Текст книги "Искусство рассуждать о странах, в которых вы не бывали"
Автор книги: Пьер Байяр
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)
Что удивляет, когда приезжаешь на остров, так это внушительное телосложение его обитателей, – это народ статуй, и в первую очередь потрясают мощные стати мужчин. Надо ли так понимать, что женщины и дети остались в стороне от этой непонятной нам тенденции? Возможно, их держат на какой-то особой юношеской диете?
Но конечно, в книге, посвященной поездке на остров Пасхи, нам интересней всего, как писатель справится с главой о статуях – и он блестяще одолел эту непростую задачу, доказав тем самым, что его решение остаться дома было совершенно правильным:
Остров – это тело, которое ощущает плоть всех тех островов, что ему предшествовали: он раздувается, будто хочет сравняться в размерах с выстроенными в ряд статуями, вдавленными в его пространство до середины туловища, которые становились со временем все больше и больше и уже не могли быть созданы мастерством простого ремесленника. Эти статуи воплотили в себе все фантазии, вложенные в те памятники и культовые объекты, что появлялись до них на дорогах острова, – вот поэтому они и выглядят самыми грандиозными, и по размерам, и по стоящему за ними знанию – такие огромные дорожные алтари в конце пути.
Поскольку я сам побывал на острове Пасхи, могу подтвердить, что описания, которые дает Глиссан, действительно хороши. Ему удается очень поэтично разрешить целый ряд проблем, которые встают перед писателем или художником, собравшимся рассказать об этом острове и его удивительной атмосфере, благодаря которой он во все времена был окружен легендами!
Хорошо, что Глиссан не забыл описать эвкалиптовый лес, где еще бродят несколько медведей, но как не поразиться тому ощущению безлюдной пустыни, что рождается на этих просторах, где нет ни речушки, ни растительности, словно бы оставленных Богом, где немногие уцелевшие деревья кажутся мифическими статуями, а какие-то из незаконченных статуй, наоборот, напоминают обуглившиеся в пламени гигантского пожара стволы деревьев?
И как не впечатлиться волшебством этих торжественно вознесенных вулканов с озерами в кратерах – например, самый высокий вулкан на острове, Маунга Теревака, кажется, правит всем островом и с высоты своего роста следит за всем, что там происходит. Как не склониться и перед вулканами Рано Рараку и Рано Кау, которые своими геометрически правильными вершинами напоминают ацтекские пирамиды, ждущие жертвоприношений.
Первозданные пейзажи внутренней части острова гармонируют с его берегами, вокруг которых многометровые волны ослепительной синевы без устали набрасываются на черные скалы, будто ведут осаду, которая продлится, пока они наконец не добьются своего: подмоют остров и не оставят от него камня на камне.
И мне вспоминается местная деревня, Ханга-Роа, единственное поселение на острове и последнее место проживания людей на много километров вокруг, – со своими немудреного ассортимента лавчонками, гостиницами и одиноко стоящими пальмами, – за то короткое время, что путешественник там проведет, деревня покажется ему более-менее приветливым местом на фоне разительного аскетизма остальных пейзажей острова.
Использование другого человека в качестве источника информации позволяет составить представление о тех краях, куда мы решаем не отправляться сами, и Э. Глиссану вполне удается рассказать об острове, где он никогда не был. Но такое «двухступенчатое» описание обязательно приводит к некоторым потерям информации:
Настоящие этнографы не вправе прибегать к секретным источникам. Так получилось и с нами, но мы пошли на это добровольно. И вдобавок один из нас соприкасался с этими пространствами лишь в своем воображении. К примеру, нам было достаточно простого рукопожатия, пусть даже это делалось лишь для соблюдения обычая.
