Текст книги "Искусство рассуждать о странах, в которых вы не бывали"

Автор книги: Пьер Байяр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)

Как рассказывать о путешествиях

Глава I
В антропологии

Здесь мы благодаря Маргарет Мид узнаем много чрезвычайно интересных фактов о нравах юных жительниц Самоа

Если уж существует наука, для которой необходимость в путешествиях бесспорна, то это, конечно, антропология. Леви-Стросс, правда, начал свою самую знаменитую книгу «Грустные тропики» эпатажной формулой «Ненавижу путешествия и путешественников», но сразу после этого он переходит к подробному описанию своего собственного пребывания в Латинской Америке, из которого явно следует, что путешествия – самый важный этап в работе антрополога и без них эта профессия просто не могла бы существовать.

Итак, в общественном сознании как неоспоримая истина укрепилось мнение, что для изучения других народов, а особенно – народов, живущих в отдаленных уголках планеты, необходимо приезжать туда и проводить там как можно больше времени, чтобы иметь возможность внимательно наблюдать за их жизнью и вывести из этих самолично сделанных наблюдений неоспоримые с научной точки зрения законы.

* * *

И правда, что бы мы сегодня знали об архипелаге Самоа[34]34
  МС++.


[Закрыть] и сексуальной жизни его обитателей, да и о человеческой сексуальности вообще, если бы не работы Маргарет Мид. А их бы, в свою очередь, не было без путешествий, предпринятых Маргарет Мид в тридцатые годы для изучения жизни иных народов ради прогресса науки. И хотя ее описание архипелага Самоа и его обычаев не сводится к рассказу о сексуальной культуре местных жителей, который занимает всего несколько глав, но эта часть ее исследований, бесспорно, привлекла самое большое внимание читателей и поставила книгу в ряд трудов, которые считаются антропологической классикой.

Главная идея книги, которая и обеспечила ей всемирное признание, – в том, что сексуальные нормы на Самоа куда менее строгие, чем в западном мире и в особенности в Северной Америке, где жители связаны множеством запретов, глубоко внедрившихся в их сознание. А вот на Самоа молодежь не страшится большого количества добрачных связей, в которые вступают для приобретения опыта:

Между юношами, которые проходят сложный обряд инициации, и девушками, которые к нужному моменту оказываются достаточно осведомленными в этих вопросах, чтобы избежать психологической травмы, обычно устанавливаются гармоничные сексуальные отношения; этот процесс облегчается тем, что те и другие обладают необходимой свободой для экспериментов в этой области и тем, что очень редко оба партнера оказываются девственниками. […] Поэтому плотская любовь для самоанцев является чем-то привычным, своего рода искусством, которое, следовательно, требует умения. Такой подход приводит к тому, что в их отношениях отсутствуют неврозы, фригидность и импотенция[35]35
  Маргарет Мид. Нравы и сексуальность в Океании. (Moeurs et sexualité en Océanie [1928 et 1935], Plon, 2007.Для этого и др. фрагментов, которые не вошли в книгу М. Мид «Культура и мир детства. Избранные произведения», перев. с фр. по книге П. Байяра наш. – А.П.)


[Закрыть].

Самый распространенный способ сексуального контакта вне брака – это тайная встреча, так называемое свидание «под пальмами»:

Такие любовные свидания назначаются на краю деревни. «Под пальмами» – вот принятое обозначение любовных встреч такого рода. Очень часто в одном месте назначают свидания три или четыре парочки, в особенности тогда, когда юноши или девушки – родственники. Если у девушки во время свидания закружится голова или же ей станет дурно, то обязанность юноши – вскарабкаться на ближайшую кокосовую пальму, сорвать там кокосовый орех и полить его молоком вместо одеколона лицо своей возлюбленной[36]36
  Здесь и далее цит. по: М. Мид. Культура и мир детства. Избранные произведения. Перев. с англ. Ю.А. Асеева. М., 1988.


[Закрыть].

