Текст книги "Повесть о моем друге"

Автор книги: Пётр Андреев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

5

Вернувшись вместе с П. К. Пономаренко в Москву, Сергей и все мы обосновались в неприметном, укрытом со всех сторон особнячке, неподалеку от Музея имени Пушкина. Здесь в тишине – налеты фашистов на Москву уже прекратились – завершалась разработка знаменитого плана «Рельсовой войны».

…К этому времени партизанские соединения были уже дислоцированы в непосредственной близости от всех основных коммуникаций. Сергей Антонов часто слышал, как П. К. Пономаренко докладывал по аппарату правительственной связи И. В. Сталину о полной готовности народных мстителей к началу «Рельсовой войны».

ЦК ВЛКСМ подобрал более двадцати работников из Центрального Комитета, и молодые ребята были переброшены самолетами в тыл противника с заданием – оказать на местах новым соединениям помощь в проведении операции. Я помню, как Сергей инструктировал комсомольцев перед вылетом на ответственнейшие задания. То не был разговор опытного командира-орденоносца с «зеленой молодежью», нет, это была беседа друга, который делился своими соображениями с товарищами по совместной борьбе.

В этом – одна из характерных черт Сергея – уважительное отношение к молодежи, заботливое и внимательное доверие к будущей смене нашей…

Небывалая по размаху партизанская борьба, координируемая и руководимая партией, сыграла огромную роль в подготовке и осуществлении наступательных операций Красной Армии.

«Рельсовая война» дезорганизовала перевозки противника в самый разгар сражения на Курской дуге. На различных этапах в «рельсовой войне» принимали участие почти все партизанские бригады и отряды Белоруссии. В первой половине августа, по поступившим в штаб сведениям, железнодорожные рельсы были перебиты в общей сложности в более чем ста двадцати тысячах мест, в конце августа и в сентябре – примерно в стольких же. В сентябре операция получила кодовое наименование «Концерт». Как нам стало тогда известно, к моменту завершения ее вражеские перевозки военных грузов по железным дорогам Белоруссии сократились почти на сорок процентов.

Вспоминается, как нарком боеприпасов Б. Л. Ванников с большой партийной ответственностью относился к просьбам штаба партизанского движения: отряды вовремя обеспечивались специально изготовленными минами и толовыми шашками. Почти ежедневно Сергей бывал в наркомате по этому поводу, и Ванников, как говорится, не просто выполнял, а перевыполнял поручения ГКО: боеприпасы для партизан шли за линию фронта бесперебойно.

Операция «Рельсовая война» вызвала переполох в немецко-фашистских военных штабах и тыловых учреждениях. Об этом свидетельствовали официальные документы, захваченные народными мстителями при разгроме железнодорожных комендатур и других оккупационных учреждений.

«Партизанами проведена операция небывалых размеров по срыву наших перевозок путем планомерного и внезапного нарушения железнодорожного сообщения», —

доносил в августе командир немецкого корпуса охранных войск в штаб группы армий «Центр».

Начальник 559-й тыловой комендатуры в приказе № 8043 от 8 сентября 1943 года писал:

«В последние ночи число взрывов на железных дорогах выросло до такой степени, что при создавшемся положении их повторение может серьезно угрожать операциям на фронте, особенно снабжению войск. Необходимо любыми средствами добиваться прекращения взрывов и снижения до минимума числа отдельных минирований».

Однако приказы и распоряжения немецко-фашистского начальства, несмотря на их категоричность и обещания обрушить на «нерадивых» всяческие кары, не достигали цели.

В конце сентября от командира Минского партизанского соединения, первого секретаря Минского подпольного комитета партии В. И. Козлова поступил интересный документ: донесение «имперского управления путей сообщения в Минске главному управлению путей сообщения Востока в Варшаве». В нем с чисто немецкой педантичностью перечислялись все «чрезвычайные происшествия» на железных дорогах Белоруссии за одни сутки – 18 сентября 1943 года. За двадцать четыре часа было зарегистрировано шестьдесят «происшествий».

Оккупанты сами признавали, что на партизанских минах только за сутки подорвались тридцать четыре поезда. При этом оказались выведенными из строя тридцать три паровоза, восемьдесят четыре вагона, в том числе два пассажирских, остальные с военными грузами.

В донесении конкретно указывалось, где и когда это произошло.