Однако потери информации, с которыми сталкивается путешественник-домосед, не воспринимаются им как проблема: наоборот, в данном случае писатель считает их скорее преимуществом и дополнительным аргументом в пользу выбора именно такого способа путешествовать:
Благодаря двум помощникам – Бетти и маленькой камере – мне часто удавалось заметить это движение и неуловимую составляющую стихий; просто есть и другой способ использовать возможности техники, пусть и самой несовременной, ведь по этим сероватым изображениям я мог догадаться кое о чем, чего при высоком качестве съемки просто не разглядел бы. И когда магнетические сотрясения острова отражаются в виде чего-то неясного на маленьком экранчике, а Бетти, которая с таким спокойствием и вниманием объясняет нам самые очевидные вещи, тут же расшифровывает эти сотрясения, прочитывает эти мимолетные знаки, я буквально вижу облако таинственности, которое ее окружает.
Информант, конечно, предоставляет нам нужные сведения, но при этом сам же и является источником неопределенности и неоднозначности. И можно предположить, что к его помощи прибегают не только для того, чтобы что-то получить, но и для того, чтобы от чего-то отказаться, потому что этот путь неточности ведет к целой уйме новых находок:
Бетти всегда нравилось переплетать друг с другом воспоминания о местах, где она побывала. Она считала, что знакомит их между собой и что так она сможет лучше всего распределить их по территории острова.
Воспользоваться помощью другого человека – на самом деле, значит найти путь к иному субъективному восприятию, которое сразу и обогащает нас, и отдаляет от цели. Имеет значение не только то, что этот другой человек привносит, но и то, чего ему не хватает и что благодаря его участию рассеивается и тем самым заставляет нас задуматься.
Добавить к своей точке зрения еще одну, иную, – значит получить в дальних краях опыт, противоположный тому, который обычно ассоциируется с путешествиями, когда человек во власти иллюзии собственного всемогущества ставит себе цель покорить неизвестное. Тут же речь идет об ином, обогащающем человека опыте странствия, который можно было бы назвать «иностранствие», и Глиссан благодаря помощи своей преданной подруги весьма плодотворно проверяет его ценность.
* * *
Пример книги Глиссана еще раз демонстрирует нам, до какой степени спорно деление на путешествия и не-путешествия. Глиссан, не выходя из дому, тем не менее нашел массу возможностей, чтобы получить глубинные знания об острове Пасхи – знания, которыми он не обзавелся бы, если бы обходил его метр за метром. А имя его жены на обложке говорит о том, что читатель имеет в данном случае дело как бы с двойным автором, который может идентифицироваться как путешественник.
Поэтому трудно в такой неоднозначной ситуации сказать с уверенностью, побывал Глиссан на острове Пасхи или нет, и он мог бы с полным правом утверждать, что знает это место, причем, возможно, лучше, чем некоторые из его обитателей, живущих слишком близко к воспринимаемому объекту, ведь им не удается отстраниться от него на достаточное расстояние, чтобы о нем говорить.
Глава IV
Места, которые мы забыли
В этой главе мы увидим, при помощи Шатобриана, что один и тот же остров от текста к тексту может перемещаться на тысячи километров
Рассказы Марко Поло, посвященные его путешествию, долгое время считались достоверными. Не вызывало сомнений и то, что они представляют большой научный интерес, поскольку сообщают новую информацию о странах, про которые тогда ничего не было известно. А вот с произведениями Шатобриана все обстоит иначе: они вызывают у историков литературы много вопросов.
Вопросы эти возникли сразу, как только стали проверять, насколько правдоподобны его рассказы, и писатель быстро приобрел репутацию путешественника-домоседа, которого ценили больше за совершенство стиля и поэтическую мощь его произведений, а не за точность географических описаний и строгость хронологии.
Среди шатобриановских детальных описаний путешествий есть два текста, вызывающие у критиков особенные приливы остроумия. Первый из них, наиболее известный, посвящен путешествию в Северную Америку[22]22
МП+.
[Закрыть], которое он совершает – а по сути, конечно, не совершает – в 1791 году; об этом путешествии он рассказывает очень много и неустанно возвращается к нему в своих книгах.
До сегодняшнего дня нам все еще сложно точно установить этапы путешествия Шатобриана. Считается, что он сел на корабль в Сен-Мало 8 апреля 1791 года и прибыл в Балтимор 10 июля. Дальше он поплыл вверх по Гудзону в направлении Ниагарского водопада, где повредил руку, и ему пришлось провести в этих местах месяц.
