Текст книги "Том 13. Салли и другие"

Автор книги: Пэлем Вудхаус

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 34 страниц)

Брюс Кармайл наблюдал за ним, и кулаки его сжимались. Был момент, когда человеческие инстинкты, которые за ненадобностью в нем почти атрофировались, взыграли настолько, что он готов был атаковать обидчика; однако чувство собственного достоинства шепнуло ему на ухо быть поосторожнее, так что Джеральд благополучно миновал опасную зону и вышел за дверь. Мистер Кармайл повернулся к Салли, как, должно быть, король Артур в подобной, хоть и не столь эффектной ситуации, повернулся к Гвиневере.

– Так… – повторил он.

Салли смотрела на него спокойно – учитывая обстоятельства, подумал мистер Кармайл с возмущением, даже слишком спокойно.

– Забавная история, – сказал он, напирая на каждое слово.

Он подождал, пока она заговорит, однако она молчала.

– Впрочем, этого следовало ожидать, – мистер Кармайл горько рассмеялся.

Салли усилием воли отогнала от себя апатию.

– Если хотите, я все объясню, – сказала она.

– Какие тут могут быть объяснения! – холодно ответил мистер Кармайл.

– Что ж, – сказала Салли. Повисла пауза.

– До свидания, – сказал Брюс Кармайл.

– До свидания, – сказала Салли.

Брюс Кармайл пошел к двери. Там он остановился на мгновение и оглянулся на нее. Салли стояла у окна и смотрела на улицу. При виде изящной фигурки, блестящих волос, в которых играло солнце, у Брюса Кармайла сжалось сердце. Он засомневался. Однако уже в следующее мгновение он. снова был сильным, и дверь за ним решительно захлопнулась.

Садясь в машину, он невольно посмотрел наверх, но она Уже отошла от окна. В тот момент, когда машина, набирая скорость, шуршала вниз по улице, Салли слушала в телефонной трубке сонный голос Рыжика Кемпа, который, поняв кто ему звонит, тут же проснулся, а услышав то, что она ему сказала, пришел в буйный восторг.

Пять минут спустя он плескался в ванной, фальшиво распевая.

Глава XVIII КОНЕЦ ПУТЕШЕСТВИЯ

Сумерки сгущались медленно и с каким-то виноватым видом, будто стыдясь, что на них возложена неприятная обязанность положить конец прекрасному летнему деньку. На западе за деревьями все еще слабо тлела вечерняя заря, а серебряный серп новой луны уже повис над сараем. Салли вышла из дома и отвесила три поклона, на счастье. Она сошла с крыльца и стояла на усыпанной гравием дорожке, впитывая сладкие вечерние запахи и радуясь жизни.

Сумерки, поначалу ленивые, теперь принялись за дело энергично, желая выполнить работу быстро и основательно. Небо приобрело ровный темно-синий оттенок, зажглись неяркие звезды. Белесая асфальтовая дорога, ведущая в Патчогу, Бабилон и другие крупные центры, растворилась в ночи. В домах на другом конце поля зажглись огни. Со стороны питомника донесся сонный лай, и маленький белый пес, скакавший у ног Салли, замер и вызывающе пискнул.

Вечер был так тих, что шаги Рыжика, медленно возвращающегося из деревни, куда он ходил за провизией, вечерними газетами и шерстью для свитера, который вязала Салли, стали слышны задолго до того, как он свернул к воротам. Салли не видела его, однако, глядя туда, откуда доносились звуки, она вновь затрепетала от счастья, как случалось с ней каждый вечер вот уже год.

– Рыжик, – позвала она.

– Э-гей!

Мохнатый песик, издав еще один важный писк, засеменил к дороге, чтобы лично заняться этим делом. Приветствовали его прохладно. Несмотря на свою любовь к собакам, Рыжик так и не признал Тото. Он долго протестовал, когда с месяц назад Салли, увидев, как убивается миссис Мичер над своим любимцем, которого одолела какая-то пугающая вялость, предложила больному гостеприимство и деревенский воздух.

– Просто чудо, что ты сотворил с Тото, мой ангел, – сказала Салли, когда Рыжик подошел, холодно увертываясь от приветственных прыжков этого любопытного создания. – Он стал другим псом.

– Повезло ему, – заметил Рыжик.

