Пусть же им будет хоть Янка Купала!
 

Много замечательных книг, любимых и старым и малым, создал за свою сравнительно короткую жизнь Янка Купала. Его поэзию знают и любят не только в Белоруссии, она звучит ныне на многих языках мира, издана миллионными тиражами; на русский язык стихи Купалы переводили Максим Горький, В. Брюсов, М. Голодный, А. Твардовский. Максим Горький перевел стихотворение Купалы «А кто там идет?». В 1910 году Горький писал русскому литератору А. Черемнову:

«В Белоруссии есть два поэта: Якуб Колас и Янка Купала – очень интересные ребята!.. Так просто пишут, так ласково, грустно, искренне. Нашим бы немножко их качеств…»

Анатолий Васильевич Луначарский, замечательный ценитель прекрасного, писал о стихотворении Янки Купалы «Орлята»:

«Это один из его гимнов, в котором целиком отражается его нынешняя революционная радость».

Начав свой путь в литературу до революции, в 1908 году, Янка Купала стал всемирно известным советским поэтом. Скончался он летом 1942 года.

Мы с Сергеем часто встречались с ним – ив номере гостиницы, где он жил, и в нашем штабе. Его стихи переписывали от руки, они ходили по всем партизанским отрядам, их «клали» на незамысловатый мотив, они словно паролем были:

 
Партизаны, партизаны,
Белорусские сыны!
Бейте ворогов поганых,
Режьте свору окаянных,
Свору черных псов войны.
        Вас зову я на победу,
        Пусть вам светят счастьем дни!
        Сбейте спесь у людоедов, —
        Ваших пуль в лесу отведав,
        Потеряют спесь они.
 

…Якуб Колас! Мы с Сергеем особенно любили и уважали его не только потому, что знали замечательные стихи этого великого поэта Белоруссии, но и потому, что в годы войны (и много раз по окончании ее) мы зачарованно слушали этого мудрого человека, прожившего долгую жизнь и так много оставившего нам в поэзии и прозе.

Мы, работавшие в Центральном штабе партизанского движения, ждали каждую новую строку Коласа – это было оружие, его строки воевали с оккупантами, давали народу силу и надежду.

 
Я слышу зов, земля родная!
Хоть песней я к тебе прильну.
Тебе я, сын твой, обещаю:
Недолго будешь ты в плену.
        Твой лес объят весь шумом гневным,
        Я вижу луч твоей зари.
        Он солнцем заблестит полдневным, —
        Есть у тебя богатыри.
 

В те суровые годы войны в Центральном штабе партизанского движения Сергей познакомил меня с интересным человеком – высокий лоб, серые проницательные глаза в сеточке ранних морщин – военный корреспондент Аркадий Кулешов. Он рассказывал нам:

– Двадцать четвертого июля сорок первого покинул я разрушенный фашистской бомбардировкой Минск. Пешком прошел горький путь отступления до Орши…

Летом 1942 года, получив кратковременный отпуск, Аркадий Кулешов передал Пантелеймону Кондратьевичу Пономаренко потрепанную фронтовую тетрадь с поэмой «Знамя бригады». Герой этой поэмы Алесь Рыбка пронес на себе зашитое в ватник знамя бригады по тяжким дорогам отступления. Естественность и символичность этой поэмы были настолько велики, что П. К. Пономаренко, собирая нас, не раз читал вслух это талантливое произведение поэта-фронтовика.

В годы войны нам с Сергеем пришлось встречаться с людьми, известными всей стране – литераторами, живописцами, режиссерами.

Мы с восхищением внимали музыке Дмитрия Шостаковича, создавшего свою бессмертную симфонию в осажденном Ленинграде; в нетопленных залах музеев организовывались выставки Сергея Герасимова, Бориса Иогансона, Петра Кончаловского, Игоря Грабаря, которые посещали многие тысячи – солдаты, приехавшие на краткосрочный отдых, раненые, ставшие в госпиталях на ноги, рабочие заводов и фабрик, колхозники – в столь короткие для них минуты (не часы даже) отдыха.

Помню, как Сергей зашел ко мне с радиограммой, полученной от минских партизан: в оккупированной столице Белоруссии – по воле обстоятельств – остался действительный член Академии наук БССР Н. М. Никольский. Фашисты вышвырнули ученого, отказавшегося сотрудничать с ними, из квартиры, разграбили его ценнейшую, собиравшуюся годами библиотеку. Партизаны, узнав об этом от подпольщиков, решили вывести ученого из города, – обратились в штаб за советом, как провести операцию, как надежнее гарантировать безопасность ученого. Много людей – и в Москве, и в Минском подпольном обкоме, и в партизанском крае – в течение нескольких недель были заняты разработкой плана по спасению академика Никольского.