Но эта общая свобода нравов вызывает к жизни и другие виды отношений между еще неженатыми и незамужними молодыми людьми, такие, как неприкрытое ухаживание, похищение («аванга»), объектом которого могут стать лишь девушки высокого общественного положения, или даже насилие исподтишка («моетотоло»), когда мужчина под покровом темноты пользуется благосклонностью, адресованной другому:

Необходимость соблюдать абсолютную тишину исключает какой бы то ни было разговор между юношей и девушкой, и подкрадывающийся надеется либо на то, что девушка ждет любовника, либо на то, что она примет каждого, кто придет к ней. Если же девушка заподозрит обман или вознегодует, то она поднимет страшный крик, и все семейство бросится в погоню. (…) Проблема моетотоло осложняется еще и тем, что оскорбителем может оказаться и юноша из этого же семейства. Тогда ему легко улизнуть от ответственности, приняв участие в погоне, последовавшей за раскрытием преступления. Моетотоло также создает для девушки и возможность превосходного алиби. Для этого ей достаточно только крикнуть «моетотоло», после того как ее возлюбленный обнаружен.

Из череды таких пикантных подробностей Маргарет Мид выстраивает картину идиллического общества, где из-за отсутствия конфликтов и чувства вины, а также благодаря сексуальной свободе период отрочества протекает ровно и гладко:

Если не считать нескольких ситуаций, о которых мы поговорим в следующей главе, взросление на Самоа ни в коем случае не становится напряженным кризисным периодом жизни, наоборот, это спокойное время, стадия на пути постепенного созревания. Девушку не раздирают противоречия, не мучают философские вопросы, ей не туманят голову несбыточные амбиции. Чувствовать себя девушкой, иметь много любовников и чем дольше, тем лучше, потом выйти замуж в своей деревне, не отрываясь от собственной семьи, родить много детей – примерно таковы жизненные планы каждой самоанки[37]37
  Перев. с фр. по цит. П.Байяра. – A. П.


[Закрыть].

Их общество своей свободой и беспечностью опрокидывает наши западные представления о жизни, стиснутые в рамках многочисленных табу; жизнерадостность и отсутствие комплексов, которые свойственны самоанцам, словно подчеркивают эти ограничения:

Юноша клянется, что он умрет, если девушка откажет ему в своих милостях, но самоанцы смеются нал рассказами о романтической любви, глумятся над верностью долго отсутствующей жене или любовнице, верят вполне серьезно, что одна любовь лечит другую. […] Романтическая любовь в том ее виде, в каком она встречается в нашей цивилизации, неразрывно связана с идеалами моногамии, однолюбия, ревности, нерушимой верности. Такая любовь незнакома самоанцам. Наше чувство – это некая смесь, конечный продукт многих сходящихся линий развития западной цивилизации: института моногамии, идей эпохи рыцарства, этики христианства[38]38
  М. Мид. Культура и мир детства.


[Закрыть].

* * *

Сегодня даже трудно себе представить, какой грандиозный отклик вызвала в свое время книга Маргарет Мид. Дело в том, что эти незатейливые истории из интимной жизни юных самоанцев неожиданно вписались в дискуссию, которая затрагивала самые основы американского общества, и оказались крайне веским аргументом.

Эта дискуссия касается вопроса о том, в какой мере культура, в которой развивается человек, влияет на его поведение и действительно ли опыт, приобретенный человеком в этом окружении, более важен, чем внутренние черты, которые определяют развитие личности независимо от окружения и обстоятельств.

С точки зрения представителей культурализма, например Рут Бенедикт или Ральфа Линтона (заметим сразу, что Маргарет Мид тоже разделяла идеи этого течения), культура – определяющий фактор в процессе формирования личности и она играет более важную роль в развитии человека, чем внутренние факторы, обусловленные его индивидуальной историей.

Но это положение нелегко доказать, поскольку разные народы взаимодействуют между собой, что затрудняет анализ ситуации. Маргарет Мид, выбрав для исследования культуру, развивавшуюся в большой степени автономно, непохожую на западную и не отмеченную ее влиянием, обеспечила мощную аргументацию для этого тезиса культуралистов.