– Когда я жила у миссис Мичер, он передвигался исключительно величавой поступью. Ни разу не ускорил шаг, а теперь все время носится.

– Это животное с рождения закармливали, – сурово сказал Рыжик. – Потому он и болел. Посидел немного на строгой диете, и все наладилось. Мы сможем, – сказал он, просияв, – отправить его назад уже на следующей неделе.

– Мне будет его не хватать.

– А я чуть не хватил его ботинком сегодня утром, – сказал Рыжик. – Он забрался на кухонный стол и жрал бекон. Так что надо было принять меры.

– Дикарь! – прошептала Салли. – Я всегда говорила, есть в тебе что-то жестокое. Рыжик, что за вечер!

– Ну, надо же! – воскликнул Рыжик, когда они вступили в освещенное пространство у кухонной двери.

– Что еще?

Он остановился и пристально посмотрел на нее.

– Знаешь, с тех пор как я ушел в деревню, ты, кажется, еще похорошела!

Салли обняла его.

– Возлюбленный мой, – сказала она, – ты купил отбивные?

Рыжик замер в ужасе.

– Ну и ну! Совершенно забыл.

– Ох, Рыжик, старый болван! Что ж, придется тебе, как Тото, посидеть немножко на строгой диете.

– Надо же… Ты уж прости. Я купил пряжу.

– Думаешь, ее можно есть?

– А что, у нас совсем ничего нет?

– Фрукты и овощи.

– Отлично! Хотя, конечно, если ты хочешь отбивных…

– Нет, что ты! Я живу духовной жизнью. Кроме того, говорят, овощи хороши для давления или что-то в этом роде. Конечно, про почту ты тоже забыл.

– Нет, что ты! Пришло два письма от людей, которые хотят купить эрделей.

– Не может быть! Рыжик, мы делаем успехи!

– Дела идут, – согласился Рыжик благодушно. – Если так будет и дальше, скоро мы сможем купить маленький автомобиль. Тебе тоже письмо. Вот.

– Это от Филлмора, – сказала Салли, рассмотрев надпись на конверте, когда они вошли в кухню. – Наконец-то. Я уже несколько месяцев ничего не получала от него.

Салли присела и открыла конверт. Рыжик тоже уселся за стол, устроился поудобней и принялся за вечернюю газету. Но, пробежав спортивную страничку, сложил ее и обратил свой взгляд к склоненной головке жены, испытывая неземное блаженство.

Они были женаты уже год, однако Рыжик до сих пор бродил в волшебном мире недоверчивый и изумленный, так и не сумев полностью осознать, как такое счастье возможно. В свое время он повидал немало вещей, которые на расстоянии выглядели хорошо, но ни одна не прошла тест на близкое знакомство. Ни одна, кроме этого брака.

Брак с Салли оказался одной из тех редких вещей, где все было без обмана. И честные глаза Рыжика сияли, когда он смотрел на жену.

Салли вдруг тихо рассмеялась.

– Рыжик, ты только посмотри!

Он наклонился через стол и взял у нее листок бумаги, который она ему протягивала. Жирным шрифтом на листке было отпечатано следующее:

«Попп»

Потрясающие

Пирожки со свининой

Сочно – сытно – аппетитно

(Скажи: «Попп!» Это может и ребенок)

Рыжик разглядывал шифровку, наморщив лоб.

– Что это? – спросил он.

– Это Филлмор.

– Что ты имеешь в виду?

В горле у Салли забулькало от смеха.

– Филлмор и Глэдис открыли ресторанчик в Питтсбурге.

– Ресторанчик! – Рыжик был шокирован. Конечно, он знал, что на посту директора этот современный Наполеон потерпел полный крах, однако уважения к шурину, которого считал выдающимся умом, не потерял. Чтобы Филлмор Николас, Избранник судьбы, опустился до какого-то ресторана – и не ресторана даже, ресторанчика – это просто неприлично!

Салли, напротив, пришла в восторг, поскольку сестры никогда не питают должного уважения к величию своих братьев.

– Это просто великолепно, – сказала она с энтузиазмом. – Кажется, Филлмор, наконец, нашел занятие по себе. Начали они скромно, торговали пирожками со свининой…

– Но почему «Попп»? – прервал ее Рыжик, желая разобрать вопрос, который его глубоко озадачил.