Записи были лаконичными:

«9 часов 14 минут. Буда-Кошелево – Радеево. Вспомогательный поезд наскочил на мину… 11 часов 39 минут. Буда-Кошелево – Радеево. Поезд № 3310 наскочил на мину… 14 часов 55 минут. Лунинец – Калинковичи. Поезд № 8806 наскочил на мину. Разбиты 11 вагонов, повреждено 12 рельсов… 18 часов 15 минут. Песчаники – Дрануха. Поезд № 40335 наскочил на мину. Пять вагонов и паровоз вышли из строя. Повреждено 50 метров пути… 18 часов 43 минуты. Волковыск – Барановичи. Поезд № 421 наскочил на мину. Разбиты два предохранительных вагона и два паровоза. Четыре вагона повреждены… 21 час 20 минут. Осиповичи – Татарка. Поезд № 7196337 наскочил на мину. Вышли из строя два предохранительных вагона, паровоз, два пассажирских вагона… 22 часа 24 минуты. Минск – Борисов. Поезд № 7196338 наскочил на мину. Вышли из строя паровоз и восемь вагонов».

Далее следовали записи о подрывах пути:

«Уржач – Сураж – 20 взрывов пути… Унеча – Кричев – 100 взрывов… Тощица – Рогачев – 89 взрывов… Шваровка – Погодино – 80 взрывов пути, повреждено 75 рельсов и 30 шпал… Станция Калинковичи – сгорел товарный склад… Пуховичи – Дричин – обнаружены мины… Индра – Полоцк – взорван путь».

Взрывы, взрывы, взрывы… Больше тысячи за сутки на всех дорогах!

Земля – не в переносном, а в прямом смысле – горела под ногами оккупантов. Летели под откос эшелоны с солдатами, танками, орудиями, горючим. Рушились мосты; поднимались на воздух депо, вокзалы, водонапорные башни; связь, транспорт, то есть нервы войны были выведены из строя партизанами под руководством партийных организаций при деятельном участии Белорусского штаба партизанского движения во главе со славным сыном своего народа, вторым секретарем ЦК КП(б) Белоруссии Петром Захаровичем Калининым.

6

П. К. Пономаренко огласил радиограмму, пришедшую в адрес Центрального штаба партизанского движения. Командующий «добровольческим корпусом», бывший подполковник Красной Армии Гиль-Родионов, еще вчера проводивший карательные операции против партизан, в эту ночь со своим «войском» добровольно перешел на нашу сторону. Чтобы разобраться во всем этом деле, требовалось срочно отправить в тыл к врагу специальный самолет с особоуполномоченным Центрального штаба.

По роду нашей службы мы с Сергеем знали о бывшем подполковнике Гиль-Родионове. Под его командой в районе Минск – Вилейка действовал так называемый «добровольческий корпус», сформированный, в основном, из числа бывших военнослужащих Красной Армии, попавших в плен летом сорок первого года. «Корпус» этот, как именовали его в гитлеровских листовках, находился в оперативном подчинении фашистского командования. Скорее всего, как посчитали все в штабе, радиограмма была провокацией. Но дело осложнялось тем, что автором ее был не сам Гиль-Родионов, а командир партизанской бригады «Железняк», один из молодых, энергичных и удачливых партизанских командиров, коммунист, действовавший именно в том самом районе, куда пришел Гиль-Родионов.

– Может, они нашего командира душат? – с тревогой спросил П. К. Пономаренко. – Или, может, убили его? А теперь с нами играют через своих радистов?

В тот же день из Москвы была отправлена ответная радиограмма. В ней командира партизанской бригады запрашивали о вещах абсолютно секретных и никому, кроме него, не известных. Если его нет в живых, никто не смог бы дать ответа, даже приблизительного. В радиограмме предлагалось назвать точную дату встречи в Москве и некоторые наиболее важные вопросы, поднимавшиеся на совещании. Ответ пришел незамедлительный и точный.

Значит, наш командир жив? И все же возможность провокации не исключалась. Надо было отправляться в тыл к этому странному подполковнику с замысловатой двойной фамилией.

– Кого пошлем? – спросил секретарь ЦК.

Сергей предложил свою кандидатуру.

– Вы слишком много знаете, – возразил П. К. Пономаренко. – И не уговаривайте! Попадете к ним в руки, они найдут способ докопаться до всего…

Начальник и подчиненный чуть не поссорились той ночью, когда Сергей пытался уговорить Пантелеймона Кондратьевича. И только когда Сергей припомнил, что шел работать в штаб на полгода, что отбирал себе бойцов, – хотел с последней группой уйти в тыл, что, как говорится, «стал ногой на горло собственной фронтовой песне», – тогда только начальник Центрального штаба согласился.