И действительно, ей удалось с фактами в руках показать, что чувство вины, сопутствующее сексуальности в американском обществе, вовсе не является неизбежным, поскольку на Самоа, где царят совсем иные нравы, вполне возможны телесные отношения, не обремененные комплексами, и юным самоанцам ничто не мешает уединяться под пальмами, чтобы свободно предаваться любви.

* * *

В дискуссии вокруг идей Маргарет Мид возник неожиданный поворот после появления в 1983 году книги антрополога Дерека Фримэна «Маргарет Мид и Самоа. Создание и развенчание одного антропологического мифа». Автор этой полемической работы, долго изучавший архипелаг Самоа, пишет, что ученые потратили слишком много времени на раздумья о том, как интерпретировать факты, описанные Мид, хотя никто не удосужился сперва убедиться в их достоверности, и пресловутая сексуальная свобода юных самоанцев, вызывавшая восторг у жителей всего мира, на самом деле не что иное, как миф.

Как утверждает Фримэн, Маргарет Мид не погрешила против научной добросовестности, когда писала свою книгу, но попалась сразу в три ловушки. Первая из них – теоретического плана. Молодая исследовательница приехала на Самоа, поставив себе задачу подтвердить модные в то время в США идеи культуралистов, приверженцем которых был и ее научный руководитель Франц Боас. Показав, что в обществе, непохожем на американское, бытует совсем иной, оригинальный сексуальный уклад, Маргарет Мил обеспечила убедительное обоснование для тезисов культурализма. Но, с точки зрения Фримэна, она, хотя и не намеренно, отсортировала факты субъективно и дала их интерпретацию в свете тех убеждений, которые планировала отстаивать. Вторая ловушка связана с практикой работы исследователя. Прожив десять дней в самоанской деревне, Маргарет Мид предпочла, из соображений личного удобства, поселиться неподалеку, но в американской семье. Однако таким образом она лишилась возможности непосредственного наблюдения за местными жителями, что позволило бы ей проверить свои утверждения. К тому же она почти не знала местного языка (уже будучи на острове, она выучила лишь самые основы), поэтому дистанция между ней и людьми, которых она хотела изучать, оказалась еще большей.

Третья ловушка тесно связана со второй. Поскольку Маргарет Мид поселилась на некотором расстоянии от людей, за которыми наблюдала, ей пришлось положиться на свидетельства юных жительниц острова, которые каждый день приходили к ней на беседу. И эти девушки, по мнению Фримэна, просто ее разыграли. Общаясь с Мид – молодой женщиной, которая была ненамного старше их самих и при этом явно искала подтверждений якобы царившей на Самоа свободы нравов, они дали волю воображению и придумали для нее мир, начисто лишенный комплексов, который они, должно быть, выстраивали с особым удовольствием, поскольку на самом-то деле жить им приходилось в системе крайне строгих правил:

Она настойчиво подвергала их невероятным расспросам, связанным с темой сексуальности, которая вызывала у них чрезвычайную неловкость, и вполне возможно, как подтверждают и самоанские собеседники Гербера, что эти девушки решились порадовать исследовательницу вымышленными любовными историями, которые разворачивались в тени пальмовых листьев[39]39
  Эта цитата и предыдущие тезисы взяты из книги Дерека Фримэна «Маргарет Мид и Самоа. Создание и развенчание одного антропологическою мифа» (Derek Freeman. Margaret Mead and Samoa. The Making and Unmaking of an Anthropological Myth. Pelican Books, 1984).


[Закрыть].

Таким образом, идея описать какое-либо место, оставаясь в стороне от него и полагаясь на свидетельства местных собеседников больше, чем на собственные наблюдения, привела Маргарет Мид к тому, что она создала фантастическое построение по собственному вкусу, и этот вымысел, не проверяя, подхватили несколько поколений читателей и ученых, которым понадобилось бы еще много времени, чтобы найти убедительное объяснение фактам, которых на самом деле просто не было.

* * *

Образ, который создает Маргарет Мид на основе своего путешествия на архипелаг Самоа – во всяком случае, если верен критический взгляд, предложенный Фримэном, – можно назвать «воображаемыми краями», причем, понимать это выражение предлагаю сразу в двух смыслах.