– Просто название, глупый. Глэдис замечательно готовит. Так вот, она пекла пирожки, а Филлмор продавал их с лотка. И так у них это хорошо пошло, что они открыли ресторан, и он пользуется большой популярностью. Вот послушай, – Салли вновь издала булькающий смех и перевернула страницу– Где же это? Ах вот: «…прочно встали наноги. Нас ждал мгновенный успех, так что я решил расширяться. Бизнесом движут великие идеи. В настоящее время я обдумываю перспективы развития нашего предприятия и в короткое время планирую открыть филиалы в Нью-Йорке, Чикаго, Детройте и других крупных городах. В каждом поставлю управляющего, и в дополнение к обычным блюдам будем продавать Потрясающие пирожки «Попп». Как только это будет сделано, собираюсь выйти с нашими пирогами на британский рынок…». Ну, не чудо ли!

– Головастый парень. Я всегда говорил.

– Признаюсь, прочитав это, я забеспокоилась. Я столько уже видела этих Великих идей! Филлмор всегда так. Как только что-нибудь у него получается, он начинает это расширять, и в конце концов все лопается. Хорошо, что теперь за ним присматривает Глэдис. Она тут прибавила постскриптум. Всего четыре слова, но какое утешение для сестры! «Я так не думаю!» – вот, что она написала. Не знаю, удавалось ли кому-нибудь меня так ободрить. Слава Богу, она крепко Держит его в руках.

– Пирожки! – задумчиво произнес Рыжик, который уже испытывал приступы здорового голода. – Жаль, они не прислали нам свой потрясающий пирожок. Я бы его съел.

Салли встала и взлохматила ему волосы.

– Бедняга Рыжик! Я знала, ты ни за что не сможешь выдержать. Пойдем, вечер отличный. Давай прогуляемся в деревню и устроим пир в трактире. Мы скоро станет миллионерами, так что можем себе позволить.

Ранние рассказы

Перевод С. Кузнецова (Ссмита).

Редактор Н. Трауберг

СОСЕД СВЕРХУ

Когда стучали в дверь, Аннет Бруэм проходила три стадии. Сначала ей становилось чуть-чуть не по себе. Погруженная в сочинение нового вальса, она почти не замечала стука. На второй стадии ей казалось, будто кто-то погрузил в ее мозг раскаленные щипцы, чтобы отвратить ее мысли от музыки. Наконец, дрожа от гнева, она понимала, что это – личное оскорбление; какой-то невидимый дикарь невзлюбил ее игру и выразил свои взгляды каблуком.

Она выжала педаль и ударила по клавишам.

Сверху послышался знакомый стук.

Аннет встала. Лицо ее залил румянец, подбородок вздернулся. В глазах заблистал воинственный огонек. Она вышла на лестницу и отправилась на верхний этаж. Если бы у нее оказался случайный свидетель, он бы пожалел несчастного, который, не зная о кознях рока, победно стоит за дверью, куда вот-вот постучат.

– Входите! – выкрикнул довольно приятный и бодрый голос; но что такое голос, когда черна душа?

Аннет вошла. Комната оказалась обыкновенной мастерской художника почти без мебели и совсем без ковра. Посередине стоял мольберт, из-за мольберта выглядывали мужские ноги. Над мольбертом клубами подымался никотиновый дым.

– Прошу прощения, – начала Аннет.

– Натурщиц мне пока не надо, – ответил Дикарь.-. Оставьте карточку на столике.

– Я не натурщица, – холодно заметила Аннет. – Я просто зашла…

На этот раз Дикарь, наконец, выглянул из-за укрытия и вынув изо рта трубку, швырнул откуда-то стул.

– Прошу прощения, – сказал он. – Присаживайтесь. Как беспечна природа, распределяя свои дары! Мало того что у подлого невежы – приятный голос, он еще и с виду привлекателен! Сейчас он немного растрепан, волосы стоят дыбом, но в остальном он вполне мил. Даже во гневе Аннет не утратила справедливости.

– Я думал, это еще одна натурщица, – пояснил он. – Как только я здесь поселился, от них никакого отбою нет, приходят по десять штук в час. Сначала я не возражал, но, примерно после восемнадцатого порождения солнечной Италии, они стали действовать мне на нервы.

Аннет терпеливо ждала, пока он закончит.

