Текст книги "Повесть о моем друге"

Автор книги: Пётр Андреев

8

Как ни ждал Сергей этого часа, как ни готовился к нему, сколько ни думал бессонными ночами, сколько ни сдерживал себя, – все равно сердце забилось неровными, глухими толчками.

Тяжело груженный самолет, казалось, медлил, слишком уж долго катил по бетонной дорожке, разворачивался, подруливая к зданию аэродромных служб. Сергей поймал себя на том, что в мыслях зло торопил летчиков: «Скорее! Скорей! Что ж вы еле двигаетесь, братцы?!»

Уже девятый раз ночами приезжал Антонов во Внуково, встречал самолеты с Минщины, Могилевщины, из Брестской области. Только в последнем «Дугласе», взлетевшем под прикрытием тумана с партизанской поляны, находилась его жена с сыном.

И вот, наконец, распахнулась дверца, вынесли раненых. Сергей увидел незнакомую женщину в крестьянском платке. Он сперва не узнал ее, но вдруг сердце его забилось гулко. Он думал, что идет к ней не спеша, а на самом деле стремительно бежал к самолету.

Маринка хотела улыбнуться, что-то сказать, но не могла. Она обернулась к летчику, и тот подал ей малыша, завернутого в одеяло.

Сергей обнял, прижал жену к жестким ремням, перепоясавшим гимнастерку. С трудом узнавал он в заспанном усталом мальчонке своего сына.

Он не видел их долгих два года…

Трудно рассказать, что выпало на долю Маринки за те страшные годы, что она провела во вражеском тылу. Дома жить она не могла – ее, жену коммуниста, политработника Красной Армии, немедленно бросили бы в концлагерь вместе с сынишкой, а оттуда дорога одна – через печи крематория в небо.

Но революция воспитала особую общность людей, советских людей, для которых «один за всех и все за одного» – смысл жизни.

Маринку приютили незнакомые люди. Догадывались ли они, кто она? Конечно. Знали, что их ждет за укрывательство жены комиссара? Расстрел в лучшем случае, а так – повешение на площади.

Относились к ней как к родной, заставляли, когда выходила в город, мазать лицо сажей, одеваться в рванье. Красавица Маринка ходила, пуская слюни, изображая сумасшедшую, – таких гитлеровцы не трогали.

Дважды она чудом ушла от облавы, один раз попалась в лапы оккупантов, но так сыграла роль блаженной, что офицер брезгливо приказал солдатам:

– Вышвырните вон эту образину!

Партизанское подполье узнало, где скрывается Маринка, причем Сергей ни разу не просил об этом товарищей: его горе было горем многих командиров, солдат, комиссаров, и он – по обычной своей манере – не считал возможным просить что-либо для себя, если другие товарищи были в положении, подобном тому, в каком был он сам. Это тоже одна из его отличительных черт: всегда и всюду, во всех жизненных обстоятельствах быть на равных с товарищами по борьбе – только так и никак иначе.

* * *

Есть у Р. Гамзатова прекрасные стихи:

 
Чем тех жалеть, кого уж нет в живых,
Чем плакать соучастливо со мною,
Щадите лучше матерей своих,
От собственных невзгод, от бед чужих
Оберегайте их любой ценою.
         Я вас прошу – и нынче и всегда —
         Вы матерей своих жалейте милых.
         Не то, поверьте мне, вас ждет беда,
         Себя вы не простите до могилы…
Вы, приходящие ко мне сейчас,
Велик ли прок от ваших взглядов слезных.
Своих живых – я заклинаю вас —
Жалейте матерей, пока не поздно.
 

Мать!!! О матерях наших писалось много и в то же время мало. Мать, родившая тебя в муках, столько ночей бессонных провела, когда ты еще и ходить не научился и говорить свои первые слова не мог! Она умеет угадывать твою боль и радость, а ведь бессловесна эта твоя боль или радость, но матери дан великий дар чувствовать свое дитя, ей слова не нужны, ей сердце все подскажет. А как переживает материнское сердце, когда у тебя что-то не ладится! Ты остаешься для нее ребенком, даже когда становишься взрослым. У тебя уже своя семья, свои дети, а мать не перестает беспокоиться: «Как там сынок?»

