Текст книги "Искусство рассуждать о странах, в которых вы не бывали"
Автор книги: Пьер Байяр
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)
Глава IV
В семье
В этой главе мы увидим, как Эмманюэлю Карреру удалось передвинуть на берег озера целый город
Подобно некоторым профессиям, о которых мы только что говорили, семейная жизнь предоставляет немало случаев, когда приходится рассуждать о местах, где мы не бывали. Как минимум два типа ситуаций, в которых важно убедить других в том, что мы находились где-то далеко, стоят того, чтобы освежить их в памяти.
Первая такая ситуация – адюльтер. Если человеку, связанному узами совместной жизни, приходится описывать своей супруге, чем он занимался в тот или иной день, ему, само собой, понадобится рассказывать о местах, где он не был, поскольку он не может признаться, где он в это время был на самом деле.
Второй тип ситуации, к счастью, куда более редкий, – убийство; ведь каждый из нас может столкнуться с необходимостью рассказать, где мы были, чтобы обеспечить себе спокойную жизнь. Необходимость доказать, что вы находились в ином месте, а не в той точке пространства, где совершено убийство, имеет специальное название – «алиби», и часто для человека может быть жизненно важно убедить остальных в том, что его алиби надежно.
Слово «алиби» могло бы, если вдуматься, обозначить целиком всю проблематику, которой посвящено это эссе, потому что все путешественники-домоседы действуют, вообще говоря, так же, как и убийцы, перенося себя при помощи вымысла в другое место.
* * *
Всем известна ужасная история Жан-Клода Романа, который пару десятков лет внушал своей семье и друзьям, что он – высококвалифицированный врач и занимает важный пост во Всемирной организации здравоохранения в Женеве, хотя на самом деле все его образование сводилось к двум курсам университета.
Но Роман не остановился на том, что выдумал себе мнимую престижную медицинскую должность. Он придумал себе целую альтернативную жизнь – и, похоже, сам начал в нее верить. В той жизни он много ездил за границу, бывал в гостях у известных ученых и политиков, блистал в салонах и в кулуарах власти.
Чтобы прожить так долго, не имея никаких доходов, и к тому же вести жизнь, подобающую известному медику, получающему солидную зарплату от международной организации, Роману пришлось прибегнуть к мошенничеству: он растратил все сбережения родителей жены, соврав, что вложил их в дело, продавал поддельные лекарства, якобы спасающие от рака. Что интересно, за все эти годы никто из родственников Романа или из тех, с кем он встречался и кому рассказывал о своей воображаемой жизни, не заметил в его выдумках нестыковок, не удосужился проверить его слова, скажем, справившись в ВОЗ или просто пролистав медицинский телефонный справочник.
Наконец Роман почувствовал, что его вот-вот разоблачат, к тому же он больше не мог справляться с финансовыми проблемами, и тогда он решил свести счеты с жизнью, забрав с собой жену, детей и родителей. И он действительно убил всех своих близких, а покончить с собой не получилось, его судили и приговорили к пожизненному заключению: наказание составило двадцать два года без права на амнистию.
* * *
Прошло всего несколько дней после этого убийства, когда писатель Эмманюэль Каррер заинтересовался делом Романа, о котором он узнал из газет.
«Утром в субботу 9 января 1933 года, в тот момент, когда Жан-Клод Роман убил свою жену и детей, я вместе со своими детьми был на родительском собрании в детском саду Габриеля, нашего старшего. Ему в то время было пять лет, он ровесник Антуана Романа. Потом мы отправились обедать к моим родителям, а Роман – к своим, и после обеда он убил их тоже. Вторую половину субботы и все воскресенье, которые обычно у меня посвящены семье, я провел один в своей однокомнатной квартирке: мне нужно было закончить книгу, над которой я работал уже год, – биографию писателя-фантаста Филипа Дика. В последней главе рассказывалось о его предсмертных днях, когда он был в коме. Я закончил работу вечером во вторник, а в среду утром прочел в “Либерасьон” первую статью, посвященную делу Романа»[50]50
Здесь и далее цит. из книги Э. Каррера «Противник» (L’Adversaire, P.O.L., 2000).