Но даже этот эпизод вызывает сомнения: остается невыясненным, действительно ли Шатобриан добрался до водопада, приблизиться к которому в то время было совсем не просто – требовалось преодолеть и опасности, таившиеся в дикой природе, и враждебность местных жителей.
Но даже если он добрался до водопада, совершенно не ясно, как проходило его путешествие дальше. Сам Шатобриан сообщает, что уехал оттуда в начале сентября, а, узнав об аресте Людовика XVI в Варение, отбыл из Америки 10 декабря. Невероятно, чтобы ему удалось за такое короткое время добраться до Питтсбурга и тем более до Миссисипи и Флориды[23]23
В эпоху Шатобриана Флорида занимала куда большую территорию, чем одноименный штат сегодня: в нее входило также значительное количество земель южных штатов.
[Закрыть]. И следовательно, описания этих краев, оставленные, в частности, в «Замогильных записках», по всей видимости, полностью вымышлены.
Рэймон Лебег в статье о путешествии Шатобриана в Америку[24]24
Статья «Проблема путешествия Шатобриана в Америку» (Raymond Lebegue. Le problème du voyage de Chateaubriand en Aérique //Journal des savants, troisième centenaire (1665–1965), Klincksieck, 1965, p. 456–465).
[Закрыть] скрупулезно сопоставляет разные документальные источники и вслед за многочисленными критиками, одним из которых был Сент-Бёв, приходит к заключению, что вся вторая половина этого путешествия – где писатель спускается по течению Огайо, знакомится с Миссисипи, посещает Флориду, а затем возвращается в Нью-Йорк, – вся эта часть повествования, привлекающая внимание виртуозностью описаний и важностью сообщаемых географических сведений, представляет собой чистой воды фантастику.
Этот вывод автора статьи основан в первую очередь на странной композиции «Путешествия в Америку». В этой книге Шатобриан довольно скупо снабжает нас сведениями о местах, по которым проезжает, и о ключевых датах этого странствия, предпочитая им весьма общие размышления научного и политического характера; кроме того, критик обращает внимание на многочисленные противоречия между разными вариантами этого текста и на отдельные неправдоподобные детали.
Тем не менее самому Шатобриану совершенно не мешает то, что он не бывал в тех местах, о которых рассказывает: с какой уверенностью и вниманием к мельчайшим подробностям он их описывает, можно себе представить, например, по такому пассажу, посвященному Флориде:
Однажды мы отправились ловить рыбу. Солнце клонилось к закату. На переднем плане росли сассафрасы, тюльпанные деревья, катальпы и дубы, ветви которых поросли клубами белого мха. За ними высилось красивейшее из деревьев – папайя, подобная стилю из чеканного серебра, увенчанному коринфской урной. На заднем плане громоздились бальзамический тополь, магнолия и ликидамбар.
Солнце садилось за этой завесой: луч, проскользнувший сквозь кроны высокого дерева, сверкал в оправе темной листвы, словно карбункул; свет, струящийся между стволами и ветвями, рисовал на дерне удлиняющиеся колонны и переменчивые арабески теней. Внизу росли кусты сирени и азалии, вились лианы, увенчанные гигантскими шапками цветов; наверху сияли облака: одни были недвижны, как горные отроги или старинные башни, другие плыли, словно розовая дымка или мотки шелка[25]25
Здесь и далее цит. по: Ф. Р. де Шатобриан. Замогильные записки. Перев. с фр. О. Гринберг и В. Мильчиной. М.: Изд. им. Сабашниковых, 1995.
[Закрыть].