Сергей – в ту ночь, когда ученого должны были «выкрасть» из оккупированного города, наводненного ищейками гестапо, полицией, эсэсовцами, – сидел в комнате радистов, тревожно ожидая вестей из Минска.

…В предисловии к книге «Этюды по истории финикийских общинных и земледельческих культов» – труду, получившему мировое признание, – академик Н. М. Никольский после войны уже писал:

«Тема – «сравнительная история древневосточных земледельческих культов» – была включена в план работ Академии наук БССР на четвертую пятилетку 1942—1947 гг. К работе я приступил в невыносимо жутких условиях немецко-фашистской оккупации Минска, в сентябре 1941 года, после окончания плановой работы о частном землевладении и землепользовании в древнем Двуречье, написанной по собранным до начала войны материалам. В процессе моей работы основная проблема монографии сформулировалась как проблема финикийской общинно-земледельческой религии; но при ее разрешении мне пришлось в свете исследуемого текста и других текстов Рас-Шамра пересмотреть, заново поставить и разрешить ряд других основных проблем не только религиозной, но и социально-политической истории Финикии. В результате получилась работа весьма широкого масштаба и значения, оказавшаяся самой важной и значительной из всех моих работ по истории религии и истории Востока.

Я считаю священным долгом выразить здесь мою самую сердечную признательность славным белорусским партизанам и партийным организациям партизанской зоны Белоруссии – бригады «Разгром», Первой Минской бригады и бригады «За Советскую Белоруссию», – ибо без их спасительной охраны и братской помощи эта и другие мои работы могли бы не увидеть света Большой Советской земли. Когда 1 августа 1943 года я и моя семья были вывезены партизанами из Минска в партизанскую зону, товарищи постарались создать для меня всевозможные в условиях партизанского боевого быта удобства для завершения работы и проявили к ней самый живой интерес, несмотря на ее столь далекую от современности тему. Они свято берегли и спасали советскую культуру и науку, и за это им великое спасибо и великая слава!»

(Книгу эту мне Сергей прислал в 1949 году, когда была она опубликована в Минске – не посчитал за труд напомнить о пережитом, и в этой его посылке я почувствовал невысказанную, но явную гордость за наш с ним общий труд в партизанском штабе.)

На фронт из Минска я отправился на машине. Наш «виллис» свернул с лесного грейдера, выскочил на луг, туда, где видны были две наезженные тележные колеи. Со всех концов села уже бежали к машине ребятишки – голопузые, в ситцевых рубашонках, в домотканых пестрядинных платьицах.

Потянулись к приезжим степенные, хоть и исхудалые до невероятия, мужики с самокрутками и кисетами, пепельнолицые старики с кудлатыми седыми бородами; прикрыв лица платками, глядели любопытные молодухи.

Я вышел из машины, поздоровался с сельчанами. Еще по дороге я спорил со спутниками, куда же выведет нас лесная дорога. Здесь, в глухих заповедных лесных местах, сходились границы трех союзных республик – России, Белоруссии, Украины.

– Чьи ж вы будете? – спросил я. – Русские? Белорусы? Украинцы?..

– Та мы православные, – неспешно, тихо и торжественно ответствовал за всех седой старик.

Потом уж только, тщательно сверившись с картой, определил я, что попали мы в белорусское село.

Никогда – и до Октября, и после него, и в суровую партизанскую пору – не были присущи белорусам национализм, чванство, самодовольство. На земле Белоруссии всегда в одной семье жили дети разных народов, ощущая свое великое единство со всей нашей великой Родиной…

Однако в семье не без урода. И в тылу далеко ушедших вперед советских войск шла незримая война с выродками, не успевшими сбежать со своими хозяевами – гитлеровцами.

…Еще вчера они садились вечерять дружной семьей: сельский кооператор, жена его, дети…

Ночью раздался стук в дверь. Хозяин не хотел отпирать – знал, кто и зачем пришел. Тогда они взломали дверь, ворвались в хату. Не пощадили ни старых, ни малых – вырезали всю семью.

– Теперь пусть послужит москалям, – сказал главарь бандитов, отталкивая носком ботинка обезображенное тело кооператора.

Трое бандитов пали в перестрелке, когда настигли их милиционеры. Двоих взяли живыми.