Никто так прекрасно не писал о матери, как Максим Горький, но это роман о сыне-революционере и о матери-героине, понесшей красное знамя, вырванное царскими палачами из рук сына; давно это было, но к этому героическому прошлому и по сей день мы относимся с трепетным и благодарным почтением. А просто мать? Нас у мамы было двое; когда мне исполнилось семь лет, а сестре Гале – три, осенью 1919 года пришла в наш дом «похоронка»: на фронте погиб отец-красногвардеец. Ни я, ни моя сестра отца не помнили, но нам на всю жизнь запомнилось горе матери, слезы на запавших щеках, набухшие, красные веки и черное платье, которое дала матери ее сестра на три дня, пока «справляли» траур – по давнему христианскому обычаю.

Безотцовщина – что может быть горше этого страшного, увы, столь типичного для двух последних войн понятия?!

Горько и трудно было нам с Галей – отец-то и защитит, и скупо приласкает, да и ту надежную, добрую силу чувствуешь подле, которая так необходима ребенку, а мы ведь отца и не помнили.

Было трудно и горько нам с сестрой, но как же тяжко было бедной матери нашей!

Помню голодный, холодный, тифозный 1922 год. Мать делала все, что было в ее слабых силах, чтобы сохранить нас, не дать погибнуть медленной, тихой, отчаянной – от безвыходности – голодной смертью. Все, что можно было есть, все, что росло в лесах и на полях, мать собирала, сушила, молола; пекла лепешки, добавляя крохи ржаной муки, вымененной на оставшееся в доме барахлишко, и кормила нас, а сама, стараясь улыбаться, говорила, что сыта, хотя высохла вся – кожа да кости.

Чудом спасла нас мать – поклон ей и вечная добрая память…

…Шли годы. Я уже стал подмастерьем, а потом и мастеровым, а мать, как и все матери земли, по-прежнему считала меня ребенком. Для других-то мы уже взрослые, сильные, а для мамы: «сынку да дочушко – малые вы мои, родные вы мои».

Мама кончила четырехлетнюю церковноприходскую школу, но, выбиваясь из последних сил, делала все, чтобы дети ее были «образованные», повторяя то и дело: «Вы, детки мои, должны быть не хуже других, надо грамотными вырасти». Помню урок, который однажды преподала мне мать: находившись по городу, мы сели в трамвай; вагон был густо набит людьми, несколько остановок мы ехали стоя, зажатые со всех сторон, наконец, освободились два места, мать усадила меня, присела сама. На следующей остановке в трамвай вошел дряхлый старик. Мать чуть заметно подтолкнула меня: «Встань, сынку, уступи место дедушке». Я закапризничал – у самого ноги болят. Мама поднялась и заботливо усадила старика. Вскочил и я – красный от стыда. Мне тогда казалось, что на меня презрительно смотрят все, кто едет в трамвае.

Это был урок на всю жизнь: не только уважительного отношения к старшим, но и, если хотите, человеческой культуры. Можно ведь быть образованным, но, увы, при этом некультурным.

…Когда погиб отец, матери было тридцать. Через пять лет она вышла вторично замуж. Я в знак протеста «за измену памяти отца» сбежал из дома. Эгоизм детей бывает порой жесток, куда как страшнее эгоизма взрослых, но понимаем мы это позже, повзрослев, уже став отцами, а то и дедами, и краска стыда приливает к лицу, когда вспоминаешь то далекое и горькое время, – вернуть бы его, разве так бы поступил? Но, увы, вернуть можно все – время невозвратимо! Я беспризорничал, не зная, сколько слез пролила мать, сколько ранней седины в ее волосах появилось. Потом уже, повзрослев, устроившись с помощью Сергея учеником электромонтера, я примирился и с матерью, и с отчимом, Ефимом Павловичем Породеевым, но с ними тем не менее жить не стал.