С этим же самолетом было решено отправить на длительное время в тыл врага представителей Белорусского партизанского штаба И. П. Ганенко, Р. Н. Мачульского и К. И. Доморада.

Линию фронта пересечь следовало затемно. До передовой «Дуглас» должны были сопровождать истребители, а потом им предстояло вернуться домой – не хватило бы горючего, чтобы эскортировать до места. Условленный посадочный знак – костры, выложенные «конвертом».

Сергей вооружился, что называется, до зубов: гранаты, трофейный автомат, на боку – маузер.

– Когда сядем, моторы не глушить! – сказал Сергей командиру корабля.

– Есть! – коротко ответил он.

Сергей и командир корабля понимали, каким трудным может оказаться их полет. Они летели, в сущности, безоружные (что может сделать автомат против пушки, если она замаскирована в кустах?), и никто из них не мог предположить, чем окончится этот ночной полет, связанный со смертельным риском.

Сергей посмотрел на пилота и заметил на руке у него кольцо. Улыбнулся даже: в пору его юности если кто и носил кольца, так разве что «бывшие» и нэпманы.

– В Англии купил, – поймав взгляд Сергея, пояснил пилот. – Там все женатые носят. А я – женат.

Кольцо, торжественный свадебный пир, хмельные крики: «Горько!» Ничего этого не было в жизни Сергея. И с Маринкой связывало его куда более важное и основательное, чем эти обязательные атрибуты супружества: общее дело, общая судьба. А теперь и общая беда – война.

…Три «ястребка» покачали крыльями – пожелали удачи, растаяли в предрассветном небе. До района, указанного в последней радиограмме, дошли благополучно. Вот открылся луг с четырьмя кострами, выложенными конвертом: все сходилось.

Пилот и Сергей переглянулись.

– Садимся, – кивнул Сергей.

…Колеса побежали по мокрой от росы траве.

– Моторы пусть работают – на малых, – повторил Сергей и приготовил автомат, прижав его к животу, чтобы – в случае опасности – сразу же пустить по фашистам очередь «веером».

К самолету бежало несколько десятков людей. Очередь из башенного пулемета прошила воздух. Бежавшие остановились.

– Командира бригады ко мне! – крикнул Сергей.

И вдруг услышал знакомые голоса:

– Товарищ Антонов!..

Его узнали. Узнал и он тех отчаянных ребят, бывших курсантов своих, которых учил в лесной школе премудростям диверсионного дела во время «Особого сбора».

– Глуши моторы! – отчаянно-весело приказал Сергей.

…Подполковника Гиль-Родионова допрашивали долго. Сколько самых невероятных, невозможных сюжетов ежечасно и ежедневно предлагала война, сколько необычайных поворотов в человеческих судьбах она открывала! Но такой исповеди, которую слушал Сергей и его друзья той ночью, никто, пожалуй, не мог себе представить.

…Кадровый военный, подполковник Гиль-Родионов встретил войну в должности начальника штаба 229-й стрелковой дивизии. В страшные июньские дни сорок первого, когда управление войсками Западного фронта было нарушено, когда на аэродромах горели самолеты, в невероятной «каше» где-то под Толочином подполковник был ранен.

Очнулся в гитлеровском лагере. Что пережил он в те месяцы, трудно передать: голод, мучения, издевательства. Прошел он путь сложный и совсем не прямой.

Уже в те тяжкие дни у него зародилась, – как он рассказывал, – мысль дать согласие на создание, – как того хотели фашисты, – националистической воинской части, с тем чтобы вывести с собой из лагеря как можно больше пленных, сформировать из них бригаду или дивизию, а затем, получив от фашистов вооружение, – перейти линию фронта и соединиться с частями Красной Армии. О своем «согласии служить рейху» Гиль-Родионов сообщил фашистскому командованию и получил согласие на формирование «1-й русской национальной бригады».

Геббельсовское ведомство могло торжествовать пропагандистскую победу и штамповать листовки: тысячи бывших военнослужащих Красной Армии повернули штыки против своих. Во главе «1-й русской национальной бригады» стал кадровый командир Красной Армии Гиль-Родионов.