[Закрыть].
Как можно догадаться по тем параллелям, которые Эмманюэль Каррер проводит между своей жизнью и жизнью мнимого врача, дело Романа сразу вызвало у него любопытство, больше того, он ощутил какое-то странное увлечение этим убийцей, и оно прозвучало в первом письме, которое писатель послал ему в тюрьму полгода спустя: «Я писатель, автор семи книг, последнюю из них посылаю Вам. С тех пор как я прочел в газетах о трагедии, в которой Вы стали главным действующим лицом и единственным, кто остался в живых, я все время об этом думаю».
Романа тоже заинтересовала возможность встретиться с писателем, но по совету своего адвоката он дождался, пока следствие по его делу закончится, и только тогда начал переписываться с Каррером и дал согласие, чтобы тот написал о нем книгу.
Каррер начинает собственное расследование этого дела: реконструирует жизнь Романа, посещает места, где он бывал, следит за судебным разбирательством, несколько раз встречается с убийцей, и после нескольких лет работы, которую он порывался оставить, настолько она его психологически изматывала, пишет и публикует эссе «Противник».
В этой книге, которую он полностью посвятил делу Романа, Эмманюэль Каррер не просто восстанавливает жизнь преступника, но и пытается изнутри, опираясь на возникший между ним и этим человеком эмоциональный контакт, прожить сам и позволить пережить своему читателю то, что чувствовал герой книги. Это больше, чем просто расследование, точнее, это двойное расследование, в котором Каррер старается одновременно сделать выводы и о Романе, и о самом себе.
Во время этих поисков Эмманюэля Каррера особенно интересовал принципиальный для него момент в жизни Романа, то есть бесконечные дни, которые тот проводил вдали от дома, не занимаясь вообще никакой работой, в абсолютной праздности:
Первое время он каждый день отправлялся в ВОЗ, потом стал ходить туда менее регулярно. Ехал не в Женеву, а в Жекс или Дивон, а иногда – в Бельгард, городок, через который идет Лионская дорога. Останавливался у газетного киоска и покупал целую пачку разных изданий: газеты, еженедельники, научные журналы. Потом отправлялся их читать: в кафе (причем он часто менял место и выбирал кафе подальше от дома) или прямо в машине. Он останавливался на парковке или просто на автостоянке на обочине трассы и оставался там часами: читал, делал выписки, дремал. На обед съедал бутерброд и во второй половине дня продолжал чтение в другом кафе, на другой стоянке.
Бывали дни, когда Роман готовился к своим виртуальным поездкам за границу; Каррер представляет себе, как он собирает сведения о стране, где никогда не был, чтобы подробно рассказывать семье о своем путешествии:
Кроме всего прочего, у него были еще путешествия: конгрессы, семинары, конференции – во всех концах земного шара. Он покупал путеводитель по стране, Флоранс собирала ему чемодан. Он уезжал на машине, которую, как считалось, он оставляет на парковке аэропорта Женева-Куантран. В стильном гостиничном номере (часто – прямо в отеле у аэропорта) он снимал ботинки, вытягивался на кровати и три-четыре дня смотрел телевизор или наблюдал за тем, как за окном взлетали и садились самолеты.
Роман не довольствовался просто покупкой путеводителя по стране, куда якобы ехал. Он заранее прорабатывал свое описание путешествия, чтобы, когда вернется, его рассказы дома звучали правдоподобно:
Он изучал путеводитель, чтобы потом, по возвращении, не ошибиться в рассказах. Каждый день звонил домой и говорил, который у него нынче час и какая погода стоит в Сан-Паулу или Токио. Он спрашивал, все ли в порядке дома. Рассказывал жене, детям и родителям, как он по ним скучает, что он думал о них и крепко их обнимает. Больше он никому не звонил, да и кому он мог звонить? Через несколько дней он возвращался с подарками, купленными в магазине в аэропорту. Дома его встречали радостно. Он чувствовал себя усталым из-за разницы во времени.