– Мне очень жаль, – сказала она с интонацией «сейчас-ты-у-меня-получишь», – что моя игра беспокоит вас.

Казалось бы, только эскимос в шкурах и теплом белье выдержит такую манеру; но Дикарь и не поежился.

– Мне очень жаль, – повторила Аннет, намного ниже нуля, – что я вас побеспокоила. Я живу этажом ниже, и слышала, как вы стучали.

– Ну что вы! – дружелюбно запротестовал молодой человек. – Мне ваша музыка очень нравится!

– Тогда зачем стучать? – отозвалась Аннет, поворачиваясь к выходу. – Пожалейте, хотя бы, мою штукатурку, – сказала она через плечо. – Надеюсь, вы не обиделись. Всего хорошего.

– Нет! Постойте!

Она остановилась. Он смотрел на нее и приветливо улыбался. С большой неохотой она признала, что у него приятная улыбка. Его спокойствие все больше действовало ей на нервы. Он давно должен был лежать во прахе у ее ног.

– Понимаете, – начал он, – я люблю музыку, но то, что вы играли, – не мелодия. Одно и то же, одно и то же, как будто пластинку заело.

– Я пыталась закончить фразу, – важно, но уже не так холодно, отвечала Аннет, поневоле оттаивая. Было в этом растрепанном человеке что-то очень привлекательное.

– Фразу?

– Да. Музыкальную. Для моего вальса. Я пишу вальс.

На лице его отобразилось настолько непосредственное, почти детское восхищение, что последний остававшийся лед незаметно растаял, и Аннет ясно поняла, что этот возмутитель спокойствия ей положительно нравится.

– Вы пишете музыку? – потрясенно спросил он.

– Я написала одну-две песенки.

– Наверное, это просто здорово, – что-то творить… ну, писать музыку.

– Вы ведь тоже творите? Пишете картины. Молодой человек бодро покачал головой.

– Из меня бы вышел неплохой маляр, – заметил он, – Мне нужна площадь, обычное полотно меня стесняет.

Казалось, он не был этим огорчен, скорее, находил это забавным.

– Позвольте мне взглянуть. Она подошла к мольберту.

– Я бы вам не советовал, – предупредил он, – А вы не боитесь? Не пожалеете? Что ж, если вам этого действительно хочется…

На взгляд искушенного критика картина и впрямь могла показаться грубоватой. На ней был изображен темноглазый мальчик с большой черной кошкой. Статистика утверждает, что в сутках нет такого момента, когда где-нибудь на земном шаре начинающий художник не рисует детей с кошками.

– Я назвал это «Мальчик с кошкой», – сказал молодой человек. – Довольно точно, а? Сразу поймешь, что к чему. Вот это, например, – он предупредительно указал трубкой на край картины, – кошка.

Аннет принадлежала к той немалой группе людей, которым нравится или не нравится картина в зависимости от того, что на ней изображено. Детей и кошек она любила. К тому же он так хорошо отозвался о ее музыке.

– Я думаю, она просто замечательная, – сказала гостья. Лицо молодого человека отразило скорее удивление, чем радость.

– Правда? – воскликнул он. – Тогда я умру счастливым!

Конечно, если вы мне позволите спуститься к вам и послушать ваши песни.

– А вы будете стучать в пол!

– Я больше никогда в своей жизни ни разу не стукну ни по единому полу, – пообещал бывший дикарь. – И вообще, я ненавижу, когда кто-нибудь стучит по полу. Никогда не понимал таких людей.

В Чэлси дружба зреет быстро. За час с четвертью Аннет узнала, что молодого человека зовут Алан Беверли (за что она, скорей, пожалела его), что у него есть небольшие деньги, так что он не зависит от работы, и очень этому рад. С самого начала их беседы он ей все больше нравился. Он оказался совсем не похожим на художника-неудачника. В отличие от Реджинальда Селлерса, который жил в том же доме и иногда заходил к ней выпить кофе и выплеснуть эмоции, он не приписывал свои неудачи непроходимой тупости и подлости публики. Она настолько привыкла к высказываниям Селлерса о филистерах и горьком уделе гения, что была нимало удивлена, услышав в ответ на свою сочувственную реплику, что, если речь идет о нем, Алане, публика проявляет здравый смысл. Если бы он отчаянно хотел завоевать ее уважение, он не смог бы придумать лучшей фразы. Она терпеливо выслушивала обиженных гениев, поощряя их на дальнейшие рассказы, но ей очень хотелось запустить в них чем-нибудь тяжелым. Аннет не сочувствовала нытикам. Она была бойцом, и ей не нравилось, когда опускают руки под ударами судьбы. Нередко, возвращаясь с очередного обхода издателей, она была готова разрыдаться в подушку, но на публике гордость велела ей быть веселой и приветливой.