Прежде всего, это воображаемые края в том смысле, что воображение исследовательницы-антрополога и ее собеседниц преобразует реальность в последовательность фантазий, одновременно и личных, и коллективных. В этом смысле «воображаемые края», описанные Маргарет Мид, представляют собой противоположность «реальным краям», которые, правда, не очень-то и возможно описать, вопреки уверенности Дерека Фримэна, чей труд, в свою очередь, стал объектом для критики[40]40
  Итог этому спору подведен в книге Мартина Оранса «Даже не ошибка Маргарет Мид, Дерек Фримэн и самоанцы» (Martin Orans. Not Even Wrong: Margaret Mead. Derek Freeman, and the Samoans. Chandler & Sharp Pub, 1996).


[Закрыть].

Но «воображаемые края» могут наполняться также и другим смыслом, которым мы обязаны Дж. М. Барри, автору Питера Пэна: он придумал остров Нет-и-не-будет, где все безупречно, – страну, куда можно попасть в мечтах или прилететь. Этот остров – печальный отпечаток страны детства, откуда каждый из нас однажды, к своему горю, был изгнан, страны, которую мы всегда идеализируем, ведь ее тоже «нет-и-не-будет».

Острова Самоа, такие, какими их выдумали Маргарет Мид и ее собеседницы, – царство счастливой сексуальности, не приводящей ни к каким конфликтам, где все население беспечно предается любви, – явно напоминают остров, куда улетает Питер Пэн, чтобы не стать взрослым. В образе этих островов воплотилась аллегория утраченного детства, чудесным образом защищенного от жестокости взрослого мира. И понятно, что подобное описание архипелага Самоа вызвало такой успех в мире, ведь оно соответствовало ожиданиям, которые будят в нас неизвестные края, – и надежде обрести то фантастическое место, где мы были счастливы и куда так долго не могли вернуться. И независимо от того, было ли это описание правдивым, оно ценно уже тем, что напомнило нам, как трудно попасть в какое-то новое место и не начать сразу проецировать на него собственные фантазии, пронизанные грезами о сексуальной идиллии.

* * *

Но стоит ли осуждать Маргарет Мид за то, что этот образ воображаемого края, которым грезил весь мир, настолько захватил умы? В подтексте дискуссии Маргарет Мид и Дерека Фримэна стоит одно из важнейших понятий антропологии и социологии, понятие участвующего (или включенного) наблюдения.

Этот метод возник в США в тридцатые годы и пропагандировался социологами Чикагской школы и учеными, близкими к этому течению, такими, как Уильям Фут Уайт; он с огромным успехом применялся в нескольких гуманитарных дисциплинах и воспринимался как основополагающее звено и необходимое условие научной деятельности как таковой. С точки зрения теоретиков включенного наблюдения, ученый должен не только быть как можно ближе к объектам своего исследования, но и присоединиться к ним хотя бы на время, то есть участвовать в их занятиях. Недостаточно просто наблюдать за ними, даже с близкого расстояния, самому ученому необходимо поставить себя в такие условия, чтобы почувствовать, что переживает тот человек или группа людей, которую он планирует описать.

Именно под влиянием принципа включенного наблюдения социологи будут наниматься на заводы, участвовать в уличных демонстрациях и даже внедряться в преступные сообщества, в убеждении, что непосредственная близость к объекту изучения позволяет лучше его понять. Я же в этой книге защищаю метод «охвата взглядом», и он, наоборот, подчеркивает преимущества, которые дает дистанция между наблюдающим и объектом.

Собственно, эта самая идея включенного наблюдения, пришедшая из социологии, и привела к тому, что антропологи надолго обосновывались в тех обществах, обычаи которых они решили изучить и жизнь которых в результате разделяли, в уверенности, что, только став единым целым с объектом своих исследований, они смогут описать его максимально точно.

* * *

Трудно оценить ущерб, который причинил научным исследованиям метод включенного наблюдения, основанный, заметим, на трех заблуждениях, – и задача нашей книги состоит в том, чтобы их развеять.

