Текст книги "Искусство рассуждать о странах, в которых вы не бывали"

Автор книги: Пьер Байяр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)

Глава IV
Предаваться любви

В этой главе читатель узнает, что совсем не обязательно ехать в Чикаго, чтобы предаться там любви со своей подругой

Итак, путешественник-домосед не должен ограничиваться смешением разных пространств и времен, которое нужно, чтобы уловить дух места, не привязанный ни к каким реальным географическим сущностям. От него требуется еще и способность помочь другим в преодолении не слишком прочной границы между реальностью и вымыслом – перенести их в Зазеркалье, рискуя попасть туда и самому, причем без собственного ведома.

Герой повести Нины Берберовой «Черная болезнь» Евгений Петрович, которому нужно собрать деньги для отъезда в Америку, решает отнести к ювелиру бриллиантовые серьги, которые до того были заложены в ломбард. Но оказывается, что один из двух камней поражен «черной болезнью», которая лишает его всякой ценности, и герой остается без денег, необходимых для поездки.

И тогда он принимает предложение незнакомки, которая явилась к нему в те дни: ее зовут Аля, и она работает танцовщицей.

Она предлагает переснять у него комнатку, где он живет, поскольку их рабочее время не совпадает, и они будут не слишком друг другу мешать: в результате она сможет сохранить жилье за собой и остаться в нем после того, как Евгений уедет в Америку.

Так и начинается странное совместное существование этих людей, которые по очереди живут в комнате и едва видят друг друга, из-за того что уходят на работу и приходят с нее в разное время. Тем не менее между ними начинает теплиться что-то, напоминающее романтические отношения, правда, эти отношения прерывает отъезд Евгения в Америку, ставший возможным благодаря деньгам, которые он получил от Али.

В Нью-Йорке[83]83
  МП++.


[Закрыть] Евгений нанимается секретарем к одному бизнесмену тиранического склада по имени Калягин, который развелся с женой и живет вдвоем с дочерью Людмилой. Евгений возвращает Але взятые у нее деньги, после чего решает скопить некоторую сумму, потому что хочет отправиться к своему приятелю Дружину, который ждет его в Чикаго[84]84
  МП+.


[Закрыть].

С Людмилой у него возникают не до конца понятные отношения: она хотела бы, чтобы он остался в Нью-Йорке и даже высказывает желание выйти за него замуж, но Евгений после долгих разговоров и прогулок в ее обществе все же решает осуществить свой первоначальный замысел и уехать в Чикаго.

* * *

В разговорах Евгения и Людмилы город Чикаго, куда герой собирается ехать, играет важнейшую роль – роль общих воображаемых краев, о которых вместе мечтают эти двое; причем края эти – определенно выдуманные, поскольку сам Евгений там никогда не был, и все, что он говорит, он узнал из писем с описаниями города, которые регулярно посылает ему Дружин:

Она никогда не была в Чикаго и представляла его себе смутно, и хотя я тоже никогда там не был, но я сказал ей, что Дружин в свое время кое-что писал мне об этом городе, и я мог бы рассказать ей[85]85
  Здесь и далее цит. по: Нина Берберова. Черная болезнь. М., Издательство имени Сабашниковых, 1994.


[Закрыть].

И действительно, в письмах оказалось достаточно сведений, чтобы Евгений мог подробно описывать город своей подруге и совершать вместе с нею воображаемые прогулки по улицам Чикаго:

Особенно это заметно в тех буйно-мрачных кварталах, которые тянутся от северного рукава реки к южному, проходят мимо нескольких вокзалов, обнимая с двух сторон Канал, и теряются между Гусиным Островом и верфями. В этих узких улицах, от крыш до мостовых, висят лестницы, наружные, пожарные, ломаными линиями видны они в воздухе, на фоне белого дневного или красного ночного неба. Эти лестницы наводят на мысль об изнанке жизни, домов, города, они напоминают колосники за сценой гигантского театра; иногда неподвижные фигуры, скрючившись и свесившись, спят на них, как черные мешки…

Людмила, удивившись точности этих описаний, благодаря которым Евгений смог уловить дух места, спрашивает, бывал ли он в Чикаго, и он отвечает, что не был там. Это не мешает ему подробнейшим образом рассказывать ей о местной реке, и этот рассказ настолько увлекает Людмилу, что четыре часа пролетают как одно мгновение, а герои, зачарованные этим путешествием, вообще не замечают хода времени.

