Текст книги "Искусство рассуждать о странах, в которых вы не бывали"
Автор книги: Пьер Байяр
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц)
Такое нагромождение списанных у кого-то или просто выдуманных подробностей может само по себе показаться нецелесообразным. Но его можно объяснить тем, что Блэр руководствуется иной логикой, чем его собратья, и для него настолько важно вызвать у своего читателя определенные эмоции, что он готов даже, если это покажется необходимым, разместить под окнами одного из своих персонажей табачные поля, независимо от того, сочетается ли это с географическими фактами.
* * *
Если абстрагироваться от морально-этической оценки таких журналистских подтасовок, история Джейсона Блэра на самом деле подводит нас к одному философскому вопросу, уже просматривавшемуся в наших предыдущих примерах, – а именно к вопросу о том, что же на самом деле значит «быть в каком-то месте».
И весь опыт, накопленный литературой, говорит о том, что и так известно адептам самых разных религий: физическое присутствие – лишь один из видов присутствия в каком-то месте, и не обязательно самый ощутимый. Именно в этом вопросе, независимо от того, поставлен ли он уже на теоретическом уровне, путешественники-домоседы дают решительный бой включенному наблюдению и всем его последствиям.
На многочисленных сценах как личной, так и коллективной жизни проявляется, что физическое присутствие физическому присутствию рознь. Оно, во-первых, ничего не гарантирует. Я с легкостью могу физически присутствовать, например, при разговоре, как студент присутствует на лекции, которую он не слушает, а на самом деле находиться где-то еще, в какой-то совершенно иной сцене, а из этой по собственному решению устраниться или даже быть изгнанным.
И наоборот, существуют разные формы присутствия в жизни другого человека и в мире, которые вовсе не предполагают, что нужно быть рядом физически. В любви и в религиозных практиках, но, кроме того, – и в научных исследованиях, и в творчестве, и в анналах истории можно найти множество примеров присутствия одного человека в жизни другого или участия в каком-то событии, вовсе не требующих физического присутствия.
В области человеческой психики, как ее реконструирует психоанализ, собственно физическое присутствие не имеет определяющего значения в картине психической реальности. Отсутствующие, так же как и мертвые, могут не только играть в нашей жизни существенную роль, но и казаться нам куда более близкими, чем живые, именно потому, что они и правда присутствуют рядом с нами.
Естественно, работу журналиста оценивают, исходя из менее сложных материй, и трудно осуждать коллег Джейсона Блэра за то, что они указали ему на дверь. Тем не менее яркость его статей заставляет задуматься о самом смысле понятия «присутствие», и от этих вопросов не так просто отмахнуться.
* * *
Получается, что, раз за разом прибегая к методам путешественника-домоседа, Джейсон Блэр, конечно, нарушает элементарные законы журналистики, но в то же время он поступает в точности так, как положено настоящему писателю.
Заметим, что вопрос о том, перемещался ли сам Блэр физически в город Лос-Фреснос или нет, который так мучил его коллег, кажется малозначительным радом с другим, тоже важным вопросом, который интересовал бы любого писателя: насколько его рассказ об этом визите позволил читателям газеты почувствовать страдания, которые переживают семьи солдат, отправленных в Ирак?
Потому что вообще-то настоящий смысл работы Блэра был именно в том, чтобы понять и описать их переживания, и это никак не связано с тем, побывал ли он лично в том месте, где эти семьи живут. Речь здесь идет именно о факте присутствия, приобщенности, которые не имеют ничего общего с перемещениями в пространстве, хотя понятно, что в некоторых случаях такое перемещение помогает понять страдания людей, о которых пишешь.
В журналистике и в литературе, получается, работают две разные правды, одна из которых строго референциальна (то есть тесно связана с тем, к чему отсылает), а другая – совершенно нет.
Правда журналистики, во имя которой осудили Джейсона Блэра, задается целью напрямую соотнести язык с отражаемым миром и потому требует точных описаний. В рамках этой правды недопустимо посадить табак под окнами Грегори Линча, как это делает Джейсон Блэр.
А литературная правда ставит себе совсем другие задачи, и воображаемые края, к которым она дает нам доступ, не требуют от тех, кто о них рассказывает, переноситься туда на самом деле. Литературная правда нуждается не столько в буквальной верности реальному, сколько стремится передать определенный душевный опыт: сперва найти способ пережить его самому, а потом, что тоже совсем не просто, разделить его с читателем.