Первое из этих заблуждений – наивная идея, что нужно быть «внутри», чтобы увидеть и понять. Физическое присутствие во многих случаях невозможно (как, например, изучать битву при Ватерлоо?), и, кроме того, совершенно очевидно, что увидеть что-либо можно при помощи разума, а не только глаз, и от физического присутствия нет никакого толку, потому что оно не является важным элементом ни понимания, ни даже наблюдения.

Второе заблуждение – непонимание того, что присутствие ученого в поле его исследований радикально меняет это поле. У Жоржа Перека в романе «Жизнь способ употребления» фигурирует антрополог, который идет по следам племени оранг-кубу и задается вопросом о таинственных причинах их бесконечных перемещений, пока не понимает, что все дело в его собственном присутствии и что племя просто пытается уйти от его преследования.

Третье заблуждение – непонимание всех практических возможностей воображения и литературы как таковой, двух главных составляющих знания, к которым, по счастью, привлекли наше внимание Марко Поло и Шатобриан, да и многие другие авторы, показав, что преимущества перемещения в пространстве не очевидны.

На самом деле не стоит преуменьшать пользу, которую принесла науке антропологическая басня, созданная Маргарет Мид и ее находчивыми собеседницами. Ее книга о нравах жителей Самоа стимулировала в США и в других странах дискуссию о воспитании подростков и показала на вымышленном, но наглядном примере минусы этого воспитания. И в этом смысле роман Маргарет Мид о Самоа – весьма полезная фантастика.

А кроме того, даже если предположить вслед за Дереком Фримэном, что Маргарет Мид дала своим собеседницам себя обмануть, она все же смогла точно уловить одну истинную составляющую их слов и их истории. Подобно тому, как в психоанализе фантазии считаются важной частью истинного знания о человеке, фантазии, записанные ею со слов юных собеседниц, тоже имели смысл, к которому у нее хватило мудрости прислушаться.

* * *

Памятуя о вреде, который наносит метод включенного наблюдения, наша книга ставит себе целью пропагандировать принцип, который я предлагаю называть «наблюдением на расстоянии», – тот самый, что практиковали Марко Поло или Филеас Фогг.

На самом деле между позицией Маргарет Мид, уютно устроившейся на веранде чуть в стороне от самоанской деревни, решением Марко Поло укрыться в своем убежище в Венеции и принципом Филеаса Фогга не покидать каюты – довольно много общего. Оставаясь на расстоянии от объектов, которые они собирались описать и понять, все трое смогли ухватить глубинную суть вещей, к которой они, скорее всего, не смогли бы подобраться, если бы находились в непосредственном контакте с предметом своих исследований.

Глава II
В журналистике

В этой главе мы, в связи с историей Джейсона Блэра, задаемся вопросом, имеет ли журналист право в своей статье переносить с места на место табачные поля

Есть ремесло, отчасти напоминающее профессию антрополога, имеющее с ней много точек соприкосновения, – это работа журналиста, которая то и дело требует путешествий, и часто это путешествия за границу. Поэтому она считается опасной и немалое число журналистов ежегодно расплачиваются жизнью за то, чтобы добыть для читателей достоверную информацию.

Вот почему для журналистов весьма актуален вопрос, не будет ли разумней, как Марко Поло или Эдуар Глиссан, прибегнуть к наблюдению на расстоянии, у которого есть двойное преимущество: во-первых, самому остаться в безопасности, а во-вторых, иметь возможность охватить взглядом все события, не слишком в них вовлекаясь.

* * *

В конце апреля 2003 года корреспондент «Нью-Йорк таймс» Джейсон Блэр попал в сложную ситуацию. С рассказа об этом начинается его автобиографическая книга «Сжигая дом своих хозяев». Журналиста вызвали на собрание, где присутствовали несколько его коллег, и попросили дать объяснения по поводу статьи, недавно опубликованной им в «Нью-Йорк таймс», – обнаружилось ее оранное сходство с другой статьей, появившейся незадолго до того в газете «Сан-Антонио экспресс ньюс».