Через неделю уже сама Людмила просит Евгения продолжить рассказ о Чикаго: ясно, что их общие «визиты» в этот город ей очень нравятся:

Там люди ходят по улицам днем и ночью, будто у них другого дела и нет. И лица у них двух родов: у одних вечная забота в глазах, а у других какая-то особенная сонливость и вялость. А улицы текут и текут, пока наконец не превращаются в какие-то щели, в два-три шага шириной, но и такие они имеют названия. Не какие-нибудь красивые звучные названия, но имеют.

А настоящие улицы там называются улица Бонапарта, Гете, Байрона, Данте, Моцарта и Цицерона. Но о них я ничего вам сказать не могу, я могу рассказать только о щелях, где имеются, между прочим, парикмахерские, где бродяг стригут даром – для практики, парикмахерские ученики на них свое искусство пробуют. Риск велик, что тебе на затылке «лестницу» устроят, но нищий сброд ужасно храбрая порода, и – панта рей! – все течет и отрастает, и через неделю ты опять человек. А кроме парикмахерских есть еще разные лавчонки, где можно заложить и пропить все, что только вообразить возможно. Однажды один человек заложил там свой деревянный протез и потом скакал из кабака в кабак на одной ноге.

Итак, Чикаго становится их общей фантастической областью, где встречаются между собой другие края и другие эпохи, – об этом свидетельствуют имена великих людей, собранные со всей планеты, – причем область эта описана достаточно нечетко, чтобы притягивать к себе грезы разных виртуальных путешественников, в том числе и Людмилы, которую Евгений хочет привлечь этим рассказом.

* * *

Хотя эти описания Чикаго, которые занимают в романе целые страницы, делаются с каждым разговором все более подробными, а может быть, как раз поэтому, у Людмилы в конце концов возникают сомнения в том, что выдуманный город, в который раз за разом увлекает ее Евгений, чтобы прогуливаться по нему вместе, существует на самом деле:

Мне кажется, – говорит она, то отпивая кофе из чашки, то разрезая грушу ножом и предлагая мне маленький кусок на вилке, – что никакого Чикаго нет. Подождите, дайте мне объяснить вам, есть какой-то странный, страшный огромный город, о котором вы знаете очень много, но который ни вы, ни я не увидим. А вместе с тем мы как будто уже и живем там оба.

Опасения Людмилы по поводу существования Чикаго, по крайней мере, того Чикаго, куда регулярно уводит ее Евгений и где он сам не был, оказываются не такими уж беспочвенными. Действительно, вскоре читатель узнаёт, что Дружин – тот самый друг, к которому Евгений собирался в Чикаго и от которого он узнал все об этом городе, – на самом деле существует лишь в воображении Евгения, и, следовательно, писем, которые вдохновили его на эти описания города грез, не было тоже:

Не знаю, кому написать раньше: Але или Людмиле Львовне? Аля просила написать про себя и про то, как я устроюсь, это, пожалуй, будет легче сделать. Людмила Львовна просила написать про Дружина, а это очень трудно. Она, наверное, догадалась, что никакого Дружина нет и не было, что я его выдумал, что я еду, сам не понимая куда; никуда и ни к кому.

Впрочем, то, что Дружина не существует, не мешает повествователю отправиться на его поиски: он убежден, что когда-нибудь благодаря самим этим поискам Дружин объявится, просто в данном случае воображаемая переписка должна была предшествовать встрече:

Я лучше буду вечерами ходить по улицам и искать Дружина, должен же он где-нибудь быть! Я столько воображал, что он есть, что я, может быть, его и найду в конце концов. Я его ясно вижу перед собой: он рыжеватый, у него серьезный и даже грустный глаз, белое пятно на лбу, густая грива. У нас есть что сказать друг другу, о чем поговорить.

Мы видим, что граница между реальностью и вымыслом исчезает, как будто общая воображаемая территория, которую Евгений создает вместе с Людмилой, должна послужить мостиком для выдуманного им персонажа, по которому он сможет проникнуть в наш мир и материализоваться в нем – двигаясь в направлении, противоположном тому, в каком обычно преодолевают этот мостик писатели и читатели, чтобы затеряться в текстах.

* * *

В конце повести, когда Евгений уезжает от Людмилы и попадает в Чикаго, мы узнаем, что ему трудно поселиться где-то насовсем из-за трагедии, которая с ним случилась, пока он еще был во Франции. В войну, в одну из ночей, когда он был с женщиной, которую страстно любил, начался обстрел и она умерла прямо у него в объятиях:

Ее шепот. Ее стоны. Ее крик. Еще один. И как раз в эту минуту здание над нами содрогнулось, от седьмого этажа до подвала. Взрыв оглушил меня. Седьмой и шестой этажи взлетели на воздух. Потом рухнули пятый и четвертый, а оставшиеся трясло так сильно, что потолок подвала над нашими головами стал трескаться, засыпая нас песком и штукатуркой. Глаза ее были закрыты, и я услышал последний стон наслаждения.

Потом потолок над нами просел. Стены еще держались. Вокруг стоял грохот. Мне в рот набились песок и вонючая пыль. […)

Они пришли с двумя одинаковыми носилками. Любовь моя. Моя жизнь. Мне даже не показали ее лицо[86]86
  Цит. в перев. с фр. Этот фрагмент, как и другие цитаты из «Черной болезни», П. Байяр дает по французскому переводу (N. Berberova. Le mal noir. / trad. du russe par L. Jurgenson. Actes Sud, 1986). В опубликованном русском тексте Н. Берберовой такого фрагмента нет. Во французском тексте он располагается после слов: «И мы вместе дрожали, как дрожал подвал и весь дом, пока он на нас не обвалился. Это была одна из самых счастливых и страшных наших ночей».


[Закрыть].

Изобретение фантастического города Чикаго – места вне географии и времени, которое бессмысленно сопоставлять с какими бы то ни было реальными областями, – позволило повествователю, который не в силах снова поселиться на одном месте, привыкнуть к перспективе, что когда-нибудь он все же сможет там обосноваться; одновременно он, чтобы немного успокоиться, выдумывает себе воображаемого друга, который, возможно, встретит его в этом городе – когда он приедет туда жить.

Кроме всего прочего, этот вымысел позволяет Евгению начать «отрабатывать» свою травму и наметить путь восстановления. В этом городе, построенном его воображением, он пытается отыскать, переживая заново тот трагический момент, не только некую область пространства, но и область в своей психике, исходную сцену, близкую к той, о которой говорил Фрейд, – когда остолбеневший ребенок в ужасе наблюдает за половым актом родителей. Болезненная встреча с запрятанным вглубь прошлым, которое вызвало страдания, видимо, оказывается для него такой трудной еще и потому, что в этом прошлом звучат отголоски той, другой сцены из детства.

Поэтому повествователю приходится, в качестве компенсации, выдумать для себя целый город, который должен будет восполнить пробелы и неудачи его жизни. Неслучайно этот идеальный Чикаго, где удовольствия бесплатны, а все споры улажены, устроен так, что символизирует разрешение всех конфликтов и гармоничные отношения между жителями:

Можно в парках гулять и природой любоваться, можно даром в городских садах духовой оркестр слушать, можно старую газету найти и прочесть ее от доски до доски, старые газеты интереснее новых. Можно сочинить романс и пропеть его где-нибудь на углу, и люди внимательно прослушают его до конца – так уж человек устроен, и можно на даровые курсы пойти, узнать, какие грибы ядовитые, а какие нет, и когда австралийские дикари календарем обзавелись.

А если еще уточнить, присмотревшись внимательно, можно заметить, что целые панорамы чикагской жизни построены на основе сцен, которые произвели впечатление на Евгения, подобно, например, важнейшей для него сцене в ломбарде, с которой начинается повесть. Например, брошенные предметы в новом городе становятся игрушками, и их могут прибрать к рукам дети, которым предоставлена полная свобода:

А вот в Чикаго есть дети, – начал я, смотря, как все дальше уходят от нас берега и темнеет воздух, – которые не грабят, не воруют, не нищенствуют и не развратничают, они только целыми днями и ночами играют в карты. […]

– Устроятся где-нибудь на пустыре, где дом сломали, на куче щебня, поставят кем-нибудь брошенный безногий диван или старый матрас принесут с богатой помойки, и режутся по четыре-пять суток сряду.

Пространство, которое Евгений описывает, называя его городом Чикаго, – это, конечно, воображаемое пространство, но оно является в первую очередь проекцией его собственных внутренних краев, то есть пространственной составляющей его бессознательного, со своими рельефами и недостатками, где сталкиваются противоположные силы, которые он старается примирить. И в этом пространстве происходит реконструкция, его области перестают таить в себе угрозу, наоборот, после того, как были переработаны, они излучают спокойствие:

И единственная их радость – выбрать, где сидеть. Хочешь – тут, хочешь – там. И выбрать, где спать: в ночлежках клетки в два этажа и, по-моему, все одинаковые, но они выбирают. Клетка запирается изнутри, они могут с внутренней стороны наложить крючок, понимаете, с внутренней, не с наружной! И еще они могут выбрать, что есть: бобы, горох, фасоль, кукуруза. Никто не навязывает им, у каждого – своя банка, не казенный рацион, а свободно выбранная, индивидуально съеденная, под зашитой наложенного крючка. Личная койка и личная банка.

Пустырь, где играют эти дети, как и клетка, которая закрывается и открывается по их собственной воле, позволяя взрослым остаться одним, описывают внутренние края, которые, безусловно, еще не в порядке, но восстанавливаются и могут поэтому привлечь воображение женщины, которой это описание адресовано и которая воспринимает его как приглашение разделить эти края, врачуя одновременно свои собственные раны.

* * *

И действительно, если повествователь начинает поиски и физической области, и психической, то причина здесь не только в том, что он заново пробуждает в себе запрятанную в прошлом травму, которая излечивается, но и в том, что сама манера его поведения в выдуманном городе открывает ему путь к другим людям и делает возможными сентиментальные отношения:

Я еще поживу и посмотрю, не выйдет ли что-нибудь из всего этого, ведь даже мертвые воскресают, почему бы и мне, живому, не воскреснуть? Только для этого надо что-то делать, надо принимать решения, двигаться, приспособляться, надо выдумывать города, и людей, и всякие истории, и свою собственную жизнь, чтобы участвовать хоть в чем-нибудь, чтобы шагать в ногу хоть с кем-нибудь, стараясь соответствовать изо всех сил, делая вид, что все в порядке. И надо торопиться, а не то превратишься в минерал, и не заметишь как.

Але я напишу непременно. Она могла бы спать у меня на плече, лежа в моих объятиях, а у Людмилы Львовны я бы спал на плече – это, конечно, каждому ясно. Я и ей напишу.

Соответственно этот выдуманный Чикаго, место индивидуальной проекции и психического восстановления, одновременно становится и территорией-посредником для любовного контакта, который здесь происходит не как взаимодействие тел, а через воображаемое путешествие, совершаемое вместе. Как и у Блеза Сандрара, рассказ о путешествии – способ увлечь другого за собой, в том числе, и в романтическом смысле. Потому что совместное выдумывание общей земли, которому предаются герои, – это метафора физических отношений, к которым они еще не готовы, потому что травмированы своим прошлым.

Подобно тому как в романе «Питер Иббетсон» персонажи, навсегда лишенные физической близости, из-за того что герой приговорен к пожизненному заключению, соединяются ночью в своих грезах, – так и Чикаго становится переходным пространством, которое позволяет Евгению и Людмиле встретиться и научиться жить вместе. Это пространство – переходное даже в двух смыслах, потому что оно и служит посредником между друзьями, и становится мостиком от травматичных сексуальных отношений к новым, которые должны когда-нибудь возникнуть.

Но этот вымышленный Чикаго служит не только для того, чтобы метафорически выразить любовные отношения между героями. Он нужен также, чтобы попробовать отыскать общую суть личности, и в этом качестве он действует как общие внутренние края. Героям, живущим в изгнании и не способным найти себе ни место для жизни, ни того, с кем жить, вымышленный город Чикаго дает возможность говорить с другим, меряя вместе с ним шагами совместно изобретенную территорию:

– Вы знаете, Евгений Петрович, – сказала она через некоторое время, – я совершенно меняюсь с вами. Никто бы меня сейчас не узнал. Это оттого, что вы меня нисколько не боитесь. Вы не можете себе представить, какое это счастье, когда человек тебя не боится.

Поиски общих внутренних краев символизирует в повести прогулка на пароходе. Как-то вечером Людмила предлагает Евгению поехать на самый край города, к морю, и там сесть на пароход, идущий на остров. Они садятся на пароход, но не уверены до конца в том, куда он идет, и оказываются как бы затеряны в пространстве:

Три парохода стояли, готовые к отплытию, и на один из них мы взошли, и сейчас же у обоих нас возникло то беззаботное чувство, какое бывает, когда уплываешь, собственно, не зная куда, и когда вернешься – тоже неизвестно, чувство такое редкое, которому почти никогда не имеешь права поддаться.

– Может быть, все-таки спросить, куда мы плывем? – сказал я, когда мы сели в соломенные кресла и пароход, протрубив и пустив черный дым, начал отходить от берега.

– Все равно. Теперь уже поздно.

Так и получается, что герои совершают за один раз двойное путешествие: реальную поездку вокруг острова Манхэттен и виртуальное путешествие в общие внутренние края, устроенные как психическая область, куда они могут войти вместе, чтобы лучше узнать и самого себя, и другого.

Эти общие внутренние края не основаны на сущностях реального мира, которые могли бы стать референтами для описания, – они держатся на нестабильных элементах той туманной топонимики, которой распоряжается литература. И прогулка на пароходе в неизвестность символизирует странствия персонажей по атопическому пространству, созданному их общими грезами, чтобы вместе попробовать излечиться от страданий.

* * *

Как же можно построить для одного или нескольких читателей общие внутренние края? Изобретая эти края, повествователь из «Черной болезни» смог говорить о себе самом с женщиной, которую он любит, оставляя в своем рассказе место и для нее. Весь эффект такого выдумывания пространства для путешествия – в том, что оно получается одновременно и глубоко личным, и открытым для Другого. И поэтому территория, о которой идет речь, – прежде всего, факт языка: для нее не нашлось бы места ни на одной географической карте.

Изобретение фиктивного города Чикаго, который нельзя локализовать ни в пространстве, ни во времени, – это типичный прием, который использует литература в своих контактах с миром: она подменяет реальные референты элементами без конкретной привязки к пространству; и следует процедуре, которой было бы уместно дать противоречивое название единственное во множественном.

Такое описание Чикаго, бесспорно, единственно, поскольку оно делается человеком, который никогда там не был. Отдельные уголки города, сведения о которых получены повествователем из разных источников, здесь связываются с личными воспоминаниями, а из этих связей рождается крайне субъективное изображение Чикаго, которое, прежде всего, является проекцией внутренних краев.

Но героиня до такой степени чувствует себя как дома в этом индивидуальном описании выдуманного места, что может совершать там воображаемые прогулки в компании своего спутника. Значит, пространство, которое изобретает повествователь, обладает таким свойством, что его индивидуальный характер не мешает ему гостеприимно принять и фантазии другого, не задевая его чувств, и придумывать общие грезы уже вместе.

Эта форма должна обладать достаточной степенью точности и подробности, чтобы на ней можно было построить фантазии, но в то же время и достаточной степенью открытости для чужого воображения, чтобы Другой мог найти в этой территории что-то и от своего внутреннего пространства и начать его «обживать». Сказать, что литературный текст реализует прием единственного во множественном – то же самое, что констатировать, что писатель, говоря о мире, исходит из самых личных своих ощущений, но только подыскивая языковые формы, которые могут относиться и к другим, потому что выражают через его индивидуальное какую-то часть общечеловеческого опыта.

И поэтому то, что делает Евгений, можно истолковать как символ литературной деятельности: искать путь к другим, но путь, проходящий через самые интимные аспекты собственной личности. Ведь только найдя путь к себе самому, можно отправить в путешествие по этому же маршруту Другого и организовать встречу двух внутренних краев. Такую встречу в общих внутренних краях, где бессознательное автора вступает в диалог с бессознательным Другого, чтобы вместе выстроить символическое коллективное пространство, позволяющее каждому попробовать, как в зрелых любовных отношениях, восстановить свою собственную личность.

* * *

Итак, подобно тому как Марко Поло обращался сперва к своей возлюбленной, а потом – ко всем читателям мира, только говоря с Другим о себе, а не о каких-то реальных краях, автор сможет проще всего и узнать их, и помочь открыть их другим. Так же именно к краткому осмотру географических сущностей приступит для начала хороший путешественник, – зная, что в каждом таком месте есть частичка его самого и она может открыть ему путь к другим, если у него хватит мудрости не делать остановок на этом пути.

А выдумывание подходящего места для каждого такого рассказа или литературного текста окажется тем удачнее, чем искреннее субъект будет говорить о себе. Именно самого себя следует слушать в первую очередь. Именно к литературному описанию и воссозданию себя надо прибегать, если хочешь завлечь других, непохожих людей посредством общечеловеческого опыта в свои внутренние края.