…Едва минуло мне девятнадцать, как я женился, не спросив ни совета, ни разрешения матери. Только много лет спустя я понял, какую обиду я тогда причинил ей этим, – материнское-то сердце ранимо по-особому…

Помню, привел я к маме восемнадцатилетнюю супругу и брякнул:

– А вот моя жена, прошу знакомиться.

То ли из-за этого, то ли по какой другой причине, но мать сразу невзлюбила сноху; материнская ревность – особого рода… И надо же было так случиться, что в канун войны, после длительных приглашений, смирившись, наконец, с моею женой, мать приехала погостить в тот город, где я работал. Там и застала семью война. Я был в командировке, мои близкие не успели эвакуироваться – гитлеровцы тогда катили по нашей земле стальной, огнедышащей лавиной. Только в сорок третьем году я узнал, что семья смогла чудом уйти из оккупированного города в партизанское соединение, которым командовал мой старый, довоенный еще друг Сергей Иванович Сикорский. Он-то и отправил маму, жену и маленьких дочек через линию фронта. Натерпелись за страшные годы оккупации все, но больше всех, конечно, страдала мать – и за семью мою, и за меня, неизвестно где находящегося, и за мужа своего, и за моего сводного брата Леньку. А отчима Ефима Павловича Породеева партия с первых дней войны послала в леса, партизанить, он с собой взял и семнадцатилетнего Леньку.

В 1944 году, выходя из окружения, в кровавом бою с гитлеровцами погибли отчим и Леня. Я-то знал, где они погибли и при каких обстоятельствах, год спустя и на братскую могилу ездил, но матери ничего не говорил. И много, много лет ждала мама: вдруг вернутся? Все просила меня: «Ты бы узнал еще раз, может, их за границу угнали?» Все ждала мама моя, все надеялась…

Потеряв двух мужей и семнадцатилетнего сына, мать прожила тяжкую, увы, во многом типичную для тех лет жизнь и, умирая девяностолетней у меня на руках, повторяла тихо:

– Дай бог, сынок, тебе здоровья.

Хотя в бога не верила уже много десятилетий, а, может, только говорила так сыну – убежденному безбожнику: они ведь умеют щадить нас, мамы наши, мы вот только…

За гробом ее шло много людей, все, кто знал эту старую, мудрую женщину, седую, добрую, лучезарноглазую, ставшую к концу жизни маленькой, беззащитной, тихой.

Теперь, после смерти матери, часто по ночам, после дня труда, думаешь о том, как не раз без нужды обижал маму, и приходит в голову горькая поговорка: «Что имеем не храним, потерявши – плачем».

* * *

Обгоняя тыловые обозы, фронтовые госпитали, по Минскому шоссе мчалась небольшая колонна автомашин – шло победное наступление лета сорок четвертого.

…На разбомбленном шоссе болтало немилосердно. Сергей молча смотрел на пробегающие мимо перелески, сожженные поля, скелеты печей – печальные символы погибших деревень, на голубые придорожные озерца, изрытые, обезображенные шрамами окопов лесные опушки. Где-то впереди протяжно, с надрывом, ухали тяжелые орудия.

Секретарь ЦК КП(б)Б, не произнеся за всю дорогу ни единого слова, глядел на тяжело груженные ЗИСы тыловых служб, на подводы с госпитальным скарбом, на бесконечные цепочки женщин с детьми, которые брели по дорожным обочинам. Они шли домой – возвращались из лесов в родные села. И глядя на разоренные, сожженные дотла хаты, на возвращение беженцев, П. К. Пономаренко, наверное, как и Сергей, думал лишь об одном: сколько же надо положить труда здесь, на белорусской земле, чтобы вновь задымили печи, разнесся запах печеного хлеба и бульбы, чтобы жизнь вернулась сюда!..