Подобная живость описания характеризует и другой отрывок, расположенный в тексте чуть дальше, по которому можно было бы предположить, что рассказ ведется по горячим следам, если бы автор не оставил для наблюдательного читателя скромного намека на некоторые проблемы с памятью:
Покинутый моими подругами, я отдыхал на лесной опушке, сидя в полумраке, под густой, глянцевой от солнца листвой. Светящиеся мошки мерцали среди траурно-темных кустов и исчезали, попав в полосу лунного сияния. Было слышно, как набегают и отступают волны, как резвятся золотые рыбки, как кричит порою нырок. Я неотрывно смотрел на воду, постепенно мною овладела дремота, знакомая людям, чья жизнь проходит в скитаньях: я утратил все воспоминания…
Заметим, что, по утверждению биографов Шатобриана, вымысел не ограничивается тем, что автор не бывал в тех местах, которые описывает: некоторые самые знаменательные для его повествования встречи тоже оказались плодом писательской фантазии. Например, диалоги с Вашингтоном, по всей вероятности, выдуманы, так же как и любовные истории с индианками из Флориды – впрочем, сами они тоже, очевидно, родились в его богатом воображении.
* * *
Второе путешествие Шатобриана, которое тоже вызывает вопросы у биографов, – это путешествие на Ближний Восток, предпринятое им в 1806 году, о котором он подробно рассказывает в «Путешествии из Парижа в Иерусалим».
Мишель де Ягер посвятил целую книгу, которую он назвал «Блестящий обманщик», фальсификациям, содержащимся в описании первой части этого путешествия, то есть в рассказе о пребывании Шатобриана в Греции[26]26
МП-.
[Закрыть]. Он восстанавливает по этапам маршрут писателя и благодушно перечисляет его многочисленные выдумки, восхищаясь его способностью преобразовывать реальную жизнь в литературу, что не мешает исследователю кропотливо изучить все вольности, допущенные Шатобрианом в отношении географических реалий. Иногда речь идет о простом преувеличении: например, Шатобриан дает понять, что это он первым нашел развалины Спарты, хотя жители окрестностей Мистры издавна знали, где они расположены. Или когда, обнаружив, что от города осталось лишь несколько камней, он решает восстановить все его расположение, опираясь лишь на собственные домыслы.
В других случаях Шатобриан с легкостью смещает временные рамки своего путешествия: так происходит с Афинами, где он провел всего несколько дней, и ему не хочется показывать, что он лишь мельком осмотрел главные памятники греческой культуры, ведь в рассказе о серьезном путешествии довольно трудно признаться в том, что автор просто не уделил им внимания.
Бывает, что, как и в книге о странствии по югу Соединенных Штатов, Шатобриан полностью выдумывает свои поездки и встречи. Особенно это касается описаний таких городов, как Коринф, Мегары или Элевсин, где он, если ориентироваться не на его «фантастическую хронологию»[27]27
Мишель де Ягер в книге «Блестящий обманщик» (Michel de Jaeghere, Le Menteur magnifique, Les Belles Lettres, 2006) пишет: «Надо признать что Фовель не ошибся, когда утверждает, что Шатобриан прибыл в Афины морем. И что он никогда не был в Коринфе, Мегарах или Элевсине. Что его рассказы о поездках туда являются вымыслом и основаны на рассказах путешественников, побывавших в Аттике до него».
[Закрыть], а на даты, указанные и сопоставленные между собой разными свидетелями его путешествий, просто не мог побывать.
Но, как и в рассказе о путешествии в Соединенные Штаты, то, что Шатобриан не бывал в каком-то месте, нисколько не мешает ему дать скрупулезное и красочное его описание, такое, например, как эта панорама города Коринфа:
Уже от подножия Акрокоринфа открывается чарующий вид. Деревенские дома, довольно большие и ухоженные, рассеяны группами по равнине в окружении тутовых и апельсинных деревьев и кипарисов, а благодаря виноградникам, главному богатству этих краев, вся местность так и дышит свежестью и плодородием. Здесь виноград не обвивает деревья гирляндами, как в Италии, но его и не выращивают невысокими кустиками, как в окрестностях Парижа. Каждая лоза стоит, словно отдельный зеленый букет, а к осени вокруг нее повисают хрустальные грозди. Вершины Парнаса и Геликона, залив Лепанто, напоминающий великолепный канал, и гора Оней, поросшая миртом, образуют горизонт этого пейзажа на севере и на востоке, а горы Арголиды и Сикионии встают на юге и на западе. А вот от памятников Коринфа ничего не осталось[28]28
Из фр. издания «Путешествия из Парижа в Иерусалим» («Itineraire de Paris à Jérusalem». Здесь и далее, если не указано иное, перевод наш. – А.П.). Это странное утверждение, что от развалин Коринфа ничего не осталось, при том что не увидеть их невозможно, – один из фактов, убедивших критиков в том, что Шатобриан там никогда не был.