Я увидел их около магазина, – двух звероподобных верзил в выцветших «аковских» мундирах английского сукна с белыми нашивками, в трехдневной щетине на щеках, трусливо прятавших хмельной свирепый взгляд.

Их связали крепко, по-крестьянски, сыромятными вожжами. В каком схороне, в каком лесном углу прятались эти звери, забредшие сюда, в село, из Беловежских лесов?..

Война долго не уходила из этого края, на глухих лесных дорогах, по селам и деревням долго еще не смолкали выстрелы, то и дело занимались «красные петухи» – старое сопротивлялось новому.

9

Как-то, разбирая письма, я наткнулся на знакомый почерк Сергея. Надо сказать, он не очень любил писать: то ли не испытывал к этому особой тяги, то ли, будучи занят работой, часто граничившей с особой секретностью, не любил доверяться письмам. Однако те редкие весточки, которые у меня сохранились, вызывают острое сожаление, что было их так мало. Обидно. Сергей хорошо писал. Его тонкий наблюдательный ум выхватывал из суеты будней драгоценные приметы времени. Сколько интереснейших наблюдений сохранили бы письма для нас сегодня!

Вот одно из его писем:

«Здравствуй, Петр!

Дождь тут. Кажется, течет отовсюду. Я забрался в кабину разбитого грузовика и сквозь несуществующее стекло смотрю на Вислу – за ней дымится Варшава. А мы здесь, на этом берегу, готовимся к броску. Трудно будет. Но сейчас только узнал новость, которая заставила меня забраться в эту развалину, довольно хорошо видимую, по-моему, и с того берега – судя по количеству воронок, она служит минометчикам ориентиром. Так что пишу и жду привета с того берега.

Помнишь, Петр, ксендза Купша? Так и слышу твое: «А как же!» Ну так новость о нем. Только что был у начальства – при мне докладывали, что ксендз Купш с отчаянной паствой своей соорудил невесть из чего три плота и по своей инициативе махнул на ту сторону. Успешно высадился и вот уже несколько часов держит карманный плацдарм. Ай да ксендз! Правда, начальство наше… Ну, сам понимаешь, что было. Пришлось срочно организовывать прикрытие огнем и авиацией, иначе была бы ему хана уже давно.

Узнал об этой новости и так вдруг поговорить с тобой захотелось, что я достал бумагу, карандаш и сел за это письмо. Вспомнил я и о тех людях, которых мы подбирали и готовили. Скольких встретил – и со звездами героев, и без звезд, но прав на них имеющих не меньше. И очень радостно, что редко ошибались мы в выборе. Возьми того же ксендза. Помнишь, каким робким появился он в гостинице «Москва»? А теперь – безумству храбрых! Я очень хорошо понимаю его… Петр, сердце кровью обливается, глядя отсюда, из Праги, туда, за Вислу. Повидали мы с тобой всяких городов за эти годы – Минск в ту ночь, первую ночь освобождения, вспомни. Теперь Варшава… С болью в сердце гляжу на страшную панораму развалин, осыпи битого камня, на полыхающее во все небо днем и ночью смрадное зарево. Как будто чистилище впереди…

По ту сторону Вислы – Армия Крайова под водительством кучки авантюристов во главе с Бур-Комаровским. Подгоняемые своими хозяевами, обосновавшимися в Лондоне, аковцы еще месяц назад подняли восстание. Без оружия, без подготовки, без связи с наступающими советскими и польскими соединениями. Все мосты через Вислу взорваны, с ходу огромный город не возьмешь. И мы с болью в сердце слышим по ту сторону Вислы артиллерийскую канонаду, пулеметные очереди, видим, как фашистские стервятники бомбят и расстреливают город и его жителей.

Сейчас срочно по бездорожью подтягиваются далеко отставшие тылы и главное для танкистов – горючее.

Знаешь, мне, по поручению своего генерала, пришлось быть с докладом у командующего фронтом Маршала Советского Союза К. К. Рокоссовского.

Вот это генерал, вот это полководец! Высокий, стройный, с умными серыми глазами, которые, видимо, не закрываются по нескольку ночей. Волевой и скромный, уроженец здешних мест.

Но, знаешь, Петр, хотя и говорят, что каждый солдат мечтает стать маршалом, честно тебе говорю, мне бы не хотелось быть и генералом. Насмотрелся я за эти годы на их работу. Каторжная жизнь. У меня под рукой, кстати, высказывание на этот счет одного из персонажей моего любимого писателя Шолохова. Переписываю потому, что полностью разделяю (и не я один) то, что написал Шолохов.