Колонна обогнала медленно тянувшиеся обозы и вырвалась на простор шоссе. До Минска – так было выведено на самодельном транспаранте – оставалось около сорока километров.

Неожиданно шофер головной машины резко затормозил. Заскрипели тормоза других автомобилей. Метрах в шести от передней машины разорвалась мина. С надтреснутым свистом мины ложились все ближе и ближе. Справа от дороги, под прикрытием артиллерийского и минометного огня, шли цепью немецкие автоматчики – спешили перерезать шоссе.

Секретарь ЦК потребовал у адъютанта автомат. Но тут же он принял новое решение.

– На максимальной скорости – вперед! Проскочим…

Они не знали, что же произошло. Только спустя несколько часов стало известно, что в тылу, в глубине огромного минского «котла» несколько фашистских соединений предприняли отчаянную, самоубийственную попытку прорваться к белорусской столице и отбить Минск…

– Проскочим, – повторил Пономаренко.

Вслед за рванувшимся передовым «доджем» помчались другие машины. Снаряды и мины рвались на шоссе, осколками ранило автоматчиков из охраны, но фашистам так и не удалось перехватить штабную колонну.

Вскоре открылся окутанный дымом неделю уже непотухающих пожаров, израненный, только что освобожденный Минск.

Помню, перед нашими глазами стоял истерзанный, но не покоренный Минск тех дней. Дымящиеся груды битого камня и щебня, вывороченные внутренности зданий, воронки от авиабомб, тлеющие остовы домов. Взорвано все, что можно было взорвать злобным, огрызающимся врагом, отходящим под мощными ударами Советской Армии на запад, поближе к своему логову. Населения в городе осталось четверть того, что было до войны – остальные или убиты, или угнаны, или не успели еще прийти из лесов, дальних деревень. Единственное большое здание, которое не успели взорвать фашисты, это Дом правительства, правда, и под это здание было подложено около двадцати тонн взрывчатки, но нашлась добрая рука, которая в нескольких местах вовремя перерезала подводку.

(Через много лет мне доведется бродить с польскими друзьями по восстановленному народной властью до самых мельчайших подробностей варшавскому Старому Мясту. И когда я услышу от моих новых товарищей, как методично и неторопливо, квартал за кварталом, сжигали фашисты Варшаву, припомнится мне тот жаркий июльский день, запах гари над Минском, развалины вместо улиц, слезы на лицах Пономаренко и его помощников… Общая беда, общая борьба, общая судьба.)

…Неисчислимые бедствия и страдания принесли фашисты на землю Белоруссии, как и в другие оккупированные ими области нашей страны.

Мы всю ночь бродили с Сергеем по Минску; проходившие по городу партизаны пускали в небо оставшиеся ракеты, а кое-где и очередь из автомата. Вскоре опять начался бой за Минск, в него рвались фашистские войска, оказавшиеся в огромном мешке восточнее города. Немцы по радио получили приказ от своего командования – откуда-то из-под Барановичей – «прорывайтесь всеми силами в Минск – там наши». Но вместо «наших» их встретили партизанские отряды, подтянувшиеся из разных мест к городу для предстоящего парада, и штурмовая авиационная дивизия, которая накануне приземлилась на Минском аэродроме. Так немцам и не пришлось вновь побывать в этом городе, под Минском они понесли большие потери, а потом потянулись вереницы пленных, каждый из которых считал своим долгом произнести, увидев советского человека, – «Гитлер капут».

Казалось в те дни, потребуется сотня лет, чтобы восстановить тот Минск, который мы помнили до войны и который действительно в свое время строился многие столетия. Однако еще только начинала оживать с огромной помощью всех советских народов родная Белоруссия, а уже приехали из Москвы маститые архитекторы и начали составлять перспективный генеральный план восстановления и развития столицы на 25—30 лет. Еще зимой 1950 года в центре Минска среди развалин бегали зайцы, но на окраинах уже строились крупнейшие в стране тракторный, автомобильный и другие заводы, и просчитались проектировщики – они подсчитали, что к 1970 году будет в городе примерно 600 тыс. жителей, а получилось около миллиона.