[Закрыть].
Вид Коринфа, который открывается взгляду читателя, в высшей степени живописен, хотя, чтобы оценить его по достоинству, хорошо было бы перенестись на несколько веков, а то и тысячелетий, в будущее – когда время уже завершит свой разрушительный труд: ведь любой турист, доехавший до Коринфа, еще и сегодня, вопреки тому, что утверждает в последней фразе Шатобриан, может полюбоваться великолепным археологическим музеем и заповедником.
* * *
Шатобриан с такой легкостью создает фиктивные описания мест, где он никогда не бывал, потому, что он, как и его предшественники, при рассказе о своих странствиях опирается на многочисленные прочитанные книги, которые формируют его восприятие этих краев или их образ в его воображении и встают между ним и реальным миром. На его встречах с дальними краями лежит глубокий отпечаток интертекстуальности: во-первых, они одновременно являются и встречей с книгами, а во-вторых, именно к помощи книг он прибегает, как только в очередной раз оказывается в сложном положении[29]29
Об интертекстуальности в путешествиях Шатобриана см. в уже упоминавшейся книге Бертрана Вестфаля «Геокритика» (глава V).
[Закрыть].
Интертекстуальные отсылки в трудах Шатобриана можно разделить на три вида. Прежде всего, это рассказы о путешествиях, из которых писатель черпает сведения, необходимые для повествования о своем не-путешествии. Шатобриан то и дело опирается на свидетельства, оставленные людьми, которые на самом деле побывали в тех местах, куда ему не хватило времени добраться. Так, он пересекает Грецию с оглядкой на прославленных авторов и ссылается на них: может, чтобы лучше увидеть край, который он осматривает, а может – чтобы было чем подменить свою собственную книгу, если он не попал в какое-то место, которое он тем не менее вынуждает себя описывать.
Между прочим, Шатобриан с удовольствием прибегает к прямым или завуалированным заимствованиям у великих: авторов Античности и гуманистов, причем эти источники не обязательно должны быть напрямую связаны с теми краями, где он проезжает, достаточно, чтобы они сочетались с мыслями, которые занимают Шатобриана в этот момент, и чтобы они добавляли что-то к его размышлениям. Как пишет Жан-Клод Берше о его путешествии в Грецию: «Конечно, в Спарте, Коринфе и Саламине нет ничего особенно выдающегося, зато именно там Шатобриан ведет беседу с Леонидом, святым Павлом и Фемистоклом».
Но существует еще и третий тип ситуаций, существенно отличающийся от остальных, когда Шатобриан цитирует свои собственные тексты. Эти повторы, которые чаше относятся к путешествию в Америку, чем к поездке на Восток, связаны с тем, что писатель обращается к одним и тем же путешествиям в нескольких книгах, написанных в разные моменты жизни, и поэтому ему приходится цитировать самого себя, впрочем, иногда с существенными изменениями.
Такие автореференции очень интересны для читателя, потому что благодаря им мы видим, как с течением времени облик конкретных мест, и так уже порядком измененный во время их первого облачения в текстовую сущность, все больше отдаляется от реальности и начинает подчиняться уже только литературным законам, которые безразличны к требованиям места и времени.
* * *
Шатобриан, похоже, вообще не придает никакого значения подобным изменениям отдельных деталей. Интертекстуальность здесь работает так же, как при взгляде на город с высоты, – ведь именно так он осматривает места, по которым проезжает, – и этот подход сродни тому приему, который я, вслед за Музилем, назвал «охватить взглядом».