Так возникало – причем за пределами той внутренней территории, куда он себя навеки сослал, – множество вымышленных краев, которые на всем протяжении своею придуманного существования изобретал Роман, чтобы поддерживать собственный образ и, вопреки непереносимой реальности, не терять связи с близкими.
* * *
В этом случае с еще большей силой, чем в предыдущих примерах, проявляется противоречие между реальными и вымышленными краями, но подмену, частичную или полную, одних другими имеет смысл рассматривать только в контексте того третьего пространства, которое я, вслед за Фрейдом, предложил называть внутренними краями, – здесь же, в истории Романа, они преобразуются в абсолютную мифоманию, захватившую человека полностью.
Если в предыдущих примерах внутренние края взаимодействуют только с ограниченной частью реальности, которая в результате этого взаимодействия деформируется, здесь она полностью трансформировалась в альтернативную реальность вокруг Романа и его близких. Маргарет Мид дает увлечь себя фантастическим грезам, окружающим выдуманный остров, Джейсон Блэр реконструирует места, где он мог бы и оказаться, Рози Руис придумывает момент идеального счастья, стирая окружавшее ее пространство, а Роман идет гораздо дальше, построив абсолютно новую личность, которая позволяет ему выжить и даже становится необходимой, до такой степени, что он не видит иного выхода, кроме убийства, когда этой личности угрожает разоблачение.
В основе этих непохожих в общем-то случаев лежат одни и те же проблемы, независимо от того, к победе или к поражению привели путешественников-домоседов рассказы о тех местах, куда они не поехали. Дело сводится к тому, чтобы, с большей или меньшей решимостью оттолкнув от себя негодную реальность, отыскать фантастическое идеальное место, область той самой нарциссической инфантильной радости, которую ребенок находит в глазах матери, а потом навсегда теряет.
Этот недостижимый идеальный источник примитивного счастья – который можно было бы назвать домашними краями, – Роман будет без конца изобретать заново, не ограничиваясь отдельным эпизодом из собственной жизни: он попытается, призвав на помощь фантазию, заставить весь мир подстраиваться под свой сценарий. Можно себе представить, что именно отсветы этого заплутавшего детского счастья он видел в сияющем взгляде собственных детей, глядящих на него с восторгом, как Венди в «Питере Пэне», когда он рассказывает о своих подвигах на другом краю света.
И не стоит упускать из виду, что именно детям – и ребенку в себе самом, который, как можно предположить, вовсе не хотел взрослеть, – Роман рассказывал о своих похождениях в вымышленных краях. Словно он сам, как Питер Пэн, не научился взрослеть и развиваться или боялся, что его детям, в свою очередь, придется однажды столкнуться с муками взросления.
* * *
Я безоговорочно поддерживаю усилия Маргарет Мид по установлению более свободных нравов на островах Самоа, как и стремление Рози Руис к тому, чтобы за спортсменами на дистанции было признано право на пользование общественным транспортом; я могу понять и Джейсона Блэра, который под действием алкоголя и наркотиков рассказывал о таких уголках США, где сам никогда не бывал, но, конечно, не может быть и речи о том, чтобы одобрить затеи Жан-Клода Романа, тем более что мы знаем, к каким драматическим последствиям они привели.
Но при этом можно понять обостренный интерес к Роману писателя Эмманюэля Каррера, который потратил несколько лет жизни, чтобы описать историю этого человека, и порой Карреру казалось, что он просто сходит с ума. А причина в том, что обнаружилось довольно много общего между опытом писателя, в особенности романиста, и событиями, которые пережил Ж.-К. Роман, даже если не пускаться в словесные экзерсисы, обыгрывающие смысл его фамилии, – но надо же, чтобы именно у этого человека она совпала с названием литературного жанра!
Во-первых, для них обоих, и для Романа, и для его писателя, крайне важным оказывается вопрос идентификации. Романист проецирует собственную личность на вымышленных персонажей, которые позволяют ему наполнить жизнью некий фрагмент из своих размышлений, – а Роман тоже изобретает себе персонаж – известного врача, которого он за долгие годы научился играть в совершенстве. Эта задача – понять, кто же мы, собственно, такие, – преследует Каррера на протяжении всей его писательской биографии, начиная с романа «Усы», и это, бесспорно, одна из ключевых для него тем.