По поручению ЦК Компартии Белоруссии мне пришлось быть сразу же после освобождения в родном городе. Каждый четвертый житель был убит гитлеровцами. Наш город было трудно узнать, до того все перепахала и измолотила война. Поручение организовать питание оставшихся в живых выполнить было не так уж трудно: несколько фронтовых походных кухонь и военные грузовики с продуктами справились с этой задачей – по железной дороге подвозить продовольствие было невозможно, потому что фашисты варварски уничтожили железнодорожный узел: все рельсы и шпалы были перебиты и взорваны.

Лишь на окраинах нашего города сохранились одинокие домики, а весь жилой фонд был уничтожен – одни молчаливые, трагические руины.

Огромную роль в восстановлении Белоруссии, как и других пострадавших от оккупации земель нашей Отчизны, сыграли советские воины.

Военный совет 1-го Белорусского фронта в 1944 году принял специальное постановление «О мерах помощи со стороны фронта восстановлению народного хозяйства Белоруссии». Этот документ – яркое свидетельство единения фронта и тыла, советских воинов и трудящихся освобожденных районов Белоруссии.

Весной 1944 года воины вспахали свыше 300 000 гектаров весеннего клина; командование выделило колхозам десятки тракторов и 500 тысяч тонн горючего. Правительству Белоруссии передали 300 племенных лошадей и 2 тысячи жеребят. Сейчас это кажется небольшим вкладом, но в те годы, когда на целый район оставалось несколько хромых лошадей, это было много. Выделено было оборудование для 15 больниц, построены детские сады на 2 тысячи детей, 400 бань, восстановлен ряд промышленных предприятий.

Каждая армия, каждая дивизия и полк считали для себя обязательным выявить, чем можно помочь освобожденным районам.

Вскоре после освобождения Минска от фашистов в нем побывала группа американцев. После осмотра журналисты заявили:

– Это мертвый город. Ему пришел конец. Нет такой силы, которая вернула бы ему жизнь.

Героическим трудом народа под руководством своей родной партии, с братской помощью всех республик Страны Советов, и, конечно, в первую очередь с помощью России, Белорусская ССР – равная среди равных – за короткий срок, всего за тридцать лет, встала из руин и пепла и по праву может гордиться и своей высокоразвитой промышленностью, и своим передовым сельским хозяйством, и своей наукой и культурой.

Чтобы представить себе величие трудового подвига белорусского народа в этот период, достаточно вспомнить, что за три десятилетия он поднял из руин и пепла 209 городов и районных центров, почти 9 тысяч деревень, вывел из землянок и подвалов около 3 миллионов человек, оставшихся без крова в результате немецко-фашистской оккупации.

Низкий поклон тебе, родная Белоруссия!

…Вскоре после освобождения на центральной площади Минска, едва расчищенной от завалов и битого кирпича, состоялся парад партизан Белоруссии.

Стоя на наспех сколоченной деревянной трибуне, Сергей до конца осознал размах того дела, к которому был причастен.

Шли бородатые седые старики и безусые юнцы в плохо подогнанных гимнастерках… Бойцы в домотканых свитках и трофейных кителях, в обмотках, сапогах, лаптях…

Партизаны с трофейными автоматами, со множеством гранат, по-хозяйски притороченных к поясным ремням…

Шли пешие, ехали на приземистых крестьянских лошадях.

Шли представители тех, кто воевал с гитлеровцами, – восемьдесят три отдельных отряда, сто пятьдесят семь партизанских бригад, – а всего более тысячи соединений. Триста семьдесят тысяч, как говорили старики командиры, «активных штыков», резерв партизан – чуть не полмиллиона людей, семьдесят тысяч подпольщиков.