В тот день она впервые поделилась своими тревогами. Этот молодой человек со смешной прической располагал к доверию. Она рассказала ему, как трудно сейчас издать хорошую песню, если за это не заплатишь.

– Но те три песни, которые вы играли, – спросил Беверли, – они же изданы?

– Да, всего три.

– А как их раскупают?

– Очень плохо. Понимаете, песни не покупают, пока их не споет какая-нибудь знаменитость. А те иногда обещают, но обещаний не сдерживают. На них нельзя рассчитывать.

– Назовите их имена, – сказал Беверли, – завтра же всех перестреляю. Неужели ничего не придумать?

– Ждать, что ж еще!

– Я бы хотел, – сказал он, – чтобы вы, как только затоскуете, приходили сразу ко мне и изливали всю горечь. Не держите ее в себе, это вредно. Или позвольте мне спускаться к вам. Просто постучите по потолку.

Она засмеялась.

– Не смейтесь вы! – попросил Беверли. – Это нечестно. Вы не знаете, как чувствительны бывшие обстукиватели полов. Либо вы поднимитесь, либо я спущусь, хорошо? Обычно, чтобы разогнать хандру, мне бывает достаточно выйти на улицу и пристукнуть полицейского, но вам это не подойдет. Так что ничего не остается, как постучать по потолку, и я мигом сбегу к вам.

– Вы пожалеете, что это предложили.

– Ни в коем случае! – твердо ответил он.

– Если вы серьезно, мне правда стало бы легче, – призналась она. – Иногда я готова отдать все будущие деньги, лишь бы кому-нибудь поплакаться. Я всегда думала, как хорошо жилось людям в старинных романах, когда они только и говорили: «Присядьте, я расскажу вам историю моей жизни». Замечательно, а?

– Что ж, – заключил Беверли, поднимаясь, – вы знаете, как меня найти. Я прямо над вами. Там, откуда доносился этот стук.

– Стук? – переспросила Аннет. – Никакого стука не помню.

– Тогда пожмем друг другу руки, – предложил Беверли.

Как раз на следующий день ей выпало серьезное испытание с одной из учениц. Частные уроки были для Аннет и проклятием, и спасением. Они позволяли ей жить и убивали всякую охоту к жизни. Одни учились играть на фортепиано, Другие – думали, что они поют. У всех были наипрочнейшие головы, но на весь полк не набиралось и чайной ложки серого вещества. В этот день Аннет попалась ученица, которая замыкала колонну.

В студии у Беверли она встретила Реджинальда Селлерса, критически разглядывающего картину. Он ей не нравился. Долговязый, высокомерный, с черненькими усиками и снисходительными манерами, он, к тому же, обычно говорил ей: «Привет, малышка!» На звук выглянул сам Беверли.

– Вы захватили с собой топорик, мисс Бруэм? Если да, присоединяйтесь к избиению младенцев. Селлерс разнес мою кошку с ребенком в пух и прах. Взгляните, как он смотрит. Видите воинственный блеск? Он вышел на тропу войны.

– Мой дорогой Алан, – натянуто сказал Селлерс, – я просто помогаю вам заметить очевидные дефекты. Жаль, если моя критика немного сурова.

– Валяйте, валяйте! – добродушно отозвался Беверли. – Не щадите меня, это пойдет мне на пользу.

– Что ж, если говорить в целом, картина безжизненна. И кот неживой, и ребенок.

Он отошел от картины и взглянул на нее через сложенные в рамку пальцы.

– Да, кот… – продолжал он. – Как бы тут сказать? В нем нет… э… как бы…

– Нет, так нет, – сказал Алан, – Не та порода.

– А по-моему, он очень милый, – вмешалась гостья, не в силах справиться со своим нравом. Она видела, что этот Селлерс – самодовольный осел, и вынести не могла, что Алан так добродушно все выносит.