Кто же мы такие и, если еще конкретней, что это за непонятная, темная сторона личности, которая угрожает захватить ее целиком? Каррер рассказывает, что Роман не очень-то ему доверял, пока не прочел его «Зимний лагерь» – тревожный роман, в котором мальчик понемногу догадывается, что его отец – убийца. А вопрос, кто мы такие, относится, очевидно, не только к нашей внутренней двойственности, но также и к тем преступным наклонностям, которые могут в нас проснуться при определенных обстоятельствах, – с их неуправляемой силой и столкнулся на собственном примере Ж.-К. Роман.
* * *
Однако этих двух людей сближает не только потребность в самоидентификации, здесь важна и определенная форма отношений с пространством. Возвращаясь к своей собственной увлеченности делом Ж.-К. Романа, Каррер неоднократно предполагал, что есть много точек пересечения между его писательской жизнью и выдуманной жизнью этого преступника, и одна из этих точек – их отношения с пространством и географическими реалиями. Тут он вспоминает о бесконечных днях, которые Роман провел в одиночестве и безделье, – писателя зачаровывает мысль о них и то, что эти дни как бы вычеркнуты из времени как такового. Каррер сравнивает это с времяпрепровождением, знакомым каждому писателю.
Я получил письмо, которое он написал, чтобы меня сориентировать, посмотрел на пруд, проследил за птицами, улетающими в серое небо: я не знаю, что это за птицы и вообще не умею определять ни птиц, ни деревья – когда я об этом думаю, мне всегда грустно. Было холодно. Я щелкнул выключателем, чтобы включить отопление. Я думал об однокомнатной квартирке, куда отправляюсь каждое утро, как только отведу детей в школу. Эта квартира существует, туда ко мне можно зайти или позвонить. Там я пишу и правлю свои сценарии; все они в основном поставлены. Но я знаю, каково это – целыми днями сидеть одному: часами лежать, уставившись в потолок, бояться, что когда-нибудь тебя больше не будет. Я думал о том, что же он чувствовал, сидя в машине. Радость? Торжество и ухмылку при мысли, что ему удалось так виртуозно обмануть свое окружение? Я был уверен, что совсем другое.
В нескольких строках, следующих непосредственно за его описаниями воображаемых путешествий Романа, Каррер объясняет, что среди мест, где частенько бывал этот мнимый врач во время своих прогулок вне времени, фигурирует городок Дивон[51]51
НМ-.
[Закрыть], который сам он сделал местом действия одного из своих предыдущих романов – «Вне досягаемости?». В романе рассказывается, как учительница постепенно увлекается азартными играми:
Дивон – маленький курортный городок неподалеку от швейцарской границы, известный своими игорными заведениями. Некогда именно там разворачивались события на нескольких страницах моего романа о женщине, которая вела двойную жизнь, пытаясь затеряться в мире азартных игр. Я хотел написать реалистический роман, опирающийся на документальный материал, но поскольку я не бывал в каждом казино из тех, которые там упоминались, то написал, что Дивон расположен на берегу озера Леман, хотя на самом деле он находится примерно в десяти километрах от озера. Поблизости есть какой-то водоемчик, который называют озером, но это просто небольшая лужа, за которой находится парковка, где он часто останавливался. Я тоже запарковал там машину. Это самое четкое воспоминание, оставшееся у меня от поездок по местам, где ему случалось бывать.
Итак, писатель переписывает мир, изменяя его, – примерно то же самое, хотя и в ином ключе, делал наш преступник-мифоман. Оба они сталкиваются с тем, что им трудно жить в том пространстве, которое нам дано, и ни один из них не смог еще подобрать себе подходящего места – то есть обрести равновесие между внутренними краями и реальным миром. Поэтому им приходится переписывать эти места, чтобы выстроить цельную судьбу.