В статье Блэра речь шла о семье тридцатичетырехлетнего солдата, пропавшего в Ираке, сержанта Эдварда Ангиано: журналист утверждал, что общался с его родственниками, посетив расположенный близ мексиканской границы городок Лос-Фреснос[41]41
  МС-.


[Закрыть]. Статья не прошла незамеченной, поскольку была опубликована на передовице «Нью-Йорк таймс», самого крупного ежедневного издания в мире, – мечта любого журналиста.

Чтобы защититься от обвинения в плагиате, Джейсон Блэр объяснил коллегам, что, готовя репортаж, он завел в своем компьютере специальную папку, куда складывал все материалы, касавшиеся этой американской семьи, в том числе туда попала и статья из «Сан-Антонио экспресс ньюс». И дальше, рассказывает репортер, когда он писал свой текст, то по рассеянности смешал с собственными заметками целые абзацы из чужой статьи.

Однако сам Джейсон Блэр, когда давал эти, в общем более-менее правдоподобные, разъяснения, которые, кажется, убедили его коллег, уже знал, что он не сможет долго поддерживать их иллюзии, поскольку обман был слишком значительным, чтобы его можно было объяснить простой ошибкой при работе с компьютером.

Единственная загвоздка, естественно, была в том, что все происходило совершенно иначе.

Я один в той комнате знал, что не летал на самолете в Сан-Антонио, не брал напрокат машину в маленьком агентстве напротив аэропорта и не спал в этой машине. Я не ехал на юг под палящим солнцем по трассе US 77, не сворачивал налево по «Texas 100», не съезжал на Буэна-Виста-Драйв и не пересекал железнодорожных путей у дома семьи Ангиано. Я не видел ни мебели от Марты Стюарт во внутреннем дворике, ни портрета Эдварда в комнате одной из девочек. Я не перепутал выезд, сворачивая с трассы, не останавливался в Браунсвилле и тем более не заезжал в городок Порт-Изабел неподалеку от Мексиканского залива.

На самом деле я даже не выходил из своей квартиры на Парк-Слоуп в Бруклине[42]42
  Jayson Blair, Burning Down My Masters' House, Phoenix Books, 2006. (Цит. no фр. перев. П. Байяра. – A.П.)


[Закрыть].

С каждым днем положение Джейсона Блэра становилось все более сложным, коллеги задавали все больше вопросов, загоняя его в угол: они просили объяснить им все обстоятельства смешения двух статей в компьютере, расспрашивали о его собственных записях «по свежим следам», которые он должен был привезти из своей поездки в Лос-Фреснос, если она была, и в конце концов журналист решил уволиться из «Нью-Йорк таймс» и лечь в больницу, чтобы поправить здоровье.

* * *

Дело в том, что это был не первый раз, когда Джейсон Блэр описывал в своих статьях места, где он никогда не был. В книге, которую он посвятил своим приключениям, журналист как раз и пытается объяснить другим, но также и себе самому, каким образом техника наблюдения на расстоянии мало-помалу вошла у него в привычку, а может, даже сделалась жизненным кредо.

Писать статьи «на расстоянии» он начал не сразу, а постепенно, из-за стечения нескольких обстоятельств. Сначала Блэр позволял себе только легкие отклонения от журналистской этики, причиной которых была усталость, беспечность или какие-то практические трудности, мешавшие ему оказаться в нужное время в нужном месте, но он вовсе не собирался брать это за правило.