«…Ночи напролет просиживает генерал со своим начальником штаба, готовит наступление, не ест, не спит, все об одном думает… все ему надо предусмотреть, все предугадать… И вот двигает он полки в наступление, а наступление-то и проваливается… Почему? Да мало ли почему… Вызывают бедного генерала по прямому проводу из Москвы. Волосы подымают на голове генерала красивую его фуражку, берет он трубку, а сам думает: «Несчастная моя мамаша! И зачем ты меня генералом родила!» По телефону его матерно не ругают: в Москве вежливые люди живут… Тихий такой голос говорит, вежливый, а у генерала от этого тихого голоса одышка начинается и пот по спине бежит в три ручья…»

Что-то зачастили минометы по этому берегу. Пора под дождь; того гляди и не выберешься из этого грузовика. Заканчиваю, дорогой друг.

Сообщаю – у меня все нормально. Успехов тебе,

твой Сергей.

P. S. Черкни пару строк – смерть как люблю получать письма».

Я отложил письмо в сторону с ощущением, что мир ужасно тесен. Ксендз Купш! И мне довелось встречаться с ним, но совсем в других обстоятельствах.

…На нашей территории с помощью советского командования польские патриоты формировали свою знаменитую первую национальную дивизию имени Костюшко. Позднее ей суждено было превратиться в армию, ставшую после победы над гитлеризмом основой вооруженных сил Польской Народной Республики. Красной Армии самой требовалось и оружие, и обмундирование. Но мы отдавали польским товарищам все самое первоклассное и в том количестве, в каком требовалось.

Дивизия проходила уже специальную подготовку, когда возникла совершенно неожиданная проблема. Поскольку в едином порыве объединились люди разных возрастов и взглядов, то оказалось, что требуется ни много ни мало, как дивизионный ксендз. Я уже сейчас не помню, как эта информация попала к Сталину, но в ЦШПД получили задание найти польским товарищам ксендза. Мы по своим каналам дали команду партизанским соединениям, действовавшим в западных землях Белоруссии, срочно переправить одного из ксендзов в Москву.

Партизанские руководители привыкли ко всяким заданиям, но к этому отнеслись, видимо, не совсем серьезно, дескать, ксендз обождет, – есть дела и поважней! А если очень нужен, пришлют еще один специальный самолет. Из партизанских соединений прилетали машины с ранеными – ксендза не было.

После настоятельного повторения приказа наконец ксендза нашли. Сергей попросил меня встретить его. Кое-что о ксендзе нам уже сообщили, и я с любопытством ждал гостя. Было известно, что в последнее время он находился в партизанском отряде, но не воевал, а работал зубным врачом.

Я приехал на аэродром. Из самолета вышел растерянный человек в одежде священнослужителя, изрядно потрепанной у партизанских костров. Купш очень волновался. Зачем его привезли в Москву? Что с ним будет? Добротный номер в гостинице «Москва» его несколько успокоил, а когда я сказал, что остальное объяснят его земляки-поляки, ксендз совсем воспрял духом.

Правда, отправлять его в дивизию в том наряде, в котором он прибыл из немецкого тыла, было нельзя. Помог случай. Докладывая Сталину, Пономаренко сказал о трудности приобретения одежды для ксендза. Проблема была решена быстро. Через два дня одетый с иголочки Купш с неразлучным зубоврачебным инструментом отбыл в дивизию.

Потом я несколько раз слышал его зажигательные выступления на антифашистских митингах в Колонном зале, больше походившие на пламенные речи агитатора, чем на проповеди священнослужителя. Характер у него был бойцовский. Поэтому меня не очень удивило сообщение Сергея о том, что Купш одним из первых ринулся форсировать Вислу. Спустя много лет, будучи в Польше, я пытался разыскать ксендза, но узнал, что он погиб где-то в Гданьском воеводстве.

Тогда же, в дни, предшествующие освобождению Варшавы, я был отправлен из Минска на Вислу, в разрушенную, затемненную Прагу с заданием в штаб Маршала Советского Союза К. К. Рокоссовского. (Вспоминая сейчас Константина Константиновича, с которым жизнь неоднократно сводила меня и на фронте, и в послевоенные годы, я невольно возвращаюсь к тем далеким дням 1926 года, когда Сергей Антонов привез нас в Москву и мы узнали о безвременной кончине пламенного рыцаря революции Феликса Эдмундовича Дзержинского. Маршал Рокоссовский, как и первый председатель ВЧК, был поляком. Оба эти коммуниста отдали свои жизни русской революции и первому в истории человечества братскому союзу советских республик; они были ленинцами, до последней капли крови ленинцами; они были, есть и навсегда останутся нашей гордостью.)