Квартирка Каррера, как и машина Романа, – это точки вне пространства, в которых им приходится жить по профессиональной надобности, но еще и потому, что их подпольный статус отвечает глубинной психологической проблеме, мешающей им изобрести себе автономное пространство, которое позволило бы выстроить надежную и солидную самоидентификацию.
Переписывание пространств, к которому в разной степени прибегают оба – и преступник, и писатель, – связано с тем, что они ощущают, и, наверно, более остро, чем все остальные, тот факт, что мир, где они на самом деле живут, отмечен глубинным несовпадением с реальным пространством, которое они вынуждены занимать в этой жизни и которое им приходится без конца переделывать в своем воображении, чтобы к нему приспособиться.
Главное же различие между этими двумя ситуациями в том, что пустая квартирка Каррера, как бы ему ни бывало в ней тревожно, – это место исследования писателем своей личности, ее открытия, а машина, в которой Роман годами блуждал по окрестным автодорогам, – лишь гробница личности, потерянной среди выдуманных вспышек его фантастических россказней.
* * *
Итак, мы имеем дело – и писатели, вероятно, в большей степени, чем все остальные, – со сложными и нечетко очерченными пространствами, которые каким-то не вполне понятным образом пересекаются с реальным миром, а мы без конца трансформируем их, чтобы удобнее было совершать путешествия в наши внутренние края.
Именно отталкиваясь от идеи, что писатели в еще большей степени, чем мы все, живут в загадочных пространствах, несводимых к пространству реальному, я и собираюсь в последней части этой книги перейти к некоторым практическим советам, родившимся из моего длительного опыта путешественника-домоседа и адресованным тем, кому придется по тем или иным причинам профессионального или криминального характера описывать места, где они никогда не бывали.
Что делать вместо путешествий
Глава I
Открывать границы
В этой главе выясняется, что обитатели Формозы перемещаются на гиппопотамах и носорогах
Теперь, когда мы изучили разные виды не-путешествий и перечислили кое-какие случаи, в которых нам приходится о них рассказывать, настало время сделать несколько предположений о том, как из подобных ситуаций выходить, тем более что они наступают, как мы заметили, гораздо чаще, чем можно подумать, и каждый из нас рискует рано или поздно с ними столкнуться, хочет он того или нет.
Поскольку сам я путешествовал немного, но неоднократно сталкивался с необходимостью рассказывать о неких воображаемых краях, меня можно считать вполне подходящим человеком, чтобы дать несколько советов тем, кто опасается, что однажды им придется заново изобретать географические пространства, и хочет быть уверенным, что это изобретательство не раскроют. И еще я могу научить, как не стать жертвой такого вымысла, а, наоборот, извлечь из него пользу, чтобы лучше понять и края, о которых пойдет речь, и самого себя.
* * *
В начале XVIII века в Лондоне объявился человек, назвавшийся Джорджем Салманазаром, обитатель острова Формоза[52]52
НМ-.
[Закрыть]; он мгновенно обрел в городе огромную известность, буквально сделался легендой. Он рассказывал, что его увезли с родного острова во Францию иезуиты, которые безуспешно пытались обратить его в католицизм. Изъяснялся Салманазар на латыни и на английском, а преследования за веру, которым он, по его словам, подвергся, вызвали сочувствие у представителей англиканской церкви, и она взяла его под свое покровительство.
А Салманазар начал рассказывать о своем острове, о котором в Европе в те времена еще почти ничего не знали. И очень быстро снискал себе этими рассказами большой успех: отчасти в силу необычности своего одеяния (а одежды его были весьма экзотичны и причудливы), отчасти потому, что питался он исключительно сырым мясом, но в основном из-за того, что он сообщил множество новых сведений о своих родных краях, причем сведения эти оказались самыми невероятными.
Слава Салманазара только выросла после того, как в 1704 году был напечатан его труд «Историческое и географическое описание острова Формоза, принадлежащего императору Японии», предисловием к которому служила его автобиография. Вскоре книга была издана повторно и переведена на несколько языков. Поскольку книга Салманазара, открывшая читателям удивительные факты, пользовалась большим успехом, его приглашали читать лекции перед научными обществами, и его известность еще возросла, причем не только в Англии, но и по всей Европе.