Аврамиотти, показывавший Шатобриану некоторые греческие достопримечательности (его цитирует в своей книге Мишель Ягер), так пересказывает одну из их бесед, когда они смотрели на город Аргос:
И на следующий день, попав в крепость, он сказал мне, что никогда не видел панорамы более величественной, чем вид, открывающийся с этой возвышенности. Я ответил, что вид с такой высоты может удовлетворить лишь полководцев, которые делают смотр своим войскам, или художников, которые пишут пейзажи, а ученый в своих путешествиях интересуется каждым камнем, каждой надписью и стремится сопоставить то, что пишут другие, со своими собственными наблюдениями. Он ответил мне, что природа не сотворила его для таких ничтожных занятий и что ему достаточно взгляда с высоты, чтобы немедленно пробудились в памяти приятные образы из мифов и реальной истории. И этот ответ вполне соответствовал истине, потому что, витая над вершинами Олимпа и Пинд, он располагает города, храмы и постройки по собственной прихоти[30]30
Здесь и далее цит. из книги М. де Ягера «Блестящий обманщик».
[Закрыть].
Аврамиотти, решив еще раз попытать счастья, уговаривает Шатобриана хотя бы ненадолго спуститься с этой возвышенности в город:
Я посоветовал нашему путешественнику пойти осмотреть театр.
– Я его видел, когда приехал в Аргос.
– А вы заметили сидения, выдолбленные в скале, греческий фундамент и надстройку римского периода?
– Я не стал отклоняться от своего маршрута, чтобы останавливаться на таких мелочах; мне достаточно посмотреть на все вместе.
Комментируя реакцию сопровождавших Шатобриана местных жителей на этот отказ «размениваться на мелочи», Жан-Клод Берше в своем предисловии к «Путешествию из Парижа в Иерусалим» пишет:
Для людей, подобных Аврамиотти или даже Фовелю, приезд Шатобриана был целым событием. Они заранее радовались возможности показать свои родные места такому интересному гостю, познакомить его со своими изысканиями, представить ему открытия, которые они сделали. А он не уделял всему этому внимания. В противоположность скрупулезным наблюдениям этих местных знатоков, он утверждался в своем праве на дистанцированный взгляд или, скорее, обзор с высоты птичьего полета, что позволяло ему составить одновременно индивидуальное и всеохватное представление.
Этот настрой на видение всей перспективы сразу, на панорамический обзор, близкий к взглядам Филеаса Фогга, занимает принципиальное место в шатобриановской концепции творчества. Ее суть в том, что не стоит останавливаться ни на деталях, ни на географических реалиях, главная задача – найти то, что поможет вписать изображаемое место в более широкий контекст, доступ к которому может дать только литература через присущий ей дар преображения.
* * *
Такой способ путешествовать, конечно, естественным образом приводит к проблемам с памятью, которые должны возникнуть, когда какое-то время спустя возникает необходимость вспомнить некоторые детали достаточно точно. Пример Шатобриана и его многократных описаний одних и тех же путешествий отлично показывает, как забывчивость видоизменяет подобные рассказы о дальних краях, даже в тех случаях, когда рассказчик там действительно побывал.
Процесс забывания накладывает существенный отпечаток на автобиографические тексты Шатобриана еще и потому, что если первые описания путешествия в Америку близки по времени к самой поездке, то в «Замогильных записках» рассказ ведется уже несколько десятилетий спустя и, следовательно, несет на себе отпечаток прошедших лет.
Работа забвения – если можно так обозначить то, что происходит, – иногда приводит к удивительным результатам, например, к существенным переменам в географии описываемых мест. Так происходит с островом, который в «Замогильных записках» Шатобриан размещает на реке Огайо:
Нас подгонял свежий ветер. Река, разбухшая благодаря сотне притоков, терялась то в открывавшихся перед нами озерах, то в лесах. Посреди озер виднелись острова. Мы взяли курс на один из самых больших: мы пристали к нему в восемь утра.