Прибывшие из Москвы слушали, как обстоятельно, педантично, стараясь ничего не упустить, ничего не забыть, не выставить себя, – даже в мелочи, – в лучшем свете, докладывал Гиль-Родионов. Настоящий штабист, он сжато и точно объяснял все, что произошло с ним и его людьми.

Странные чувства испытывал Сергей в эти минуты. Война все разделила бескомпромиссно и жестко: СВОИ и ВРАГИ. Черное и белое, ложь и правда. И тот, кто повернул оружие против своих, заслуживает лишь одного: суровой и справедливой кары.

Но вот сидит человек в новенькой форме, сшитой в Берлине, военный, с особой кавалерийской выправкой, и без утайки рассказывает все, что с ним было…

– Почему решили перейти на нашу сторону? – спросил Сергей.

Гиль-Родионов, видимо, ждал этого, самого трудного вопроса.

– Нас должны были направить на фронт, воевать против своих.

– А партизаны – не свои?

Ничто не изменилось в лице Гиль-Родионова, ни один мускул не дрогнул на его лице. Он продолжал говорить:

– Незадолго до решения о переходе к партизанам на весь личный состав «бригады» было получено обмундирование и вооружение и в то же время мы получили «пополнение» за счет полевой жандармерии, фашистских офицеров, белоэмигрантов, значит, нам не доверяли. На нашей совести, – глухо заключил Гиль-Родионов, – около сотни партизан. Но я одних немцев положил несколько сот, идя на соединение с партизанами, тысячи штыков к вам привел. Три чемодана важных штабных документов, пленных.

Победы Советской Армии, всенародная партизанская борьба, монолитность нашего героического трудового тыла, пропагандистская работа подпольных партийных организаций заставили подполковника ускорить выполнение своего решения, круто – во второй уже раз – изменившего его судьбу.

Три чемодана с трофейными документами лежали в «Дугласе». Осторожно внесли раненых партизан. Ввели переданных Гиль-Родионовым пленных: среди них одутловатого, по-звериному глядящего бургомистра. Парашютными стропами накрепко привязали пленных к жестким лавкам транспортного самолета.

На обратном пути, уже в самолете, Сергей допрашивал бывшего полковника князя Святополк-Мирского – аристократа, перешедшего в услужение к вермахту. Князь, в частности, рассказывал Сергею об установках «фау», которые нацелены на Лондон и Манчестер. Позднее в ЦШПД эти данные поступили из другого источника. Наверное, ни Антонов, ни те, кто сидел тогда в самолете, не думали, что эти сведения личный шифровальщик Сталина будет излагать Уинстону Черчиллю в послании, начинающемся словами: «Лично и конфиденциально».

Потом Антонов подробно допросил ротмистра, русского офицера, примчавшегося в Европу из эмигрантской норы в Харбине. Ротмистр этот, «слуга царю и отечеству», предложил свои услуги гитлеровскому абверу.

Когда проходили линию фронта, самолет обстреляли. В темноте бургомистр сумел развязать тугие узлы парашютных строп. Медленно пополз к люку в хвосте «Дугласа». Сергей услышал возню в темноте, разглядел, как грузный пленник ползет к люку. Раздумывать было некогда. Рукояткой пистолета Сергей ударил предателя, оглушив его, и сразу, как в резком киномонтаже, он увидел ржаное поле, парашютистов, ощутил вес булыжника в своей руке, и вспомнилось ему, что было это двадцать второго июня, в первый день войны, когда фашисты трубили о своих победах, а сейчас он, Сергей Антонов, летит с огромного «советского острова», с партизанской земли в Москву, и пленные гитлеровцы с ужасом повторяют: «Рейх – капут»…

…Ранним утром, когда «Дуглас» приземлился во Внукове, бургомистра пришлось выносить из самолета – сам двигаться он не мог.

Эпилог истории Гиль-Родионова был дописан в обитом дубовыми панелями кремлевском кабинете Верховного Главнокомандующего.

…Сталин медленно раскрошил папироску, затем другую, ссыпал табак в трубку, внимательно выслушав доклад.

Сергей смотрел на Верховного. В эту минуту особенно ясным для него стал объем власти, сосредоточенной в руках этого невысокого человека, медленно прохаживавшегося вдоль занавешенного тяжелыми шторами окна, – объем власти и мера ответственности.

Сталин говорил глухо, медленно, тоном человека, привыкшего к диктовке, к точным, выверенным формулировкам.