Так однажды из-за обыкновенной забывчивости он не смог попасть на концерт, куда его послала газета, но каким-то чудом оказался совсем неподалеку от места, которое он должен был описать, только не мог туда войти:

К сожалению, статья, которая привлекла больше всего внимания, была написана, когда я напился и принял наркотики. В субботу поздно вечером я должен был пойти на благотворительный концерт в Медисон-сквер-гарден. Я и правда собирался туда пойти, но каким-то образом оказался на вечеринке в доме у ассистента иностранного издателя в Верхнем Вест-Сайде. После нескольких бокалов я уже было хотел дойти до Медисон, но обнаружил, что забыл бумагу об аккредитации, которую нужно было предъявить на входе. Тогда я решил добраться до западного конца Сорок третьей улицы, где и смотрел концерт по телевизору, время от времени выбегая на лестничную клетку информационного отдела, чтобы занюхать немного кокаина, который у меня был в сигаретной пачке. Писать статью, следя за событием по телевизору, не было чем-то необычным для «Таймс». И о важных, и о второстепенных новостях часто писали именно так, причем не только репортеры, но и главные редакторы отделов. Просто было довольно странно писать так, находясь в десяти кварталах от места события, и при том, что в принципе я мог бы даже успеть туда к нужному часу, сделать репортаж и вернуться.

Из-за некоторой небрежности корреспондента мелких проблем со временем стало возникать все больше. Однажды он опоздал на поезд и не успел встретиться с профессором, у которого должен был взять интервью, так что пришлось обойтись беседой по телефону. В другой раз, когда кто-то из газетного начальства позвонил ему и спросил, где он находится, Блэр отвечал, что в Норфолке, хотя сидел на собственной кухне, потом он перезванивал уже якобы из Гейтерсбурга – из той же самой кухни, – потому что начальник велел ему туда отправиться. А в другой раз он не поехал в Мэриленд, откуда тем не менее прислал сделанный по всем правилам репортаж:

История была, конечно, выдумкой, и можно, думаю, не уточнять, что я не ездил в Хант-Вэлли в Мэриленде. Я состряпал текст, опираясь на сведения, полученные в телефонных разговорах с Мартой Гарднер, и дополнил эти описания снимками фотографа, который действительно был в том доме.

По мере того как болезнь прогрессирует и Блэр начинает чувствовать себя в редакции все более неловко, он вообще перестает выходить из дома и пишет уже все свои статьи «на расстоянии», ему приходится все больше лгать, и в конце концов он сам запутывается в этой лжи:

31 декабря я осознал, какой странной стала моя жизнь. Я не выходил из квартиры уже три дня. Все свои потребности я удовлетворял, обращаясь к огромным запасам кофе, который помогал мне держаться на ногах. Спал я теперь пару-тройку часов за ночь. Я должен был находиться в Лексингтоне, в Виргинии, а сам жил, полностью отрезанный от мира. Даже Зюза и ее подруги считали, что я в отъезде. Я пропустил и новогодние торжества, к которым предполагалось, что я вернусь, но я продолжал один-одинешенек сидеть в квартире. Так я в очередной раз, хотя и не принимал тогда наркотиков, устроил себе новую, секретную жизнь, запертый в квартире в Бруклине, в маленьком мирке, полном навязчивых идей, по секрету даже от Зюзы.

* * *

В автобиографии Джейсона Блэра можно найти, среди прочего, три объяснения такого странного поведения, которые позволяют понять, как он попал в эту парадоксальную ситуацию. Первая причина – его психологическое состояние, которое он описывает как маниакально-депрессивное, то есть он проходил поочередно через стадии возбуждения и меланхолии. Именно от этого недуга он отправился лечиться, после того как уволился из «Нью-Йорк таймс».

Второе объяснение – его зависимость от алкоголя и наркотиков, к которым он, как и многие его собратья по перу, чаще всего прибегал и чтобы отвлечься от тоски, и чтобы справляться со стрессовыми ситуациями, выполняя заказы своей газеты, – словом, во все напряженные авральные периоды.

Кроме того, постепенно Блэр начинает чувствовать себя в «Нью-Йорк таймс» все более неуютно по идеологическим причинам, в том числе из-за нескольких решений начальства, определяющих политику газеты: он считает, что предпочтение отдается не важным публикациям, а статьям о всяких сенсациях, которые могут привлечь новых читателей.