Рассказ об этом острове подталкивает Шатобриана к созданию подробного и поэтичного описания, характерного для его писательской манеры и призванного подтвердить, что он действительно побывал в тех местах:
Я пересек луг, усеянный крестовником с желтыми цветами, мальвами с розовыми верхушками и обелариями с пурпурными султанами.
В центре острова находились развалины индейского строения, которые становятся для нашего путешественника отправной точкой в размышлениях, тоже весьма для него характерных, – о народах, исчезнувших с лица земли, и о течении времени:
Взгляд мой поразили развалины индейской постройки. Контраст этих развалин с юной природой, этот след человеческих деяний в пустыне приводил в содрогание. Какой народ населял этот остров? Как он назывался, к какой принадлежал расе, когда исчез с лица земли? Жил ли он на свете в те времена, когда мир, укрывавший его, оставался неведом трем другим континентам? Быть может, этот безмолвный народ был современником иных великих наций, в свою очередь погрузившихся в безмолвие.
Пребывание на этом острове, осмотр самых отдаленных его уголков позволяют поэту и возноситься мыслью на уровень общечеловеческой истории, и размышлять о своей собственной судьбе:
Ручей был убран гирляндами дионей; вокруг гудели мириады поденок. В воздухе порхали колибри и бабочки, чей переливчатый наряд спорил своим блеском с пестротой цветника. Во время моих прогулок и наблюдений я часто поражался собственной суетности. Как? Революция, уже давшая мне ощутить свой гнет и изгнавшая меня в леса, не вдохновляет меня на мысли более серьезные? Как! Отечество мое переживает серьезные испытания, а я живописую растения, стрекоз и цветы? Человеческая личность – мерило ничтожности крупных событий.
Проблема в том, что остров этот, имеющий столь большое символическое значение и призванный показать хрупкость человеческого существа и его неспособность вознестись до общеисторических масштабов, и сам много путешествовал. По наблюдению Жан-Клода Берше, сперва (во времена «Путешествия в Америку») он располагался на территории нынешней Флориды[31]31
См. издание 1860 г.: Шатобриан. Исторические исследования и Путешествие в Америку (Chateaubriand, Études historiques et Voyage en Amérique, J. Vermot (nouvelle edition), 1860, p. 56). Текст часто близок к «Замогильным запискам», но остров находится уже в другом месте.
[Закрыть]. Затем, в рукописи 1834 года, странствия забросили остров на Миссисипи, а уж потом, продолжая свой путь на север, он оказывается в Огайо, за несколько тысяч километров от своего прежнего места, полностью заслужив название «блуждающего острова».
* * *
При этом, как заметил Жан-Клод Берше, назвавший «Замогильные записки» Шатобриана «разрозненными записями», не так уж просто восстановить события поездки спустя несколько лет, так что недобросовестность или стремление к поэтичности могут быть совсем не единственными объяснениями, к которым стоит прибегнуть, доискиваясь причин шатобриановских неточностей:
За этим длинным описанием, которое начинается здесь, а заканчивается лишь в начале пятой главы, стоит, вероятно, одно или несколько реальных впечатлений, но Шатобриану сложно назвать их точно или хотя бы отделить одно от другого. Надо понимать, что во время путешествия 1791 года ему пришлось перемешаться на огромные расстояния с большой скоростью, которая его зачаровывает, и путь его лежал через области, еще недостаточно изученные и плохо зафиксированные на картах. […] Кроме того, к своим наблюдениям начинающего натуралиста и к ярким впечатлениям от увиденных сцен Шатобриан очень рано стал добавлять выписки из прочитанных книг. В результате получились разнородные записи, в которых множество деталей меняются, и все это вместе послужило основой для художественных произведений Шатобриана («Ахала», «Натчезы»), Но когда через тридцать пять лет писатель из прагматических соображений создает описание своего путешествия в Америку и тем более когда он окончательно дорабатывает соответствующую часть своих «Записок», эти огромные пространства уже успели полностью преобразиться вследствие молниеносной колонизации. И в этих условиях оказалось довольно трудно соотнести образы из давнего путешествия, запоминающиеся, но не имеющие привязок к конкретным географическим точкам, – с новой реальностью карт или научных описаний 1832 года.