* * *
Салманазар действительно рассказал о своем острове, о котором раньше почти ничего не знали, много нового. Например, выяснилось, что остров Формоза со столицей – городом Кстернеза – принадлежал Японии, а вовсе не Китаю, как долгое время неправильно считалось, и что формой правления там является монархия.
О нравах этих мест Салманазар тоже сообщил интереснейшие вещи. Именно от него все узнали, что одежда жителей острова в точности соответствовала их положению в обществе, что они практиковали многоженство и пожирали своих жен, если те оказывались им неверны, а также что на Формозе регулярно проводились человеческие жертвоприношения[53]53
Книга Салманазара, появившаяся в 1704 г., была переиздана в 1705-м, причем в новой версии подчеркивалась жестокость нравов на острове. Это показывает сравнение двух изданий, проведенное Ричардом М. Свидерски в работе «Мнимый обитатель Формозы: Джордж Салманазар и эксперимент с идентификацией, проведенный в XVIII веке» (Richard М. Swiderski, The False Formosan: George Psalmanazar and the Eighteenth-Century Experiment of Identity, Mellen Research University Press, 1991).
[Закрыть].
Еще благодаря Салманазару выяснилось, что жители острова питаются в основном мясом змей, живут под землей, где у них выстроены круглые дома, а в качестве ездовых животных используют не только лошадей и верблюдов, но также гиппопотамов и носорогов[54]54
О разнообразной фауне острова, где водятся также львы, медведи и волки, см. также у Ричарда М. Свидерски.
[Закрыть].
Однако автор не просто снабдил читателей бесценными сведениями о жизни и обычаях Формозы. Кроме того, он дал им возможность освоить язык острова[55]55
Подробный анализ языка, описанного у Салманазара, дается в книге Майкла Кивака «Поддельный азиат. Формозская мистификация, устроенная в восемнадцатом веке Джорджем Салманазаром» (Michael Keevak, The Pretended Asian. George Psalmanazar’s Eighteenth-Century Formosan Hoax, Wayne State University Press, 2004).
[Закрыть], на котором сам не только свободно говорил, но и писал. Он объяснял, что в местном алфавите двадцать букв, непохожих на китайские или японские иероглифы, что в нем шесть различных времен, которые образуются с помощью вспомогательных глаголов и разницы тона.
Чтобы дать европейцам возможность лучше узнать этот язык, он даже приводил «Отче наш» в переводе на формозийский; текст начинался словами: «Ами Порнио дан чин Орнио вики, Гнайджорхе сай Лори, Ейфодере сай Багалин, джорхе сай домион апо чин Орнио». Язык острова Формоза вызвал живой интерес у многих интеллектуалов, в том числе, например, у Лейбница; язык этот был так строго и красиво устроен, что лингвисты продолжали изучать его еще много лет после того, как обман Салманазара был раскрыт.
* * *
Потому что, конечно, Салманазар ни с какой Формозы не приезжал. Он родился во Франции и придумал себе эту легенду после того, как один раз уже притворялся паломником из Ирландии, чтобы более свободно путешествовать по Европе. Все это он охотно объясняет в своих «Воспоминаниях» – труде, где подробно рассказывается об обстоятельствах, подтолкнувших его к осуществлению этой мистификации.
Хотя его розыгрыш увенчался успехом и очень мало людей пытались его критиковать, кажется, Салманазар все-таки начал в конце концов испытывать чувство вины за то, что посмеялся над английскими интеллектуалами. При жизни он не раскрывал своей истории, зато посвятил себя теологии и занимался древнееврейскими текстами. Надо думать, именно в этом качестве он участвовал в создании словаря религий, для которого написал статью о Формозе, где, говоря о самом себе в третьем лице, раскритиковал выдумки Салманазара. Если прикинуть, какое количество невероятных фактов содержалось в рассказах Салманазара, просто удивительно, что его выдумка не вызывала подозрений на протяжении стольких лет. К примеру, на Формозе якобы ежегодно приносили в жертву двадцать тысяч детей – по этому поводу скептики замечали, что в таком темпе автор рискует вскоре полностью лишить остров всего населения.