…Шли бригады, носившие имена Ленина, Александра Невского, Пархоменко, Калинина, Сталина, Дзержинского, Свердлова, Щорса, Ворошилова, шли бойцы минских, могилевских, витебских, круглянских соединений и полков. Шли воины, написавшие на своих знаменах гордые слова: «Вперед», «За Советскую Белоруссию», «На разгром фашистов».

Так начиналась новая жизнь на обожженной, израненной, разоренной белорусской земле.

Выступая на торжественном заседании в Минске, посвященном 50-летию образования БССР и Компартии Белоруссии, Генеральный секретарь ЦК КПСС Л. И. Брежнев сказал замечательные слова:

«…Свыше миллиона белорусских патриотов вступили по зову партии в ряды действующей армии и с боями прошли весь тяжелый путь войны. Вместе с белорусами их землю отстаивали русские и украинцы, казахи и узбеки, грузины и армяне – все народы нашей страны, так же как вместе стояли они насмерть на подступах к Москве и Ленинграду, громили врага под Сталинградом и на Курской дуге, вместе брали Берлин.

Никогда не будут забыты беспримерный героизм прославленных белорусских партизан и подпольщиков, их великий вклад в разгром немецко-фашистских оккупантов… В их самоотверженной борьбе нашли свое яркое воплощение высокие политические и моральные качества советского народа. Это был не просто стихийный взрыв народного гнева, а настойчивая, упорная, хорошо организованная борьба народа социалистической страны, руководимого боевым авангардом – партией коммунистов.

…Мало где война оставила столь страшный, опустошительный след, как в Белоруссии. Четвертую часть своего населения потеряла республика. Фашистские варвары разрушили ее города, сожгли села и деревни.

Но народ Белоруссии был не одинок, с ним была вся дружная семья советских народов. Еще гремели на белорусской земле орудия, а уже в освобожденные районы республики с разных концов страны шли эшелоны с продовольствием, строительными материалами, оборудованием. Опираясь на братскую помощь всех советских республик, трудящиеся Белоруссии совершили великий трудовой подвиг, не меньший, чем подвиг в годы Великой Отечественной войны».

* * *

Белорусская операция – одна из выдающихся – занесена на скрижали Великой Отечественной войны. В этой битве приняли участие четыре наших фронта и огромная масса партизан. Из 97 дивизий и 13 гитлеровских бригад полностью было уничтожено 17 дивизий и 3 бригады. 50 дивизий потеряли от 60 до 70 процентов всего состава. Буржуазный историк Г. Теске и тот вынужден признать Белорусскую операцию «величайшим военным поражением в немецкой истории».

В книгах буржуазных историков искажается характер партизанского движения. В них умалчивается главное: партизанское движение являлось ярчайшим проявлением патриотизма советских людей, их активной поддержки своей народной власти, армии, родной партии коммунистов.

Буржуазные фальсификаторы истории партизанского движения Ч. Диксон и О. Гельбрун вынуждены тем не менее признать большой ошибкой Гитлера установление на оккупированной территории Советского Союза открыто кровавого режима. Они пишут, что Гитлер не сумел внести «разногласия между различными слоями в стане противника» и «слишком грубо обращался с населением». Партизанское движение, заявляют они, не было бы всеохватывающим и всенародным, если бы Гитлер не допустил этих ошибок.

Западногерманский историк и публицист В. Герлиц признает массовый характер партизанского движения. Он пишет (хотя и уменьшает цифры), что, например, в 1944 году в тылу немецко-фашистской группы армий «Центр» действовало 100—150 тысяч партизан. Однако он оправдывает зверства немецко-фашистских войск против партизан: «На войне как на войне».

Тем не менее никакие фальсификаторы не в силах замолчать правду о всенародном подвиге.