Вопрос о забвении заставляет нас задуматься, не будет ли еще трудней, чем мы полагали, провести границу между путешествием и не-путешествием. Можно ли сказать, что края, которые мы забыли, но где на самом деле побывали, хотя всякий след этой поездки стерся из нашей памяти, по-прежнему можно назвать местом, куда мы путешествовали?
Признание Шатобриана, что он не может вспомнить, бывал ли он в той или иной местности, показывает, что на вопрос, ездили мы куда-то или нет, можно дать не только утвердительный или отрицательный ответ: существует также целый ряд ответов промежуточных, иногда намного более замысловатых, связанных с действием времени и с мимолетностью воспоминаний.
Своеобразие опыта Шатобриана заключается еще и в том, что он не только забывает некоторые места, в которых побывал (это случается со всеми путешественниками), но и обыгрывает творческую и плодотворную составляющую забвения, того самого забвения, без которого не обходится ни одна попытка записать историю собственной жизни. Рассказывая в «Записках» о своем водворении в поместье «Волчья долина», он замечает:
Я с наслаждением работал над «Записками»; продвигались вперед и «Мученики»; я уже прочел несколько книг этой поэмы господину де Фонтану. Я расположился в кругу своих воспоминаний, как в большой библиотеке; я справлялся то с одним из них, то с другим, а затем со вздохом закрывал свою летопись, убеждаясь, что солнечные лучи разрушают ее тайну. Пролейте свет на дни вашей жизни – и они перестанут быть тем, чем были[32]32
Этот пассаж приводит и М. де Ягер, который поясняет его следующим образом: «Секрет композиции “Путешествия из Парижа в Иерусалим” может быть, кажется, резюмирован таким образом: книги, смешанные с воспоминаниями, воспоминания, к которым обращаются, но не считают себя обязанными воспроизводить их точно, смутное ощущение, что истина не выигрывает от того, что мы проливаем на нее свет, что она должна остаться завуалированной, чтобы сообщить нам свою тайну».
[Закрыть].
Но это же самое забвение, хоть оно и ведет к некоторым неприятностям, одновременно открывает простор для фантазии. В 1844 году в письме к одному канадскому священнику Шатобриан признается, что ему трудно отделить реальные воспоминания от придуманных:
Если смотреть так, получается, что забвение – не утрата чего-то, а важный элемент творческого процесса. Эти «запоминающиеся образы», которые интересуют Шатобриана, не привязаны к конкретным месту и времени, хотя они возникли именно в это время и в этом месте. Они принадлежат абстрактным времени и месту – пространственная неопределенность усиливается неопределенностью временной, – и их исследование подтверждает, что путешественник уже не в состоянии точно указать условия их возникновения.
Шатобриан, вслед за Глиссаном и остальными, показывает, что для восприятия дальних краев и для рассказа о них требуется особое действие – иностранствие. Именно такой отстраненный подход, отказ от контроля над ситуацией может помочь автору, хоть и сделав рассказ чуть менее ясным, настроиться на свой собственный субъективный взгляд и тем самым воздать должное неизвестным местам, показать не только связанные с ними реальные факты, но и их глубинную суть.
* * *
Эти несколько примеров не-путешествий ни в коем случае не претендуют на полное описание возможностей, которые есть у противников перемещений в пространстве, чтобы узнать и оценить новые места, не покидая дома; к тому же набор вариантов, которые эти примеры иллюстрируют, далеко не исчерпывающий, и для каждого из них возможны другие решения.
Поэтому пришло время рассмотреть поподробней конкретные ситуации, в которых нам приходится говорить о местах, где мы не бывали. Вопреки первому впечатлению, таких ситуаций не так уж мало. При этом они достаточно сложны и нуждаются в тщательном разборе, если мы, конечно, хотим найти разумное решение проблем, которые в этих случаях встают перед путешественником-домоседом.