– В любом случае, – усмехнулся Беверли, – вы оба узнали, что это – кот или кошка, тут вы сходитесь, а это немало для начинающего художника.

– Да-да, дорогой мой, – начал Селлерс– Не обижайтесь на мои замечания. Не опускайте руки. Я вижу, у вас есть задатки. Вы еще распишетесь… э… м-да…

Внимательный наблюдатель без труда заметил бы, как в глазах Аннет сверкнул недобрый блеск.

– Мистер Селлерс, – сказала она елейным голосом, – и сам пробивался с трудом до нынешнего положения. Конечно, вы знаете его работы?

Алан впервые смутился.

– Э… к-х… – начал он.

– Ну как же! – продолжила Аннет все тем же сладким голосом. – Его творения есть в каждом журнале!

Беверли посмотрел с восторгом на великого человека и заметил, что тот краснеет, но отнес это на счет всем известной скромности гениев.

– …На рекламных страницах, – заключила Аннет. – Особенно ему удались рекламы ботинок и сардинок. Мистер Селлерс – мастер натюрморта.

Наступило напряженное молчание. Беверли почти слышал, как рефери отсчитывает.

– Мисс Бруэм, – выговорил наконец Селлерс, – ограничила себя коммерческой стороной моего творчества. Есть и другая.

– Ну конечно, есть! Всего восемь месяцев назад вы продали пейзаж за пять фунтов. А за три месяца до того – еще один.

Это было уже слишком. Селлерс сухо откланялся и молча вышел.

Беверли взял метелку и начал подметать.

– Что вы делаете? – испугалась Аннет.

– Собираю осколки, – объяснил Беверли. – Их надо предать земле. Да, мисс Бруэм, удар у вас мастерский.

Тут он выронил метелку и вскрикнул, потому что Аннет залилась слезами, закрыв лицо рукой и по-детски всхлипывая.

– Господи! – сказал потрясенный Алан.

– Какая же я подлая! Какая мерзкая! Терпеть себя не могу!

– Господи, – повторил Алан, от удивления не нашедший сказать чего-нибудь новое.

– Я свинья! Я злая кошка!

– Господи, – сказал Беверли в третий раз.

– Мы все боремся и бьемся изо всех сил. А я, чем поддержать, дразню и издеваюсь! Он же не может продать свои картины, а я… О! О!

– Господи, – снова произнес Беверли.

Она всхлипывала все тише, потом замолчала, и почти сразу жалобно улыбнулась.

– Простите, – сказала Аннет, – что я была такая дура. Он так ужасно с вами говорил. Я его чуть не исцарапала. Такой злой кошки во всем Лондоне нету!

– Есть, есть, – заверил Алан, показывая на картину. – Во всяком случае, по словам покойного Селлерса. Значит, он не крупный художник? Понимаете, ходит тут, грудь колесом, голова набок, вот я и подумал: «Постой-ка! Да это же гений!» Нет, не гений?

– Он не может продать ни одну картину! Перебивается заказами на рекламу. А я-а… а…

– Ну, пожалуйста! – попросил Алан. Она упокоилась, всхлипнув напоследок.

– Ничего не могу поделать! – печально сказала она. – я знаю, так нельзя, но я была уже на грани после моих жутких учениц, а он стал говорить с вами так снисходительно… – И она заморгала.

– Бедняга, – сказал Алан, – А я и не знал. О, Господи! Аннет поднялась.

– Я должна пойти, извиниться. Он, конечно, нагрубит мне, но я это заслужила.

Она вышла, а Беверли закурил трубку, подошел к столу и задумался.

Первое правило в жизни – никогда ни перед кем не извиняйся. Хорошему человеку извинения не нужны, а плохой тебя же еще и обидит. Селлерс принадлежал к последним. Когда Аннет, кроткая и кающаяся, убрала коготки и пришла к нему, он простил ее с невыносимым великодушием, которое в другой раз стоило бы ему хорошей взбучки. Но тут она смиренно позволила простить себя и удалилась с мрачным предчувствием, что с сегодняшнего дня он уж станет совсем невыносимым.