«Всего советские партизаны и подпольщики за время войны, – писал бывший начальник Центрального штаба партизанского движения П. К. Пономаренко, – нанесли врагу следующий урон: организовали 21 376 крушений поездов, подорвали 116 бронепоездов, вывели из строя 16 869 паровозов, 170 812 вагонов, взорвали 1978 железнодорожных мостов, подорвали, вывели из строя другими способами и растащили 600 тысяч железнодорожных рельсов, разгромили 253 железнодорожных узла и станции, взорвали и сожгли на автострадах, шоссейных и грунтовых дорогах 9644 моста, подорвали и захватили более 65 тысяч грузовых и легковых автомашин, уничтожили и вывели из строя 4538 танков и бронемашин, сбили и уничтожили на аэродромах более 1100 самолетов; взорвали и сожгли свыше 2900 складов и материально-технических баз противника; уничтожили более 2500 орудий разных калибров; вывели из строя около 13 тысяч км линии проволочной связи; сожгли несколько сот тысяч тонн жидкого топлива. Захваченные партизанами трофеи – стрелковое вооружение, боеприпасы, снаряжение, продовольствие и другое военно-техническое имущество не поддаются учету».

Поистине огромное значение имела «Рельсовая война» в 1943—1944 годах.

«Рельсовый удар» партизан во время белорусской операции Советской Армии в 1944 году коренным образом дезорганизовал транспортную систему противника. Только в ночь на 20 июня, накануне операции, белорусские партизаны взорвали сорок тысяч рельсов.

Советские полководцы и военачальники высоко оценивают действия белорусских партизан, их помощь Советской Армии.

Маршал Советского Союза Г. К. Жуков писал в своих воспоминаниях:

«За несколько дней до начала действий Красной Армии по освобождению Белоруссии партизанские отряды под руководством партийных органов республики и областей провели ряд крупных операций по разрушению железнодорожных и шоссейных магистралей и уничтожению мостов, что парализовало вражеский тыл в самый ответственный момент».

Маршал Советского Союза А. М. Василевский в своих мемуарах отмечает:

«С 5 по 8 июля 1944 года белорусские партизаны пустили под откос 60 вражеских эшелонов. Потери, нанесенные врагу белорусскими партизанами, огромны. На протяжении всей операции партизаны всячески помогали нашему командованию и войскам, непрерывно снабжая их достоверными и очень ценными сведениями о группировках противника, громили его штабы, нарушали связь, а иногда и непосредственно действовали в бою совместно с частями Красной Армии. По мере продвижения наших войск многие партизанские отряды вливались в ряды действующей армии».

Бывший член Военного совета 1-го Белорусского фронта генерал-лейтенант К. Ф. Телегин (тот самый генерал Телегин, который помогал Сергею организовать в 1942 году «Особый сбор») вспоминает, что к началу наступательной операции

«…со всеми партизанскими бригадами была установлена тесная связь через офицеров с радиостанциями, заброшено самолетами необходимое вооружение, боеприпасы, согласованы планы, по которым с 20 июня развернулась схватка с врагом в его тылу. Взрывались железнодорожные мосты, виадуки, рельсы, водонапорные башни, под откос летели воинские поезда, громились штабы частей, узлы связи, уничтожались мелкие гарнизоны, и многие тысячи гитлеровцев нашли свою смерть от рук народных мстителей. В борьбе за форсирование рек Случь, Ясельды, Шары, в штурме Пинска, Барановичей, Бреста и во многих других местах партизаны действовали совместно с частями фронта в тесном взаимодействии, проявляя огромное мужество, дерзость и воинскую зрелость, достойные преклонения, и их вклад в победу в Белоруссии огромен…».

Пятьдесят дивизий фашисты и их сателлиты вынуждены были отвести с фронта для борьбы против партизан, подпольных организаций и массового саботажа населения оккупированных территорий, а также на охрану важнейших объектов германской армии.

За время войны советские партизаны взяли в плен около сорока пяти тысяч фашистских солдат, в том числе пять генералов, сотни офицеров.