* * *
Вот по этой причине, как мне кажется, Джейсону Блэру следовало бы многое простить, несмотря на то что профессия журналиста, может быть, и не лучшим образом соответствовала проявлению его талантов.
Его действия, которые и в самом деле в рамках определенной логики выглядят неприемлемыми, становятся понятными, если соотнести их с другой системой ценностей, которая зовется литературой. А принятое им решение – перестать ездить в те места, которым посвящены его репортажи, – может быть оправдано, как и аналогичный выбор других писателей-домоседов, желанием сохранить необходимую дистанцию от тех мест и людей, глубинную суть которых он планировал описать.
Глава III
В спорте
В этой главе мы зададимся вопросом: если бы после Марафонской битвы Филиппиду представилась возможность воспользоваться общественным транспортом, стал бы он это делать?
Спорт, как и антропология с журналистикой, – очень подходящая ниша для того, кто хочет описать места, где на самом деле не был. Некоторые виды спорта, правда, практикуются в закрытых помещениях, и к ним это прямого отношения не имеет, но есть немало и других рискованных видов, вроде альпинизма, парусного спорта или автогонок, полетов на спортивных самолетах или охоты в отдаленных уголках планеты[44]44
Примером может служить Тартарен из Тараскона, герой романа Альфонса Доде.
[Закрыть], и эти занятия временами заставляют своих приверженцев задаться вопросом, стоит ли ввязываться в такие опасные и утомительные предприятия, если можно, не растрачивая сил попусту, заняться непосредственно описанием.
Поэтому у них есть все резоны оттачивать умения, чтобы виртуозно описывать те спортивные качества, которые они решили не развивать в самих себе, и создавать на эту тему убедительный текст, включающий описания мест, где они побывали, совершая свои подвиги, – чтобы тот из читателей, кто хоть на мгновение заподозрит, что они слегка сократили свой маршрут или вовсе остались дома, немедленно оставил свои сомнения.
* * *
В 1980 году имя Рози Руис, молодой американки кубинского происхождения, стало известно многим любителям легкой атлетики, причем в связи с двумя событиями сразу. Первое ее достижение в том, что она первой пересекла финишную прямую знаменитого Бостонского[45]45
МП+.
[Закрыть] марафона, который давно стал значительным событием для любителей спорта. Это один из старейших и самых известных в мире марафонских забегов, который проводится обычно в третий понедельник апреля. Участие в этом марафоне может принять не любой желающий, а только те бегуны, кто уже показал хорошее время в другом официальном марафоне, поэтому общий высокий уровень участников и соревнования в целом гарантирован.
Еще и сегодня несложно найти снимки, оставшиеся с того исторического забега и триумфального финиша Рози Руис. Мы видим на них, как молодая женщина в желтой майке с номером W50 неуверенной рысью добегает последние метры перед финишем, а потом буквально падает на руки зрителей, которые уносят ее, еле живую, за финишную черту. Там ей помогают двое полицейских, они поддерживают ее под руки, поскольку она еще не пришла в себя.
Потом мы видим, как Рози Руис отвечает на вопросы журналистов. Голову ее венчает лавровый венок, который до 1986 года был единственной наградой победителям этого марафона, а в руке она держит серебряный кубок; Рози Руис явно вне себя от счастья, она еще не успела отдышаться, поэтому отвечает на вопросы коротко. На вопрос о том, кто готовил ее к соревнованиям, она отвечала, что тренируется сама и никакого другого тренера или наставника у нее нет.
При этом результат Рози Руис выглядел сенсационно: она пробежала марафонскую дистанцию за 2 часа 31 минуту и 52 секунды, что составляет лучшее время среди женщин за годы проведения Бостонского марафона и третье время среди женщин за всю историю марафонского движения. Это достижение тут же обеспечило спортсменке грандиозную известность, и надо сказать, слава ее не померкла до сих пор.
* * *
Однако известна Рози Руис вовсе не потому, что показала в том забеге выдающийся результат. Она попала в анналы как спортсменка, очень быстро лишенная титула чемпионки: ее обвинили в том, что она не пробежала весь маршрут полностью.
Одна из странностей, обративших на себя внимание организаторов марафона, – невероятное, по сравнению с ее предыдущими результатами, время, за которое Рози одолела дистанцию. Другим более существенным поводом для сомнений стало то, что молодая женщина слишком быстро пришла в себя после пересечения финишной черты; такую потрясающую физическую форму она объяснила лишь тем, что проснулась утром буквально переполненная энергией.