– Гиля-Родионова представить к Красной Звезде. Семью – отыскать, вернуть в Москву. Выплатить по аттестату из расчета оклада начальника штаба дивизии за все эти месяцы. Присвоить воинское звание полковника Красной Армии.

Перешедшей к партизанам бригаде было присвоено наименование «1-я антифашистская партизанская бригада» и командиром ее был утвержден В. В. Гиль-Родионов.

…Когда соединение партизанского вожака Героя Советского Союза Владимира Лобанка отбивалось от эсэсовцев в мае 1944 года, полковник Гиль-Родионов прикрывал их отход. Он лежал в цепи автоматчиков, и очередь из «шмайссера» настигла его, когда бригада уже оторвалась от наседавших фашистов…

7

«Дуглас» медленно подкатил к полосатой будке диспетчера. Из самолета опустили на землю лесенку, к грузовому люку тотчас подъехала санитарная машина – она должна была принять раненых.

Поеживаясь от рассветного холодка, я пошел к самолету. Сергей поручил мне встретить вывезенного на Большую землю легендарного деда Талаша.

В люке самолета показался невысокий кряжистый старик. Он не торопясь спустился, крепко, по-крестьянски встал на землю и основательной, размеренной походкой направился ко мне – угадал, что это именно его ждут.

Дед Талаш… Знаменитый партизанский дед, известный всему белорусскому краю. До войны мне довелось прочитать повесть Якуба Коласа «Дрыгва» («Трясина»). В ней много страниц было посвящено этому своеобразному, самобытному человеку. Еще в гражданскую войну стал старый полещук из села Петриково героем, «краснознаменцем», и председатель ЦИКа Белоруссии Евгений Червяков собственноручно привинтил к гимнастерке деда боевой орден Красного Знамени.

Было ему уже в ту пору за шестьдесят, и хотя крепок еще и силен был старик, так и пошло по всей республике – дед Талаш да дед Талаш…

В сорок первом, когда уже отпраздновал он свое девяностолетие, докатилась война до Полесья, до его родного села. Докатилась не сразу – труден оказался для немцев путь через полесские пущи и болота.

Иные односельчане деда Талаша успели податься в леса, к партизанам, – старик был хвор, не смог скрыться, затаился в своем доме.

В Петрикове фашисты вывесили объявления, назначили цены за головы народных мстителей. Несколько человек за связь с партизанами расстреляли, а старого деда Талаша зверски избили.

В темную, беззвездную – хоть глаз выколи – ночь глухими охотничьими тропами ушел дед Талаш вместе с сыном в лес к партизанам.

У первого же командира дед потребовал автомат или, на худой конец, старую добрую трехлинейку. Но командиры рассудили по-другому, и оружием деда Талаша стала не винтовка, не граната и не мина – стало его оружием Слово: мужицкое, крестьянское, партизанское. Дед Талаш сделался агитатором, и не было в Полесье, да и по всей Белоруссии, деревни, где бы не знали о нем, где бы не шел разговор о речах его: простых, убедительных, с ядреным, соленым словцом – коли нужно. И пошли в отряды, «в семейные лагеря», в диверсионные и подпольные группы те, кто еще вчера рассчитывал схорониться, оглядеться, переждать трудное время…

Вот какой человек шел сейчас по траве Внуковского аэродрома.

Но и хлопот задал он нам с Сергеем немало. Поселили деда как почетного гостя в гостинице «Москва». Расхаживал он по коридорам гостиницы – к ужасу горничных и к удивлению иностранных корреспондентов – в «домовине»: длинной, до пят домотканой рубахе. Насилу мы уговорили старика надеть цивильный костюм.

Но зато оратор он оказался редкостный! И на автозавод ездил с ним Сергей, и на «Каучук», и на другие предприятия. Когда на трибуну выходил дед Талаш с орденом на красной розетке, с хитроватым крестьянским лицом, с сивой бородой и волосами, аккуратно зачесанными на косой пробор, – настоящий старик-лесовик, – зал неизменно взрывался овацией. Ведь вышел он из самой толщи крестьянской, народной. Каждый, кто слушал его, понимал: уж если такие старики не сдаются, воюют – да как еще воюют! – значит, несдобровать Гитлеру.

Иной раз дед Талаш склонен был и прибавить, приукрасить кое-что, но все прощалось ему: слишком хорошо представляли себе московские рабочие и работницы, что значит нелегкая лесная, партизанская доля…

Он был необыкновенно популярен в те годы; не обошли вниманием деда Талаша ни журналисты, ни художники, ни скульпторы. Правда, выходил он у них этаким богатырем, могучим, былинным дедом, и только в одном его портрете запечатлены были истинные черты деда Талаша. Это бюст Заира Азгура, выдающегося белорусского ваятеля. Установлен он в селе Петрикове, где похоронен дед Талаш, доживший до 102 лет.

* * *

…В обращении с пленными партизанами гитлеровские варвары руководствовались наставлением, утвержденным 1 декабря 1942 года начальником немецко-фашистского генерального штаба Йодлем. А в нем было прямо сказано:

«Пленные партизаны, если они только в виде исключения не подходят под § 11, то есть не соглашаются выступить против того отряда, в котором состояли, караются смертной казнью через повешение или расстреливаются… Каждый командир (карательного) отряда несет персональную ответственность за то, чтобы все пойманные в результате боя партизаны и гражданские лица (включая и женщин) были расстреляны или, лучше, повешены».

…Сергей пришел ко мне с этим приказом Йодля, сел на стул возле окна и долго, в тяжелой задумчивости, смотрел на затемненную Москву.

– Поверь моему слову, – тихо сказал он, – когда мы их разобьем, генералы Гитлера станут кричать, что они лишь «исполняли приказ»… Как это страшно – «лучше повешены»… «включая и женщин»…

Мы переглянулись: говорить нам не надо было ни слова – каждый понимал друг друга, потому что семьи наши оказались в тылу, а, зная Маринку Антонову и мою жену, ясно было, что подруги наши в стороне от партизанской борьбы не останутся…

Сергей вдруг улыбнулся, и эта мягкая внезапная улыбка сделала его лицо прежним, «довоенным» – открытым и добрым.

– Если б сейчас был мир, – тихо, с болью сказал он, – мой пацан и твои крохи ходили бы в садик, песни пели, хороводы играли… Слова бы первые разучивали: «па-па», «ма-ма».

– Наоборот, – ответил я, – «ма-ма» всегда сначала учат, мы с тобой на втором месте.

– Это потому, что у тебя девочки, а у меня сын, – убежденно сказал Сергей, – «па-па» обязательно будет первым его написанным словом…

– А помнишь нашу Александру Афанасьевну? – спросил я.

Сергей, не ответив, достал из кармана маленький листок бумаги.

– Прочти, – сказал он, – ее семена дали великолепные всходы…

Хочу привести этот документ – ярчайшую иллюстрацию тому, как в условиях оккупации комсомол Белоруссии продолжал свято следовать ленинской заповеди – учиться, учиться и еще раз учиться…

«Из письма секретаря ЦК ЛКСМБ К. Т. Мазурова первому секретарю ЦК ЛКСМБ М. В. Зимянину.

Тов. Зимянин!

Со школами дело началось. Работают 8 школ в Октябрьском районе. Еще, по моим соображениям, должно открыться столько же школ во всех других районах нашей зоны.

По секрету говоря, когда я предложил организовать школы, партийное руководство усомнилось в полезности этого дела. Я решил делать самостоятельно. Дал указание народу (моему), их поддержали в отрядах (командиры, комиссары). Население голосовало и руками и ногами. Трудности были не в этом. Трудности: помещения и все, что в них было, разбито; учебников, учебных пособий, бумаги, карандашей нет.

Как мы выходим из положения? Ищем так же, как ищем оружие. Комсомольцы отряда Николая Розова, например, ходили по этим вопросам «на операцию» в разные деревни и собрали 150 карандашей, несколько учебников, несколько десятков тетрадей.

В Октябрьском районе 14 ноября провели конференцию учителей. Присутствовал 21 чел.

15 ноября провели родительское собрание, а 16 ноября школы начали работу.

Количество обучающихся в школах: Карпиловская, (поселок) Октябрьский – 47 детей, Рудобельская – 10, Рудницкая – 20, Стародубровская – 26, Новодубровская – 52, Залесская – 28, Заволенская – 30, Затишская – 28. Всего – 241 чел…»

– Каково?! – торжествующе спросил меня Сергей. – Это совершенно поразительно! Гитлеровцы оккупируют Белоруссию, держат там карателей, СС, войска, жандармерию, а комсомол организует советские школы! Я, знаешь, когда прочитал это письмо, такую радость испытал, такое спокойствие за всех нас – наперекор всему, как в нашем первом классе: «Рабы не мы, мы не рабы!»