…Пепельные от бессонницы лица штабистов, быстрый писк зуммеров, прерываемый глухими раскатами артиллерийской канонады. Здесь, в штабе, планировалась операция по освобождению столицы братской Польши.

В отделе, который занимался связями частей Красной Армии с нашими побратимами – соединениями Войска Польского, с партизанами из Армии Людовой и Батальонов хлопских, мне сказали, что Антонова «зацепило» – во время артобстрела осколок задел предплечье, – но в медсанбат Сергей не пошел.

– А где он сейчас? – спросил я.

– Подлечился чуток и был заброшен в гитлеровский тыл, в те польские партизанские соединения, которые ведут бои. Им ведь там нелегко!

* * *

Чего только не предпринимали фашисты на оккупированной территории, чтобы задушить пламя партизанской войны! Сжигали целые деревни вместе с жителями, вешали и расстреливали любого заподозренного в связи с народными мстителями, даже старух и подростков; сулили многотысячные премии за головы командиров отрядов и бригад; засылали в леса провокаторов и предателей. Но с каждым днем партизанское движение, как негасимое пламя, крепло и разгоралось.

Только наиболее дальновидные из гитлеровских главарей понимали, что этот враг – партизанский народ – непобедим. Непобедим потому, что на борьбу с оккупантами поднялись все люди нашей страны и многих государств Европы.

Жизнь партизана…

Ночные и дневные переходы за десятки километров под дождем и ветром, по лесам и непроходимым болотам; долгие ночи в нетопленных землянках, где неделями невозможно разжечь огонь; месяцы без хлеба и сна; смертельные бои с фашистами, когда на партизана с винтовкой идут танки и автоматчики, когда бьет артиллерия и бомбит авиация.

Жизнь партизана…

Это работа по заданию в учреждениях оккупантов, когда каждый день приходится ходить под угрозой смерти; это большевистское слово в тылу врага, это листовки и прокламации; это самодельные мины и летящие под откос поезда.

(Поэтому-то, видимо, мне, Сергею и нашим с ним друзьям по совместной борьбе так дорога среди других военных наград медаль «Партизану Отечественной войны».)

…Красная Армия наступала по всему фронту, и с ее полками шла в Европу свобода, шло спасение от кошмара гитлеризма.

Товарищи из нашего партизанского штаба, которых я время от времени встречал в Минске, рассказывали, что Антонов из глубокого польского тыла был переброшен в Будапешт – помогать становлению новой, народной власти; оттуда его командировали к партизанам Словакии – руководство посылало его в наиболее трудные районы, туда, где гитлеровцы пытались – из последних сил – выстроить линию обороны. В горах Словакии Сергей был еще раз ранен, пролежал две недели в госпитале и – почти как в сорок первом – бежал на фронт (гауптвахтой, правда, ему не грозили – как-никак полковник, вся грудь в орденах)…

Не удалось нам с ним встретиться ни во время жестоких боев на Одере, куда и я был командирован, ни у поверженного рейхстага, хотя я знал, что Антонов наступал с войсками маршала Жукова: в первые майские дни его корпус бросили на юг – помогать спасению столицы Чехословакии, обреченной агонизирующими гитлеровцами на уничтожение.

…Не удалось нам свидеться с Сергеем в те замечательные светлые дни мая сорок пятого, когда на поля и леса Европы пришла тишина, снова стало слышно пение птиц, зацвели улыбками лица русских и французов, поляков и бельгийцев, югославов и венгров – кончились тяжкие годы самой кровавой в истории человечества войны, отгремели последние залпы, Красная Армия выполнила свою освободительную миссию: сокрушив гитлеризм, даровала людям счастье, свободу и тишину, огромную и безбрежную, как весеннее небо, и плыли по нему длинные перистые облака, настоящие, а не следы от пикирующих бомбардировщиков. Если и темнели они, и опускались к земле, и ворчал в них раскатистый, басовитый грохот – то не бомбежка это, а первый майский ливень, с грозой и крупными каплями дождя. И ты подставляешь им свое лицо, и счастье в тебе бьется, как птица – Победа пришла, Победа! Наша Победа!