Еще более значимым было то, что волонтеры, дежурившие в разных точках дистанции, не помнили, чтобы мимо них пробегала эта женщина, и задавались вопросом, каким таинственным и неизвестным путем она умудрилась преодолеть в рекордное время дистанцию, отделяющую старт от финиша.
Скандал достиг еще большего размаха, когда организаторы соревнований заинтересовались предыдущим марафоном, в котором Рози Руис принимала участие незадолго до того, – в Нью-Йорке, где, собственно, она и прошла отбор для Бостонского забега. Как выяснилось, причем наверняка, потому что это подтвердили свидетели, в Нью-Йорке она проехала часть пути на метро.
Из-за обвинения в мошенничестве Рози Руис дисквалифицировали, и первое место в Бостонском марафоне было отдано Жаклин Гаро, которая пришла второй. Но Рози так и не признала обмана и продолжала настойчиво утверждать, вопреки очевидному, что первое место в том легендарном марафоне по праву принадлежит ей.
* * *
Мне тоже трудно согласиться с теми резонами, которые заставили судей марафона лишить Рози Руис чемпионского титула. Человеку, который не очень вдохновляется спортом и не приходит в восторг от мысли, что можно посвятить значительную часть жизни попыткам преодолеть какую-то дистанцию за минимальное время, вина этой женщины не так уж очевидна.
Прежде всего, мне не кажется, что ее поступок говорит о неуважении к духу марафона, ведь, если обратиться к истории, станет ясно, что задача марафонца – найти самый эффективный способ за короткое время переместиться из одной точки в другую. Когда Филиппид бежал из Марафона в Афины, чтобы сообщить Ареопагу о победе над персами, он добирался тем единственным способом, который был в то время доступен, но очевидно, он предпочел бы более быстрый, если бы у него был выбор.
Что же касается логики чисто спортивной, хоть я и не уверен, что в правилах марафона есть пункт о запрете на пользование общественным транспортом, было бы очень наивно думать, что случай Рози Руис – единственный. Стало известно и о других похожих историях – можно предположить, что на самом деле количество таких нарушений довольно велико[46]46
Например, широко известен пример мошенничества на «Тур де Франс» 1906 г., когда четверо гонщиков были дисквалифицированы за то, что проехали этап Нанси Дижон на поезде.
[Закрыть]. Достаточно критически просмотреть обширный список литературы, посвященной отважным вылазкам в труднодоступные места, чтобы догадаться, что некоторая часть этих текстов наверняка, подобно сочинениям Марко Поло или Шатобриана, писалась в уютном уголке у камина, и оценивать тут стоит не спортивные достижения авторов, а их литературные таланты.
Самое же странное в этой истории то, что Рози Руис упрекали прежде всего в отсутствии воображения. В перечне обвинений, которые выдвинули против нее организаторы марафона, фигурировала ее неспособность точно описать определенные этапы дистанции – например, Уэллсли Колледж, учебное заведение для девушек, студентки которого, по традиции, приветствуют участников марафона, бурно проявляя свою радость. Но как минимум нелогично считать доводом против Рози Руис ее неспособность описать дистанцию – это означает на самом деле, что недовольство судей вызвал ее отказ приобщиться к той особой разновидности художественного вымысла, которая является важной составляющей творческого процесса, но неприемлема в рамках спортивной логики и которую мы назвали литературной правдой.
Впрочем, этот упрек легко и опровергнуть, ведь понятно, что, если бы Рози Руис действительно собиралась обмануть судей, она нашла бы время заранее узнать, где проходит и как выглядит дистанция.
* * *
Что же касается меня, то я вот, наоборот, если только кто-нибудь попросит, с удовольствием опишу дистанцию Бостонского марафона, в котором я и сам несколько лет назад принимал участие. Я отлично помню, например, старт в небольшом городке Хопкинтон, дорогу, которая полого пошла под уклон в направлении Эшленда, потом дистанция проходила мимо башни с часами, потом – мимо железнодорожного депо Фрамингема, а еще позже мы увидели по левую руку озеро Кочитуэт и, приближаясь к двадцати километровой отметке, стали различать, как ветер приносит издали радостные крики студенток из Уэллсли.