Несомненно, в действиях Джейсона Блэра проявлялась его болезнь, иначе ему было бы очевидно, что у него нет никаких шансов избежать разоблачения, ведь он писал для газеты с такой читательской аудиторией, что плагиат не мог долго оставаться незамеченным. Однако, хотя отступления Блэра от журналистской этики трудно отделить от его психологических проблем, любопытно заметить, что они, по его собственным словам, не мешали ему в работе, а, наоборот, позволяли соображать и писать куда лучше, чем он был способен в нормальном состоянии:

Не уверен, что это можно обобщить на всех людей или даже на какую-то группу. Могу говорить только о том, что касается меня самого, и просто признаться, что именно в периоды, когда психоз проявлялся сильнее всего, моя работа была самой эффективной, хотя в ней и присутствовал обман.

Именно по этой причине, хотя Блэр после увольнения испытывал сильное чувство вины, мы сами, обдумав этот случай, не до конца уверены в серьезности его проступка; возможно, если взглянуть на дело философски, то получится, что обвинения, которые выдвигались в адрес этого путешественника-домоседа, несколько преувеличены.

* * *

Вообще говоря, если отвлечься от моральных оценок, связанных с журналистской этикой, легкомысленное отношение Блэра к поездкам сочеталось с вполне добросовестным поиском материалов и профессиональным стремлением к точности. Например, чтобы написать статью, которая привела его к провалу. Джейсон Блэр разузнал все, что можно, и о месте действия, и о постройках, и о людях: в его рассказе о поездке в Лос-Фреснос – множество подробностей, даже если какие-то из них и выдуманы:

Я соврал о самолете, в который не садился, о ночи, проведенной в прокатной машине, которую не брал, об остановке на автотрассе, где я не был. Я соврал насчет того типа, который мне якобы помог на заправке, которую я нашел в Интернете, и насчет переезда через железнодорожные пути, о существовании которых мне было известно только потому, что в моей личной коллекции есть фотография этих мест, сделанная с самолета. Я соврал насчет дома, где я не был, и о том, как обставлена их столовая, которую на самом деле я видел только на фотографиях в архивах «Таймс».

Эти подробности Джейсон с готовностью повторяет, подчеркивая мелкие детали, когда один из его коллег усомнился в том, что он действительно был в Лос-Фресносе, и Блэр пытается его убедить:

– Слушай, Джим, я там был. Я помню висячие украшения между кухней и комнатой с маленьким алтарем. Помню рисунки в комнате одной из девочек. Помню дверь в глубине кухни, ведущую во внутренний дворик. Помню, какая у них мебель. Помню, что на поляне перед домом была спутниковая антенна, американский флаг и еще, кажется, флаг POW или МIА[43]43
  Имеется в виду флаг, предложенный Лигой семей американских военнопленных (Prisoners of War) и Пропавших без вести (Missed in Action) во время Вьетнамской войны и одобренный Конгрессом, символизирует память об этих людях и сочувствие их семьям.


[Закрыть]. Я помню дерево слева от дома. Помню грузовик, припаркованный на подъездной дорожке. Помню, какие перед домом были растения. Словом, я помню тысячу подробностей.

– Ну хорошо, хорошо, – сказал он.

Важно подчеркнуть, что Блэр в своих статьях не писал глупостей, он хотел, чтобы все было точно, хоть и на расстоянии, поэтому он разыскивал информацию: во-первых, общался с нужными людьми по телефону, во-вторых, собирал максимум информации о предмете, о котором писал. Иногда он даже добавлял подробностей от себя, если это казалось ему необходимым, чтобы сделать описания более правдоподобными. Так и детали, которые он сообщает коллегам, чтобы убедить их, будто он действительно был в Лос-Фресносе, лишь конкретизируют то, что написано в самой статье, датированной 26 апреля 2003 года: например, читатель получает тщательное описание внутреннего дворика, где находилась мать пропавшего солдата, Хуанита Ангиано.

А в другой статье, которую тоже вменяли Блэру в вину, датированной 27 марта 2003 года, его любовь к деталям достигла такой степени, что отец другого пропавшего солдата, жившего в Виргинии, – Грегори Линча, с удивлением узнал из «Нью-Йорк таймс», что из дверей его дома открывается вид на табачные поля и пастбища, о чем раньше не имел ни малейшего представления.