Кстати, хотя Формоза в то время и была не часто посещаемым местом, некоторые европейцы туда все же попадали, и их описания сильно отличались от рассказов Салманазара, но он не терялся и возражал, что они познакомились только с одной частью острова и не бывали нигде, кроме западного берега.
Самым удивительным, наверно, было то, что сам Салманазар, будучи блондином со светлой кожей, совершенно не соответствовал образу «восточного человека», какими люди представляли себе обитателей Формозы. Но у большинства его собеседников это не вызывало вопросов, ведь в то время представления о расах не были определяющими в восприятии других людей. А Салманазар с важным видом пояснял, что островитяне, принадлежащие к высшим, интеллектуальным кругам общества, имеют бледную кожу, поскольку живут под землей.
* * *
Как же Салманазар умудрился обмануть столько народу? Первая причина, которая позволила ему убедить стольких думающих людей, причем так надолго, – это правдоподобие его описания Формозы и его личная включенность в мистификацию. У Салманазара мы вновь видим ту же игру пересекающихся между собой пространств, о которой я уже говорил раньше. Реальный остров Формоза, где в те времена мало кто бывал, Салманазар подменяет вымышленным островом, который он выдумал целиком и полностью, при том что Формозы никогда не видел. Но в этой подмене не получится разобраться, если не брать в рассмотрение того пространства, которое я предложил назвать внутренними краями автора, и его изначальных, навсегда утраченных домашних краев, которые он, как и мы все, безуспешно пытается отыскать, опираясь на свои выдумки.
Стоит отметить, что, идя на это мошенничество, Салманазар не просто пытается добиться вполне ощутимых социальных благ, которые мог получить человек, поведавший о почти неизвестной земле. Кроме того, выстроив для себя новую судьбу и новую историю, он создает настоящий роман о своих корнях, и эта затея уводит его так далеко, что ему даже приходится разработать новый язык, правила которого он знает в совершенстве, – что и неудивительно, ведь он единственный в мире, кто на этом языке говорит.
В этом смысле Формоза Салманазара является во фрейдовском понимании «компромиссным» явлением, наподобие сна или бреда. С помощью своей выдуманной Формозы, которая позволяет ему предаваться инфантильным фантазиям о всемогуществе – так же, как это делали, хотя и в разных ситуациях, Рози Руис и Жан-Клод Роман, – Салманазар переделывает на новый лад и самого себя, выдумывая себе и своим родным новые корни, и выстраивая целую семейную сагу, героем которой сам и становится.
* * *
Второе выдающееся качество Салманазара – это, конечно, отменное воображение. В этом смысле он отлично вписывается в плеяду авторов, подобных Марко Поло, или собеседницам Маргарет Мид, ведь он, как и они, в состоянии выдумать множество ярких деталей, способных привлечь и удерживать внимание читателей. Без хорошего воображения не стоит и пытаться убедительно рассказать о местах, где вы не бывали. Способность мечтать и порождать грезы совершенно необходима человеку, который собирается описывать незнакомые ему самому края, куда он рассчитывает силой собственной мысли перенести своих слушателей или читателей[56]56
И у Салманазара хватает убежденности, чтобы привлечь своих собеседников. В «Воспоминаниях» он рассказывает, как решил, высказав какое-то утверждение, никогда не отказываться от своих слов, даже если в них при сопоставлении с данными других путешественников выплывает множество несуразиц и противоречий. (Из книги Джорджа Салманазара «Воспоминания****, известного повсюду под именем Джорджа Салманазара, прославившегося как выходец с Формозы. Написано им самолично для опубликования после его смерти» /George Psalmanazar, Memoirs of****, commonly known by the name of George Psalmanazar; a reputed native of Formosa. Written by himself in order to be published after his death, Ecco Print Editions, 2011).
[Закрыть].