И действительно, невозможно забыть этот внушительный университетский кампус, затерянный среди деревьев, в которых резвились белки, а перед ним. группками по несколько человек, стояли студентки и радостно махали плакатами с ободряющими надписями, вроде: «Я люблю тебя!» или даже «Возьми меня в жены!». Могу в подробностях описать юную белокурую девушку в синем костюме, с красным шейным платочком, которая пробежала бок о бок со мной чуть ли не сотню метров, освежая мне лицо водой из бутылки.
И еще я помню: после того как мы миновали парк кенгуру, холмы на трассе перед Ньютоном, особенно тот, который было сложнее всего одолеть, – Хартбрейк-Хилл, а потом мы бежали мимо знаменитого Бостонского колледжа с готической башней, увенчанной четырьмя остроконечными пинаклями, которая всем парижским участникам напомнила башню Сен-Жак.
И наконец, помню, как после этого заключительного подъема дорога полого уходит вниз, к Бостону, сразу за речкой Чарльз, и помню, что я и мои спутники, хоть и были абсолютно вымотаны, все равно радовались при виде зрителей, которых становилось все больше с приближением к финишу, а там нами занялась целая армия волонтеров – нас накормили и помогли прийти в себя.
* * *
Это не очевидно, но у обмана, совершенного Рози Руис, если считать его доказанным, найдется сразу несколько общих черт с тем фантастическим фильтром, через который Марко Поло пропускает Китай, описывая его для своей возлюбленной, или с тем, как Маргарет Мид и ее юные жизнерадостные собеседницы заново воссоздают архипелаг Самоа.
Первая общая черта в том, что на этот раз, хотя здесь речь идет уже о городе, мы имеем дело с воображаемыми краями. На первый взгляд они кажутся полной противоположностью Китаю или островам Самоа, потому что множеству конкретных деталей здесь противопоставлен абстрактный образ местности, сведенный к ленточке, натянутой над финишем марафона. Но эти случаи роднит то, что в каждом из них происходит переписывание пространства или, если угодно, его реконфигурация, которая позволяет герою найти для себя новое место, дающее больше простора его фантазии.
Эти вымышленные края, придуманные Рози Руис, в которых она, подобно Питеру Пэну, может не подчиняться законам природы и добиваться невероятных успехов в спорте, списаны с детских фантазий, в страну которых она ненадолго и возвращается. Это края, где все возможно, где нет никаких пределов и ограничений, где мечты могут быстро стать реальностью и где возможно, например, мгновенно и без труда пересечь из конца в конец большой город, превратившийся в воображаемое пространство.
Именно к этому опыту инфантильного всесилия и возвращается Рози Руис в своем воображаемом мире, главное в котором – тот самый момент, когда она торжественно пересекает финишную черту под приветственные крики зрителей, испытывая восторг, уходящий корнями, как можно предположить, в какие-то очень давние переживания из ее прошлого. В этом фантастическом пространстве, выстроенном подобно сну, где принцип удовольствия берет верх над принципом реальности, между желанием и его выполнением не существует ни дистанции, ни времени.
Ведь цель этого переписывания в обоих случаях одинакова: вознести на пьедестал совершенно счастливого героя. Амурные сцены с китаянками, о которых грезил Марко Поло, или многочисленные любовные свидания, которые, как представляла себе Маргарет Мид, происходя! чуть ли не по всей территории архипелага Самоа, трансформируются в обобщенный тип примитивной сцены и отражаются в концентрированном виде в этом уникальном моменте самолюбования, степень которого приумножается в зеркале средств массовой информации, – это момент абсолютного нарциссического счастья.
* * *
Пример Рози Руис показывает также, что трудно понять взаимосвязь воображаемых краев с реальными без добавления третьего понятия, соответствующего бессознательной жизни субъекта, – внутренних краев. Фрейд некоторое время использовал это выражение, которое впоследствии не прижилось в терминологии психоанализа, чтобы определить вытесненную часть личности. «…Вытесненное для Я – это чужая страна, внутренняя заграница, так же как реальность – разрешите такое необычное выражение – заграница внешняя», – пишет он в «Продолжении лекций по введению в психоанализ»[47]47
Цит. по: З. Фрейд. Введение в психоанализ. Перев. Г.В. Барышниковой: лит. ред. Е.Е. Соколовой и Т.В. Родионовой. М., 1989.
[Закрыть].
Также он прибегает к образу внутренних краев и к другим родственным образам, таким, как, например, «царство» или «область»[48]48
«Сверх-Я, Я и Оно – вот три царства, сферы, области, на которые мы разложим психический аппарат личности, взаимодействиями которых мы займемся в дальнейшем». (Там же.)
[Закрыть], – в своем исследовании фигур, позволяющих описать бессознательную реальность, и слов, которые могли бы точнее всего дать ее зримое и мыслимое представление. Это образ, который вписывается в ряд высказываний, при помощи которых Фрейд представлял внутреннее устройство психики набором пространственных форм.
Если понятие внутренних краев оказывается удачным, то это потому, что оно передает тот факт, что внутреннее устройство психики, безусловно, имеет характер топики, в том виде, как ее понимал Фрейд, а потом подхватил Лакан со своей идеей топологии, но оно также может мыслиться и в терминах географии, с собственным рельефом, возвышенностями, глубинами и даже своими обитателями, роль которых играют те части нас самих, которые, кажется, ведут независимый образ жизни и временами готовы, оставив нас, начать автономное существование[49]49
В дальнейшем тексте «Продолжения лекций по введению в психоанализ» Фрейд выстраивает развернутую аллегорию вокруг понятия внутренних краев и разных областей этих краев: «Представьте себе страну с разнообразным рельефом – холмами, равниной и цепями озер, со смешанным населением, – в ней живут немцы, мадьяры и словаки, которые занимаются различной деятельностью. И вот распределение могло бы быть таким: на холмах живут немцы, они скотоводы, на равнине – мадьяры, которые выращивают хлеб и виноград, на озерах – словаки, они ловят рыбу и плетут тростник. Если бы это распределение было безукоризненным и четким, то Вильсон мог бы ему порадоваться, это было бы также удобно для сообщения на уроке географии. Однако очевидно, что, путешествуя по этой стране, вы найдете здесь меньше порядка и больше пестроты. Немцы, мадьяры и словаки всюду живут вперемежку, на холмах тоже есть пашни, на равнине также держат скот». (Цит. по: З. Фрейд. Введение в психоанализ. М., 1989.)
[Закрыть].
Именно к этому фантастическому образу внутренних краев мы более или менее сознательно и обращаемся, когда представляем себе наше внутреннее устройство как область, пейзаж, город или страну, открытые или окруженные крепостной стеной, но отделенные от других границами, которые нужно так или иначе преодолеть, защищающими нас от внешнего мира, даже если нам случается открывать эти границы для некоторых избранных существ.
Внутренние края – название, которое могло бы стать синонимом бессознательного, имеют и коллективную, и индивидуальную составляющую, и они не изолированы от реального мира. Совсем наоборот, они лежат в основе тех трансформаций, которым подвергается наше представление о реальности. И именно в тех случаях, когда субъект не находит в ней удовлетворения, он пытается подменить реальный мир воображаемым, география которого находится под влиянием его внутренних краев и где он сам для себя создает место, которое его полностью устраивает.
Если мы и не можем в точности знать, как выглядели внутренние края Рози Руис, ее бессознательная жизнь со своими пространствами и обитателями, мы все же можем попробовать догадаться об этом на основании тех следов, которые эти внутренние края оставили при трансформации реального Бостона в воображаемые земли, которые в ее грезах сводятся к ограниченному пространству, стяну – тому вокруг нее самой и ее выдуманной победы
Внутренние края, которые были бы полностью под ее контролем и где она, как втайне мечтает каждый из нас. обладала бы властью над временем и пространством. Там она царствовала бы единовластно, под бурные овации подданных, млеющих от восторга и отправляющих ей, словно череду бесконечных отражений, этот победный образ – вроде того, как самовлюбленные властители возводят на всех площадях своих стран надоедливые памятники, чтобы иметь счастье, прогуливаясь по этим площадям, видеть повсюду свои бесчисленные отражения.
* * *
Как видите, обвинение, выдвинутое в адрес Рози Руис – в неспособности подробно описать маршрут Бостонского марафона, – можно понимать в двух смыслах. С одной стороны, его можно воспринять в рамках традиционной логики – как упрек в том, что она пыталась присвоить спортивный титул, на который не имела никакого права.
Но можно понять этот упрек и по-другому, в рамках другой системы координат, как порицание за то, что, не обладая достаточными писательскими талантами, она не смогла воспользоваться той особой формой правды, к которой обращается литература, и перестроить пространство достаточно убедительным образом, чтобы читатели и слушатели ее рассказа смогли, в свою очередь, прочувствовать этот маршрут и силой мысли перенестись в это пространство.