Догадка оказалась поразительно верной. Вскоре он возобновил свои визиты к Алану, который заканчивал свою картину, и дал волю критике, которой вполне хватило бы на целый том. Доброжелательность, с которой воспринимал это Алан, изумляла Аннет. Она не питала особого интереса к живописи, если не считать того, что ее все больше занимал создатель данного полотна (это ее немного пугало, когда она находила время задуматься), но если бы не воспоминание о той сцене, она давно показала бы Селлерсу, что такое настоящая критика. Однако у Беверли, по-видимому, не было чувствительности, свойственной творческим людям. Когда Селлерс набрасывался на кошку так, что ему бы не поздоровилось, будь тут Общество покровительства животным, Алан только слабо улыбался. Его долготерпения она понять не могла, но стала им восхищаться.

Наконец, Селлерс получил реальную возможность закрепить свой авторитет. После долгих блужданий удача нашла его. Его картины, месяцами пылившиеся у посредника как остовы разбитых кораблей, обрели свой рынок. За последние две недели очень неплохо ушли три пейзажа и одна картина с аллегорическим сюжетом. Под натиском нежданной удачи мистер Селлерс раскрылся, как нежный бутон. Когда агент обрадовал его новостью, что аллегорию купил богач из Глазго по фамилии Бэйтс, выложивший за нее сто шестьдесят гиней, взгляды его на обывательские вкусы публики претерпели существенные изменения. Он даже говорил с определенной симпатией об этом Бэйтсе.

– Для меня, – сказал Беверли, когда Анет ему все сообщила, – это хороший знак. Отсюда следует, что в Глазго появился трезвый человек. Пьяный не решился бы взглянуть на эту аллегорию. Очень приятно, очень.

Успехи самого Беверли были более скромными. Он закончил «Мальчика с кошкой» и отправился к агенту с рекомендательным письмом от Селлерса. Теперь Селлерс вел себя как знаменитость, которая рада помочь новичкам.

Расставшись с картиной, Беверли не спешил работать. Когда бы Аннет ни зашла, он либо сидел в кресле, закинув ноги на подоконник и покуривая трубку, либо внимал Селлерсу. Теперь, разжившись деньгами, тот бросил рекламу и замыслил большое полотно, еще одну аллегорию. Тем самым он мог посвящать много времени Алану; и посвящал, то есть он говорил и говорил, а тот сидел и курил. Слушал ли он или нет, сказать трудно, но после второй лекции Аннет просто бросило в дрожь.

– Да как вы позволяете! – возмутилась она, – Если бы кто-нибудь стал разговаривать таким тоном со мной, я бы… я не знаю, что я бы с ним сделала! Даже… даже если бы это был очень хороший музыкант.

– Разве вы не считаете Селлерса хорошим художником?

– Картины продать он смог, значит – они хорошие, но говорить с вами свысока он все равно не имеет права.

– Да, такая манера тяжеловата, даже если король говорит с мокрицей, – согласился Беверли. – Так что же нам делать?

– Если бы вы продали хоть одну картину!

– А, вон что! Ну, я свою часть дела выполнил. Теперь пусть трудится мой агент. У меня нет долгов перед публикой. Пусть теперь она кружится перед моей картиной… да, кстати, как там с вальсом?

– Он закончен, – подавлено сказала Аннет. – И даже издан.

– Издан?! Тогда в чем дело? Откуда эта грусть? Почему вы не порхаете по площади и не щебечете от счастья?

– Потому что он издан на мои деньги. Не так много, пять фунтов, но и они не окупились. Если тираж разойдется, издадут еще.

– И вы будете платить?

– Нет, за следующие платят издатели.

– А кто они?

– Грушинский и Бухтеркирх.

– Господи! Да о чем тогда беспокоиться! Считайте, что дело в шляпе! Человек с такой фамилией, как Грушинский, продаст десять таких изданий, а при поддержке Бухтеркирха они заставят танцевать этот вальс всю страну. Младенцы, и те запляшут в колясочках.

– Когда я его видела, он, кажется, так не думал.

– Ну конечно! Он не знает своей силы. Его застенчивость вошла в поговорку. Все музыканты говорят: «Фиалка, а не человек!» Дайте ему развернуться.

– Да я готова на все, чтобы он хоть что-нибудь продал. Как ни странно, он продал! Не было никакой причины, чтобы вальс неизвестного композитора стал продаваться лучше вальсов других неизвестных композиторов, но именно это и произошло. Без всякого предупреждения тонкий ручеек превратился в мощный поток, и сам Грушинский, по-отечески поздравив Аннет, заказал за неделю два новых издания. Беверли, все еще находящийся под неусыпным оком Селлерса, сказал, что он не сомневался в успехе этого вальса с тех пор, как одна лишь фраза привела его в такой восторг, что ему пришлось аплодировать палкой об пол. Даже Селлерс ненадолго забыл про свои триумфы и соблаговолил поздравить Аннет. Деньги потекли, сглаживая дорогу жизни.

То были славные дни, и даже шляпки…

Короче говоря, жизнь била ключом; лишь одно мешало ей достичь совершенства. Ничто так не разлучает друзей, как успех одного из них, но эта беда обошла Аннет стороной. Селлерс был готов потесниться на аллее славы, ученицы, хотя и тупоголовые, ее просто обожали, Беверли – больше всех, но именно из-за него она не чувствовала себя совсем счастливой. Ей, добившейся успеха, было больно смотреть на неудачи. Правда, Беверли не огорчался, мало того – ни за что не хотел обидеть Селлерса. Тот, собственно, тоже не собирался его обижать, – он просто играл на нем свои победные песни. Это ее огорчало, и если, поднимаясь к Алану, она слышала в мастерской его голос, она тут же. не постучавшись, уходила к себе.

Однажды, сидя у себя в комнате, она услышала, как на площадке, рядом с ее дверью, зазвонил телефон. Она вышла и взяла трубку.

– Алло, – произнес сердитый голос. – Мистер Беверли дома?

Аннет до этого слышала, как тот выходил на улицу, она всегда узнавала его шаги.

– Нет, – отвечал она. – Что ему передать?

– Передайте, – сказал рассерженный голос, – что звонил Руперт Моррисон, и спрашивал, что ему делать со всеми этими нотами. Переслать их куда-нибудь, или как? – Голос абонента стал особенно высоким и возмущенным. Очевидно, мистер Моррисон находился в нервном напряжении, когда человеку неважно, кто его слушает, только бы выговориться.

– Ноты? – повторила Аннет.

– Ноты! – взвизгнул мистер Моррисон. – Кипы и кипы этих чертовых нот! Он что, шутит? – истерически заорал он, явно обретя в лице Аннет благодарного слушателя. Она и впрямь слушала, а ему это было очень нужно. – Он сдает мне квартиру! – простонал он. – Я надеялся, что здесь тихо, и я, наконец, допишу свою повесть, – и что же? Каждое утро новый грузовик с нотами! Как тут можно сосредоточиться, когда между этими кипами и шагу нельзя ступить?!

Аннет ухватилась за телефонную будку. В голове у нее все кружилось, но многое стало проясняться.

– Вы меня слышите? – спросил Моррисон.

– Да. От… от какой фирмы приходят посылки?

– Что?

– Кто издатели?

– Не помню. Что-то длинное. Хотя, постойте, – по-моему, Грузчинский и кто-то еще.

– Я передам мистеру Беверли, – ответила Аннет спокойным, ровным голосом. Ей казалось, что голову сжимает свинцовый обруч.

– Эй! Не бросайте трубку! – закричал Моррисон.

– Да?

– И про картины тоже скажите!

– Картины?

– Да. Четыре ужасно здоровые. Размером со слона каждая. Повернуться негде! И…

Аннет повесила трубку.

Мистер Беверли, как обычно, взбегал по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, но, не дойдя один пролет, увидел открытую дверь.

– Можно вас на секундочку? – спросила Аннет.

– Конечно! А что? Еще один тираж продали?

– Не знаю, мистер… Бэйтс.

Она надеялась, что он смутится, но надежда не оправдалась. Он спокойно принял удар.

– Вы знаете мою фамилию? – спросил он.

– Я знаю гораздо больше. Вы – миллионер из Глазго.

– Да, правда, – признал Алан. – Но это наследственное. Отец тоже был миллионер…

– И вы тратите деньги, – горько заметила Аннет, – чтобы создать рай для дураков, пока вам не надоест и вы не выбросите свои игрушки. Вам не приходило в голову, что это жестоко? Вы думаете, Селлерс будет так же бодриться, когда вы перестанете покупать его картины?