Бывший генерал вермахта Л. Рендулич признает в своих воспоминаниях:

«История войн не знает ни одного примера, когда партизанское движение играло бы такую большую роль, какую оно сыграло в последней мировой войне. По своим размерам оно представляет нечто совершенно новое в военном искусстве. По колоссальному воздействию, которое оно оказало на фронтовые войска и на проблемы снабжения, работы тыла и управления в оккупированных районах, оно стало частью понятия «тотальной войны». Партизанское движение, с годами усиливавшееся в России, в Польше, на Балканах, а также во Франции и Италии, повлияло на характер всей войны».

Действия партизанских отрядов и бригад становились все более слаженными и целенаправленными. Крепкая воинская дисциплина, высокое политико-моральное состояние были результатом огромной организаторской и воспитательной работы партийных организаций, политорганов и командиров. Партизан сорок третьего – сорок четвертого годов значительно отличался от партизана начала войны. Он познал радость победы. Он научился не только обороняться, но и наступать – смело, дерзко, решительно, результативно. Он захватывал деревни и города, восстанавливал там Советскую власть, советский порядок. Освобожденные и контролируемые партизанами территории к концу 1943 года составляли почти шестьдесят процентов общей площади Белоруссии.

В одном из своих выступлений тех лет наш Всесоюзный староста Михаил Иванович Калинин отмечал:

«Помощь партизан в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками огромна, и удары партизанских отрядов по фашистам приобретают все большее значение в стратегии войны. Тесно взаимодействуя с армией, партизаны тем самым не только усиливают свои удары по врагу, но и предпринимают все более широкие и тактически сложные операции».

Героическая народная эпопея Великой Отечественной войны дала еще одно замечательное подтверждение великой прозорливости В. И. Ленина, который говорил:

«Никогда не победят того народа, в котором рабочие и крестьяне в большинстве своем узнали, почувствовали и увидели, что они отстаивают свою, Советскую власть – власть трудящихся, что отстаивают то дело, победа которого им и их детям обеспечит возможность пользоваться всеми благами культуры, всеми созданиями человеческого труда».

…Сергей лишь несколько дней провел тогда в Минске. Его вновь направили на политработу в действующую армию, и пути наши разошлись; как говорится, «дан приказ ему на запад, мне – в другую сторону…»

Перед самым отъездом Сергей разыскал директора картинной галереи. Галереи не было, войска Красной Армии и партизаны только-только вошли в столицу Белоруссии, но одним из первых шагов советской, народной власти был шаг – в определенной мере – типический: в первую очередь восстанавливать школы, музеи, картинные галереи, театры, библиотеки.

Сергей достал из машины – своего походного, фронтового дома – какой-то странный предмет, обернутый, словно ребенок, байковым одеялом, аккуратно перехваченный ремнем. Прижав сверток к груди, Сергей вошел в комнату, где разместилось несколько отделов Минского облисполкома, спросил, где, за каким столом разместился отдел культуры, справился, здесь ли директор картинной галереи и, выяснив, что здесь, на месте, передал женщине (видимо, партизанке) сверток:

– Здесь картина Бялыницкого-Бирули. Первый вклад в новую экспозицию.

Женщина вздохнула, глаза ее повлажнели:

– Спасибо, товарищ полковник… Не рано ли только об экспозиции?

– В самое время, – убежденно ответил Сергей. – Говорю это как ваш бывший коллега – тоже был директором картинной галереи, – улыбнулся он.

…С академиком живописи Бялыницким-Бирулей, замечательным советским живописцем, тонко, по-своему чувствовавшим природу родной Белоруссии, Сергей подружился в Москве: как и все деятели искусства, старый живописец был в одном ряду с теми, кто сражался с гитлеровцами – одни винтовкой, другие пером, третьи кистью.

Сергей часто приходил в маленькую квартирку художника, доставал из кармана то банку консервов, то несколько кусков хлеба, то сахар, то картофель и, стараясь делать это незаметно, оставлял на столе – голодные то были времена.