Надо сказать, что воображение это раскрывает свой потенциал в нескольких направлениях, которые на первый взгляд могут показаться противоположными. Салманазар, прежде всего, изобретает мир по собственному вкусу, выбирает для него политическую систему, экономику, язык, наделяет даже особенной, необычной фауной. Таким образом он создает полноценный мир, «готовый к употреблению», вроде тех воображаемых краев, которые можно встретить в чужих рассказах о странствиях или в детских играх. Эта составляющая воображения устремляется в сторону поддельного реализма, или, говоря по-иному, «достоверных деталей». Как и Шатобриан, который скрупулезно описывал цветы и насекомых из тех районов Америки, от визита в которые он воздержался, Салманазар оттачивает в своих рассказах мельчайшие подробности, чтобы образ альтернативной реальности, которую он создает, вызывал доверие.
Но, несмотря на эту тщательность в деталях, пространство, выдуманное Салманазаром, не так просто сопоставить с какими-то конкретными местами. Хотя у этого острова и есть совершенно определенное место на карте, он с таким же успехом мог бы находиться «неизвестно где». Потому что Салманазар смешал рассказы о путешествиях на разные континенты и в этом «смонтированном» целом встречаются как элементы, заимствованные у ацтеков и инков (начиная, например, с человеческих жертвоприношений), так и реалии из Китая и Японии[57]57
Язык Формозы тоже стал результатом такого «монтажа». Например, артикли в нем (такие, как oi hie, еу haec, ai hoc) наводят на мысль о латыни (см. вышеупомянутое соч. Ричарда М. Свидерски).
[Закрыть]. И неслучайно Салманазар переносит на Формозу гиппопотамов с носорогами, опережая Анри Мишо, который вставит верблюдов в свое описание Онфлёра[58]58
«Когда-то я питал слишком сильное уважение к природе. Я смотрел на предметы и пейзажи и позволял им на себя действовать.
Хватит, настала пора вмешаться.
Итак, я был в Онфлёре, и мне стало скучно.
И я без колебаний добавил туда верблюда. Он не слишком-то вписывался. Но неважно, мне ведь так захотелось. Между прочим, я вывел его на сцену чрезвычайно осторожно. Сначала я добавлял верблюдов только в самое людное время – в субботу на рыночной площади» (Анри Мишо «Ночь шевелится»).
[Закрыть].
Переносы животных или предметов из одной страны в другую, которые часто встречаются в рассказах путешественников-домоседов, показывают, что в них задействовано пространство, отличное от того, с которым мы сталкиваемся в реальном мире, гораздо более гибкое и подвижное, чем то, в котором мы ежедневно видоизменяемся. Это смешение точности и неясности, на первый взгляд противоречивое, – принципиальная черта, нужная для того, чтобы это пространство дало хорошую почву человеческому воображению. Подробности будут подтверждать само существование этого выдуманного края и достоверность рассказа, а неясность позволит слушателю или читателю переноситься туда самому благодаря той или иной привлекательной подробности, которая обнаружится в повествовании, и находить там подходящие уголки, входящие в резонанс с его собственными внутренними краями.
* * *
Но личной вовлеченности и воображения Салманазара все же недостаточно, чтобы объяснить – кстати, как и в случае с Маргарет Мид, – каким образом настолько абсурдная выдумка могла оставаться так долго не опровергнутой и приниматься научным сообществом за чистую монету. Формоза Салманазара – поиск некого компромиссного решения для одного человека – является также, если приглядеться, и поиском компромисса для коллектива. Ведь описание Формозы, если задуматься, не только вымысел одного человека, но и творение многих. Как мы уже видели, описания, которые мы можем давать местам, которых сами не знаем, касаются не только этих мест и нас самих, но вбирают в себя так же и тех, кому мы адресуем этот рассказ и кто часто оказывается нашими благожелательными сообщниками.
Майкл Кивак в труде, посвященном Салманазару, наглядно показал, что успех этого мистификатора объясняется просто: он рассказывал англичанам именно то, что они хотели услышать, в особенности в отношении религии, – он показывал им их собственное отражение, в котором они могли себя узнать:
