Текст книги "Дело Мансурова. Империя и суфизм в Казахской степи"

Автор книги: Павел Шаблей

Соавторы: Паоло Сартори
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

Итоги следствия: драматическая развязка и/или предсказуемый финал

1 июля 1858 года военный губернатор Области Сибирских казахов генерал-майор Г. К. фон Фридрихс[337]337
  В 1856 году после непродолжительного перерыва он вновь вернулся на прежнюю должность.


[Закрыть] докладывал генерал-губернатору Западной Сибири Г. Х. Гасфорту о состоянии дела Мансурова. Следствие, длившееся уже более пяти лет, согласно данным чиновника, по-прежнему основывалось скорее на совокупности подозрений и домыслов, чем на определенных уликах и доказательствах, позволявших подвести итоги и вынести судебное решение[338]338
  ГИАОО. Ф. 3. Оп. 3. Д. 3644. Л. 518–519.


[Закрыть]. Такое положение дел, конечно, зависело от целого ряда обстоятельств. Одно из них, наиболее показательное и существенное, – это противоречия, с которыми столкнулись колониальные чиновники. Настаивая на необходимости перевода бумаг, принадлежавших Мансурову, Гасфорт и другие руководители колониальной администрации не могли предвидеть, к каким последствиям приведет это мероприятие. Фрагментарные и выборочные переводы, снабженные поверхностными и неоднозначными комментариями, еще больше запутали следствие. Власти вынуждены были тратить дополнительное время и ресурсы, чтобы разобраться с новыми деталями, которые всплывали в ходе перевода, но не имели никакого отношения к тем гипотезам и догадкам, которые выдвигало следствие. Другое важное обстоятельство, оказывавшее также большое влияние на эффективность следствия, – это несогласованность действий между разными ведомствами и возникавшая вследствие этого очередная бюрократическая волокита. В то время, когда Гасфорт требовал от Кокчетавского окружного приказа немедленного окончания следствия, чиновники этого учреждения заявляли, что не могут вынести какое-либо решение без резолюции областного правления – то есть инстанции, которой они подчинялись согласно существовавшей административной иерархии. Областное же правление не торопилось с ответом. Противоречивые обстоятельства этого дела и отсутствие каких-либо доказательств, подтверждавших мнение Гасфорта об угрозах со стороны «нового магометанского учения», вынуждали это учреждение перекладывать ответственность на другие институты власти. Спустя некоторое время областное правление все же информировало генерал-губернатора Западной Сибири о том, что кокчетавский приказ «как имеющий право судебной власти первой степени… может под собственной своей ответственностью» вынести собственное решение[339]339
  ЦГА РК. Ф. 345. Оп. 1. Д. 336. Л. 738.


[Закрыть].

Сложившаяся неопределенность, бюрократизм и угасающий интерес к делу Мансурова, политическая составляющая которого так и не была установлена, должны были в этих случаях решаться мерами исключительного характера – например, благодаря вмешательству самого царя и правительственных органов. В итоге так и произошло: 30 апреля 1859 года МВД ставило в известность колониальную администрацию Западной Сибири (генерал-губернатора, областное правление), что получило Указ Сената, предписывающий чиновникам немедленно окончить дело Мансурова[340]340
  ГИАОО. Ф. 3. Оп. 3. Д. 3644. Л. 555.


[Закрыть]. Этот Указ и особенно его подготовка (сначала было вынесено повеление императора, которое Сенат должен был рассмотреть в ходе своих заседаний) активизировали действия региональных чиновников. Владея информацией о том, что происходит в Санкт-Петербурге, всего за несколько недель до получения предписания МВД, 24 марта 1859 года, Областное правление Сибирскими казахами взяло наконец инициативу в свои руки и вынесло окончательное решение по делу Мансурова. Все лица, причастные тем или иным образом к делу Мансурова, были выпущены на свободу. Власти не смогли сформулировать сколь-нибудь ясного и убедительного заключения. В итоге дело, порождавшее самые разнообразные иллюзии и амбиции – от предотвращения крупного антиколониального движения до ужесточения контроля за мобильностью мусульман и ограничения привилегий бухарских купцов, было решено отправить в архив. Главный фигурант разбирательства, однако, не избежал наказания. Правда, его «преступление» уже не было облачено в тона привычной риторики об угрозе «нового магометанского учения» и «исламского фанатизма». Подчеркивавшийся прежде некоторыми чиновниками религиозный авторитет и статус Мансурова, важный с точки зрения исламской легальности, на завершающем этапе следствия не играл никакой роли: ишан стал обычным маргиналом империи. Согласно статье 618 Устава о паспортах и беглых XIV тома третьего издания Свода законов Российской империи, было решено «наложить на [его] правую руку знак, установленный для бродяг» и сослать на поселение в отдаленнейшее место Сибири[341]341
  ЦГА РК. Ф. 345. Оп. 1. Д. 1588: «По обвинению Мухаммада Мансурова в распространении религии – ислам среди казахского населения» (1859–1862). Л. 165.


[Закрыть].

Несмотря на то что постановление было вынесено, а самого арестанта отправили в Тобольский острог, страсти вокруг этого дела не смолкали еще некоторое время. Между разными бюрократическими инстанциями продолжала производиться оживленная переписка по поводу лиц, представляемых в качестве пособников Мансурова. Эта переписка не привела к новым следственным поворотам. Власти так и не смогли развеять своих подозрений и вынуждены были в 1862 году прекратить дальнейшее разбирательство[342]342
  Там же. Л. 150–151; ЦГА РК. Ф. 345. Оп. 1. Д. 336. Л. 764–765; Д. 1601. Л. 2–43.


[Закрыть].

***

Итоги дела Мансурова и его неожиданная развязка только на первый взгляд могут показаться непредсказуемыми. Сам ход следствия, заданный амбициозным и волевым порывом Гасфорта, развивался непоследовательно и импульсивно. Решая одну задачу за другой, каждая из которых представляла исключительную важность на определенном этапе разбирательства, чиновники не смогли консолидировать усилия и соединить разные фрагменты информации, а также понять, что игнорирование знаний, накопившихся в архивах, и опыта востоковедов, находившихся поблизости, не поможет разобраться с деталями этого дела. Однако и привлечение экспертов не всегда гарантировало успех. Как мы показали, люди, задействованные для обработки и перевода бумаг Мансурова, представляли свою задачу одновременно как нечто большее и в то же время как нечто меньшее по сравнению с тем, что ожидала получить колониальная администрация. В то время, когда Гасфорт и Гутковский рассчитывали, что перевод материалов, изъятых у Мансурова, подтвердит наличие политических угроз, которые якобы скрывает в себе суфизм, эксперты в значительной степени оказались в зависимости от собственных интересов и дискурсов. Эти дискурсы не были направлены на ослабление колониального управления, но переводчики, Костылецкий, члены ОМДС имели собственное представление об особенностях институционального пространства, в рамках которого они действовали, о степени своей компетентности, ответственности и выгоды. Если Габбасов-Шахмаев рассматривал свои отношения с чиновниками как важный фактор доверия и карьерного роста, то Костылецкий не мог рассчитывать на особые привилегии и справедливое отношение к себе со стороны бюрократического аппарата: он хорошо понимал, что история Мансурова не может изменить его судьбу и удручающее социальное положение. Роль ОМДС представляется нам более противоречивой и неоднозначной. В отличие от востоковедов и переводчиков, которых так или иначе готовили с расчетом на то, что они станут значимым ресурсом для реализации государственной политики (здесь мы говорим скорее о намерении, чем о реальном положении дел), место муфтията в имперском контексте не было четко определено. Привлекая это учреждение для экспертизы материалов по делу Мансурова, власти вместе с этим стремились ограничить его влияние на казахов, выражали недоверие по поводу деятельности отдельных муфтиев[343]343
  РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 602. Л. 6 об.


[Закрыть]. Имея представление о происходящем, ОМДС, конечно, не хотело обострять существовавшую политическую напряженность вокруг ислама и суфизма. В итоге деятельность всех этих экспертов привела к тому, что в деле Мансурова так и не смогли найти какой-то центральной нити, за которую можно было бы ухватиться. Расследование увязло в бюрократической рутине – переписке между разными ведомствами, стремлении чиновников уклониться от ответственности и пр. В итоге лишь вмешательство Петербурга поставило точку в этом деле. Но эти результаты, как мы убедимся в следующей главе, не были окончательными. Оказавшись в архиве, дело Мансурова – а точнее, его интерпретации в условиях новой конъюнктуры – по-прежнему оказывало влияние на характер политических решений, формировало новые цивилизационные и культурные стереотипы.

Глава 4
Суфизм, колониальный архив и общественно-политические изменения второй половины XIX – начала XX века

«Власть придает словам отпечаток правды»[344]344
  Изречение греческого комедиографа Менандра.


[Закрыть]: случай Ч. Ч. Валиханова

В 1862 году дело Мансурова было отправлено в архив. Однако оно не затерялось среди массива бюрократических бумаг, вопрос о целесообразности и условиях хранения которых периодически поднимался имперскими чиновниками[345]345
  Так, председатель ОПК В. Ф. Тимковский с горечью сообщал в 1821 году о плачевном состоянии архива этого учреждения: «Архив комиссии представляет собой беспорядочную груду бумаг… сваленную кучами в деревянном здании, принадлежащем тюрьме… Сокровища сведений в сих безобразных грудах при малейшей неосторожности мгновенно могли сделаться добычею пламени». См.: РГИА. Ф. 1251. Оп. 1. Д. 32. Л. 33 об.


[Закрыть]. Определенный интерес к материалам следствия проявил чингизид Ч. Ч. Валиханов, известный казахский этнограф, адъютант генерал-губернатора Западной Сибири Г. Х. Гасфорта. В 1864 году Валиханов подготовил работу «Записка о судебной реформе»[346]346
  Валиханов Ч. Ч. Записка о судебной реформе. С. 77–104.


[Закрыть]. Цель этой записки заключалась в том, чтобы убедить правительство отказаться от введения института мировых судей в Казахской степи – реформы, предполагавшей внесение существенных изменений в местную правовую жизнь и адаптацию ее к европейским нормам судопроизводства (письменные приговоры, закрепленные имперским законом права и обязанности судей, наличие у них определенного образовательного и сословного ценза и др.). Валиханов выступал за сохранение «древнейшего» суда биев[347]347
  Идеализация суда биев, якобы сохранившего «подлинные» черты казахской правовой культуры, скорее представляется нам позицией, которую можно было бы выгодно использовать для защиты интересов казахов в контексте новых колониальных реформ, чем знанием, претендующим на аутентичность. Некоторые из имперских чиновников и востоковедов, занимавшихся изучением казахского обычного права в середине XIX века, придерживались мнения, что местное право менялось с течением времени, имело определенные региональные отличия. См.: Сартори П., Шаблей П. Эксперименты империи. С. 77, 106.


[Закрыть], основывавшего свои решения на обычном праве. Такая практика, по его мнению, полностью соответствовала «условиям нашего народного быта» и позволяла разбирать многие иски быстро и эффективно, не обременяя администрацию потоком жалоб и апелляций[348]348
  Валиханов Ч. Ч. Записка о судебной реформе. С. 87–98.


[Закрыть]. Представляя себя в качестве знатока правовой культуры казахов, Валиханов вместе с этим большое внимание уделял анализу деятельности чиновников западносибирской администрации, изучавших обычное право кочевников[349]349
  О попытках кодификации обычного права у казахов сибирского ведомства см.: Martin V. Law and Custom in the Steppe. The Kazakhs of the Middle Horde and Russian Colonialism in the Nineteenth Century. London; New York: Routledge, 2001. P. 34–59. Сама идея кодификации базировалась на необходимости зафиксировать на бумаге бытовавшие среди казахов рассказы и предания о правовых нормах, которые, по мнению многих чиновников, сохранились в неизменном виде с древних времен. Такая деятельность, однако, не увенчалась успехом. Составители сборников не только часто путали адат и шариат, противопоставляя их друг другу, но и избирательно подходили к отбору материала, включая туда нормы и положения, которые уже давно вышли из обращения. См. подробнее об этом: Сартори П., Шаблей П. Эксперименты империи. С. 51–137.


[Закрыть]. По мнению чингизида, эта деятельность была пропитана духом формализма, желанием буквально следовать правительственным инструкциям без попытки вникнуть в особенности местной правовой культуры[350]350
  Наиболее острой критике была подвергнута деятельность комиссии по изучению казахского обычного права, которую возглавлял чиновник Областного правления Сибирскими казахами И. Е. Яценко. См.: Валиханов Ч. Ч. Записка о судебной реформе. С. 82–84.


[Закрыть].

Ч. Ч. Валиханов. Фототипия И. А. Кордовского. Источник: Абуев К. Об интересном факте из петербургского периода жизни Чокана Валиханова // Акмолинская правда. 2020. 19 ноября. № 125. С. 4

Записка Валиханова, разбирающая плюсы и минусы предполагавшейся судебной реформы, а также достоинства суда биев, подытоживается анализом имперской политики по отношению к исламу в Казахской степи[351]351
  Научная литература о Ч. Ч. Валиханове, его взглядах на ислам и будущее казахов в составе империи обширна. Здесь мы хотим обратить внимание читателя на несколько интересных и разноплановых работ. См.: Campbell I. Knowledge and the Ends of Empire. P. 51–52; Privratsky B. G. Muslim Turkistan: Kazak Religion and Collective Memory. P. 17–19; Crews R. D. For Prophet and Tsar. P. 208–221; Sabol S. Russian Colonization and the Genesis of Kazak National Consciousness. London: Palgrave Macmillan, 2003. P. 56–59; Adilcanov G. Islam as a Part of the Kazak Identity and Chokan Valikhanov. PhD Diss. Bilkent University. Ankara, 2004.


[Закрыть]. Формальным поводом для такого, казалось бы, неожиданного поворота послужило стремление убедить чиновников изъять семейно-брачные дела из рук мулл и передать их в ведение биев[352]352
  Валиханов Ч. Ч. Записка о судебной реформе. С. 99.


[Закрыть]. Сложно согласиться с тем, что эта проблема сильно беспокоила Валиханова. Ни в одной из его работ (по крайней мере, из тех, что были опубликованы) мы не находим указаний на то, что бии руководствовались в своих решениях только правилами адата. Похоже, Валиханов, как и некоторые представители русской колониальной администрации, не сомневался в существовании правовой гибридности у казахов[353]353
  Об особенностях правовой гибридности см.: Sartori P. Authorized Lies: Colonial Agency and Legal Hybrids in Tashkent, c. 1881–1893 // Journal of the Economic and Social History of the Orient. 2012. Vol. 55. № 4–5. P. 688–693; Сартори П., Шаблей П. Эксперименты империи. С. 15–16.


[Закрыть], допуская, что бии в ходе разбора исков опираются не только на адат, но и на шариат. Сами же местные чиновники, несмотря на попытки правительства ограничить деятельность исламских институтов в Казахской степи, были заинтересованы в сохранении правового разнообразия[354]354
  См.: Shabley P. The Struggle for Sharī‘a: The Empire, the Muftiate, and the Kazakh Steppe in the 19^th and early 20^th Centuries // Muslim Religious Authority in Central Eurasia / Ed. by R. Sela, P. Sartori, D. DeWeese. Leiden; Boston: Brill, 2023. P. 245–276.


[Закрыть]. В этом отношении рассуждения о «древнейшем» суде биев и незыблемости норм[355]355
  Оперируя такими многозначными понятиями, как «судебные киргизские обычаи», «обычай», Валиханов проявлял достаточную гибкость в формулировке своей точки зрения. С одной стороны, он говорил о важности сохранения традиционного порядка судопроизводства, а с другой стороны, как и многие русские чиновники, криминализировал барымту (набег с целью угона скота у обидчика по особым поводам: для возмещения ущерба от воровства, убийства, отнятия невесты, жены и др. Иначе говоря, барымта становилась возмездием за правонарушение. Она должна была осуществляться, как правило, с предварительного извещения бия. Иногда барымта в условиях кочевого общества оказывалась единственным законным средством решения конфликта), сводя ее скорее к преступлению, разбою, а не норме казахского обычного права. См.: Мартин В. Барымта: Обычай в глазах кочевников, преступление в глазах империи // Российская империя в зарубежной историографии. Работы последних лет: Антология / Сост. П. Верт, П. С. Кабытов, А. И. Миллер. М.: Новое издательство, 2005. С. 360–388; Валиханов Ч. Ч. Записка о судебной реформе. С. 96–97. Речь здесь, конечно, идет не о том, что такой человек, как Валиханов, получивший мусульманское и русское образование, прекрасно ориентировавшийся в разных социокультурных контекстах, был не способен проанализировать источники и особенности местного права. Он использовал собственные знания и ресурсы влияния для реализации самых широких возможностей и прагматических интересов, включая и правовую манипуляцию.


[Закрыть], на которые бии опираются в ходе разбирательств, скорее сводились к тому, что империя должна позаботиться о будущем казахов – гарантировать сохранение их идентичности, тесно связанной с соблюдением определенных традиций и культурным опытом. Конечно, ислам был неотъемлемой частью повседневной жизни кочевников, и отрицать этого Валиханов не мог – по крайней мере, в работах, которые представляли собой исторические и этнографические заметки[356]356
  Валиханов Ч. Ч. Могила Джубан-ана // Валиханов Ч. Ч. Собрание сочинений в пяти томах. Т. 4. С. 158; О туркменах // Там же. С. 164–166; Родословное древо казахских ханов и султанов // Там же. С. 173–177.


[Закрыть], а не записки и отчеты, предназначенные для правительства и колониальной администрации. Так или иначе, но в «Записке о судебной реформе» Валиханов гораздо больше внимания уделяет не выяснению того, являются ли казахи «настоящими» или «поверхностными» мусульманами, а разбору так называемых ошибок, которые имперская власть допустила в ходе реализации своей конфессиональной политики[357]357
  Этот тезис, конечно, не был изобретением Валиханова. Как показывают исследователи, он появляется уже во второй четверти XIX века, когда начинается переоценка якобы фундаментальных положений екатерининской политики о покровительстве исламу в степи. См.: Crews R. D. For Prophet and Tsar. Р. 199–204, 217–218. О том, что мы не должны идеализировать Екатерининскую эпоху, включая идею об особом отношении к исламу и политику веротерпимости, см.: Werth P. The Tsar’s Foreign Faiths. Toleration and the Fate of Religious Freedom in Imperial Russia. Oxford: Oxford University Press, 2014. P. 45.


[Закрыть]. Называя сибирского генерал-губернатора М. М. Сперанского[358]358
  См. о нем: Slocum J. Who, and When, Were the Inorodtsy? The Evolution of the Category of «Aliens» in Imperial Russia // Russian Review. 1998. Vol. 57. № 2. P. 173–190.


[Закрыть] «Апостолом Магомета в Сибирской степи», потому что тот ускорил процесс строительства мечетей в Казахской степи и назначение мулл при внешних окружных приказах[359]359
  Подобного рода утверждение является характерным свидетельством того, как Валиханов манипулировал определенными документами, адаптируя их содержание к наиболее выгодному для себя контексту. В то же время в архиве нами был обнаружен другой документ, свидетельствующий о том, что М. М. Сперанский имел разные взгляды на место ислама в Казахской степи. См.: РГИА. Ф. 1291. Оп. 81. Д. 83: «По проекту Сперанского о препятствиях увеличению в киргизских ордах числа мулл, утвержденных правительством» (1821).


[Закрыть], чингизид призывал чиновников исправить заблуждения прежней администрации и ужесточить репрессивные меры по отношению к исламу и его институтам. По мнению Валиханова, крутой характер такого рода мер выгоден как казахам, так и империи. Казахи стремятся к усвоению передовых идей своего времени, которые им должна предложить европейская или русская культура и образование. Усвоив их, они в то же время станут верными подданными империи, гарантами ее целостности и политической стабильности[360]360
  По мнению Валиханова, татары, которым русское правительство жаловало разные льготы и привилегии, не оправдали оказанного им доверия: стали отчуждаться от русских и настраивать казахов и других мусульман против властей. См.: Валиханов Ч. Ч. О мусульманстве в степи // Валиханов Ч. Ч. Собрание сочинений в пяти томах. Т. 4. С. 72–73. Некоторые аналогии такой точки зрения прослеживаются и в современной историографии. См.: Мацузато К. Генерал-губернаторства в Российской империи. С. 450–451; Ремнев А. В. Российская империя и ислам в Казахской степи. С. 243–245. О том, что отношения между московским/имперским государством и татарами скорее зависели от сложной военной, культурной, экономической динамики, взаимных интересов и особенностей развития коммерческих, интеллектуальных сетей, чем идеологических и политических стереотипов, враждебности и религиозного отчуждения, см.: Ross D. Tatar Empire.


[Закрыть]. Однако это «доброе намерение» постоянно подвергается угрозам со стороны татарских мулл и среднеазиатских ишанов, которые распространяют в степи невежество и фанатизм[361]361
  Валиханов Ч. Ч. Записка о судебной реформе. С. 102–103.


[Закрыть]. Для того чтобы подчеркнуть значимость этой проблемы, Валиханов опирался на конкретные примеры – материалы колониального архива. Дело Мансурова в этом случае представляло для него наиболее репрезентативный источник. Называя этого влиятельного суфийского ишана и интеллектуала «пустосвятом» и «шарлатаном», чиновник проводил достаточно грубое и тенденциозное обобщение весьма противоречивых и неполных материалов следствия:

Что татарское духовенство постоянно содействовало шарлатанству странствующих мусульманских пустосвятов и составляло с ними одну общую ассоциацию идей, может служить доказательством дело Мансурова. Все указные муллы были с ним в переписке, многие признавали себя его мюридами[362]362
  Там же. С. 100.


[Закрыть].

Такие выводы переводили популярные ориенталистские тропы о «невежестве, фанатизме, косности» ишанов и татарских мулл в плоскость легалистского языка, требовавшего радикального изменения конфессионального курса империи по отношению к исламу в Казахской степи. Апелляция к делу Мансурова в этом случае не преследовала цели реанимировать идеи и домыслы Г. Х. Гасфорта, поведением которого управляла информационная паника и угрозы возникновения крупного антиколониального движения, подобного восстанию Кенесары Касымова. В условиях новой конъюнктуры, когда исламофобия более последовательно, чем прежде, влияла на характер политических решений[363]363
  Сменивший Г. Х. Гасфорта А. О. Дюгамель (занимал должность генерал-губернатора Западной Сибири с 1861 по 1866 год) был более последователен в своих решениях по ограничению деятельности исламских институтов в Казахской степи. Разделяя некоторые идеи Валиханова, он вместе с этим выступал за устранение из судебной практики норм казахского обычного права и колонизацию Казахской степи крестьянами из внутренних губерний империи. См.: Ремнев А. В. Российская империя и ислам в Казахской степи. С. 249–251.


[Закрыть], Валиханову не составило труда связать дело Мансурова с проблемами несколько иного рода – необходимостью исключения казахов из ведомства ОМДС и отмены института указных мулл. Из чтения работ чингизида могло складываться впечатление, что муфтият стал проводником идей, враждебных империи, консолидировал опасные протестные силы и потворствовал распространению фанатизма, способного подорвать политическое могущество колониальной державы[364]364
  В конце XIX – начале XX века на фоне обострения панисламистской риторики такие идеи получили еще более радикальное выражение. См.: Дякин В. С. Национальный вопрос во внутренней политике царизма (XIX – начало XX в.). СПб.: ЛИСС, 1998. С. 939, 957–961; ЦГА РК. Ф. 369. Оп. 1. Д. 3696. Л. 9–10.


[Закрыть]. Подобного рода предположения или намеки, дискредитировавшие деятельность ОМДС, не встречались среди чиновников, которые занимались делом Мансурова. Более того, если не брать в расчет отдельные мнения представителей администрации[365]365
  Одно из них – это предписание 18 октября 1852 года оренбургского и самарского генерал-губернатора В. А. Перовского ОМДС не вмешиваться в семейно-брачные дела казахов с формулировкой, что кочевники «ни в каком отношении» не подведомственны этому учреждению. Это решение было признано чрезмерно жестким и вскоре было отменено МВД. См.: РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 602. Л. 6 об.


[Закрыть], активной дискуссии о лояльности муфтия, как, впрочем, и целесообразности радикальных реформ в Казахской степи по отношению к исламским институтам, в Российской империи в 1850‑е годы не было. Так или иначе, но выводы Валиханова, основанные в том числе и на собственном «оригинальном» прочтении архивных материалов, извлеченных из дела Мансурова, легли в основу специальных предложений, представленных на рассмотрение правительства. Суть этих предложений сводилась к следующему:

1‑е. Отделить Киргизскую степь ведомства Оренбургского муфтия, как народ, различествующий от татар по исповеданию веры, и назначить особого областного ахуна, который бы состоял, подобно советнику от киргизов, при общем присутствии областного правления.

2‑е. Утвердить в звании мулл только коренных киргиз или киргизских ходжей, если будут настоятельные просьбы о том со стороны народа.

3‑е. Не назначать мулл более одного в округе, а должность указных [мулл] в волостях отменить.

4‑е. Не дозволять ишанам и ходжам, приезжающим из Средней Азии, и татарским семинаристам жить в кочевьях киргиз без определенных занятий и иметь строгое наблюдение, дабы они не образовали между киргизами дервишских и мистических обществ подобно тем, которые существуют теперь в Баян-Аульском и Каркаралинском округах[366]366
  Валиханов Ч. Ч. О мусульманстве в степи. С. 74–75.


[Закрыть].

Следует заметить, что в своих основных статьях, затрагивающих вопрос о духовном управлении у казахов, Временное положение об управлении в Уральской, Тургайской, Акмолинской и Семипалатинской областях, утвержденное 21 октября 1868 года, опиралось на предложения Валиханова[367]367
  Материалы по истории политического строя Казахстана: Сборник документов и материалов / Сост. М. Г. Масевич. Алма-Ата: Издательство АН КазССР, 1960. Т. 1. С. 339–340.


[Закрыть]. Конечно, новые законы де-факто не могли тотчас же изменить религиозную жизнь казахов. Однако они создали существенные проблемы в сфере правовой и административной регламентации таких важных вопросов, как порядок открытия мечетей, особенности ведения метрических книг, обжалование решений суда биев и др.[368]368
  См. подробнее об этом: Шаблей П. С. Оренбургское магометанское духовное собрание в общественно-политической и религиозной жизни. С. 211–226.


[Закрыть]

Валиханова беспокоили не только проблемы внутреннего устройства степи и судьба казахов. Он жил в эпоху больших перемен и находился на границе разных культур – именно поэтому перспективы сделать собственную карьеру могли интересовать Валиханова не меньше, чем попытки защитить интересы казахов и гарантировать их будущее развитие в рамках имперского колониального общества[369]369
  Определенный интерес представляет точка зрения Скота Бейли, который считает, что мы не должны приписывать Валиханову какую-то однозначную идентичность и принципиальность позиций по ряду вопросов – например, считать его предводителем казахского национализма и последовательным критиком ислама. Мир, в котором он жил, и его окружение требовали от Валиханова большой гибкости и умения осваивать множество новых ролей. См.: Matsushita Bailey S. C. A Biography in Motion: Chokan Valikhanov and His Travels in Central Eurasia // Ab Imperio. 2009. № 1. P. 165–190. Как бы то ни было, сам факт того, что Валиханов использовал свой статус чингизида и связи, чтобы защитить определенные устои казахской культурной самобытности, говорит о том, что реакция на вызовы колониализма была связана со стратегиями не только адаптации, но и сопротивления. Валиханов вслед за другими представителями казахской элиты подверг жесткой критике административные реформы правительства (введение системы: аул – волость – округ в 1822 году), которые изменили маршруты кочевания, обострили социально-экономические проблемы и усилили политическую и межродовую напряженность. См.: Martin V. Kazakh Chingisids, Land and Political Power in the Nineteenth Century: A Case Study of Syrymbet // Central Asian Survey. 2010. Vol. 29. № 1. P. 81–82; Валиханов Ч. Ч. О кочевках киргиз // Валиханов Ч. Ч. Собрание сочинений в пяти томах. Т. 4. С. 107–109.


[Закрыть]. Занимая должность адъютанта генерал-губернатора Западной Сибири Г. Х. Гасфорта, Валиханов не отсиживался в канцелярии. Он находился в центре текущих политических событий, связанных с завоевательной политикой Российской империи в Средней Азии, урегулированием отношений с Цинской империей, геополитическим соперничеством между Британией и Россией, был посредником во взаимоотношениях между казахской кочевой элитой и правящим двором[370]370
  Очерк жизни и деятельности Ч. Ч. Валиханова // Валиханов Ч. Ч. Собрание сочинений в пяти томах. Алма-Ата: Главная редакция Казахской советской энциклопедии, 1985. Т. 1. С. 32–44.


[Закрыть]. В 1856 году Валиханову предстояло выполнить сложную дипломатическую задачу: урегулировать спорные пограничные вопросы с Китаем и установить с ним прочные торговые отношения. Помимо этого, адъютанту Г. Х. Гасфорта предстояло разобраться в текущей политической и социальной обстановке на границе, понять настроение местного мусульманского населения. Выполняя поставленные перед ним задачи, Валиханов посетил не только Кульджу, Кашгар, но и ряд других пограничных регионов, расположенных на территории современного Синьцзян-Уйгурского автономного района. Итоги этой миссии были им описаны в специальной записке «Западный край Китайской империи и город Кульджа»[371]371
  Валиханов Ч. Ч. Западный край Китайской империи и город Кульджа [Дневник поездки в Кульджу 1856 г.] // Валиханов Ч. Ч. Собрание сочинений в пяти томах. Алма-Ата: Главная редакция Казахской советской энциклопедии, 1985. Т. 2. С. 174–247.


[Закрыть]. В этой работе мы находим подробное описание системы управления, введенной китайскими властями в Восточном Туркестане, особенности социального и экономического развития края и ряд других вопросов, представлявших исключительную важность для чиновников Российской империи[372]372
  Валиханов Ч. Ч. Западный край Китайской империи и город Кульджа. С. 192–202, 216.


[Закрыть]. Вместе с этим некоторое удивление вызывает то обстоятельство, что Валиханов в свою записку включил сведения, на первый взгляд не имевшие никакого отношения к задачам его миссии, – оценку культурной и религиозной обстановки в Бухаре. Характеризуя Бухару как оплот мусульманского фанатизма и невежества, этот влиятельный чингизид не создавал нового знания, а транслировал уже прочно укоренившиеся в российском бюрократическом и интеллектуальном пространстве стереотипы[373]373
  См., например: Ханыков Н. Описание Бухарского ханства. С. 193–201.


[Закрыть]. Интересно и то, что в этой работе, казалось бы, совершенно неожиданным образом возникает фигура Мухаммада Шарифа Мансурова, неизвестная на тот момент времени широкой общественности. Предоставим слово самому Валиханову:

[Бухара] в сущности есть притон, вертеп ханжей-улемов, ишанов-серебряников, спорящих в продолжении нескольких лет только о наружных обрядах веры и которые из недр своих медресе изрыгают на всю территорию мусульманства мулл-изуверов вроде Мансурова[374]374
  Валиханов Ч. Ч. Западный край Китайской империи и город Кульджа. С. 192.


[Закрыть].

Как видим, Валиханов, несмотря на свои постоянные разъезды, был в курсе текущих дел. Он имел доступ к секретной информации и не опасался в специальных записках, предназначенных вышестоящим чиновникам, ссылаться на дело Мансурова. Конечно, такого рода обстоятельства свидетельствуют об особом статусе и положении Валиханова в системе имперской иерархии и глубоко доверительном характере его отношений с высшими сановниками империи. Однако значение личности самого Мансурова и тот эффект, который могло произвести любое упоминание о нем, мы также не должны переоценивать. Если в Омске в 1856 году это дело все еще будоражило воображение чиновников и предпринимались самые разнообразные усилия для того, чтобы прояснить ряд деталей, представлявших чрезвычайную важность для Гасфорта и его подопечных, то интерес петербургской бюрократии постепенно стал ослабевать.

Если информация о Мансурове в контексте этой конкретной работы не имела стратегического значения и не претендовала на какую-то экспертную оценку ислама и суфизма, – возникает вполне резонный вопрос: почему в заметках, посвященных Восточному Туркестану, существенное место отводится описанию Бухары и нравов ее жителей? Играя важную роль в реализации планов империи по колонизации среднеазиатских территорий, Валиханов как военный офицер не исключал возможности присоединения Бухары. В этом случае описание «культурной отсталости» региона, враждебности ее жителей по отношению к России и европейской культуре были важным условием для оправдания колониальной политики в целом и цивилизационной миссии в частности. Однако Бухара, которая станет протекторатом Российской империи в 1873 году[375]375
  Morrison А. Russian Conquest of Central Asia. P. 301–306.


[Закрыть], в реалиях событий, описанных Валихановым, скорее становилась фоном для иллюстрации значимости других проблем. В 1850‑е годы власти Российской империи внимательно следили за ситуацией в Восточном Туркестане. Не случайно поэтому, что миссия Валиханова состоялась накануне антицинского мусульманского восстания, произошедшего в 1857 году. Имперская администрация стремилась использовать эти события для упрочения своего влияния в регионе[376]376
  Следующая (секретная) поездка Валиханова в Восточный Туркестан состоялась в 1858–1859 годах. Накануне этой миссии китайские власти подавили очередное восстание местных мусульман. См.: Васильев Д.В, Почекаев Р. Ю., Асанова С. А. Предел империи: Восточный Туркестан, Кульджа, Хунза в орбите политических интересов России. Вторая половина XIX в. СПб.: Нестор-История, 2021. С. 10–13.


[Закрыть]. Неудивительно, что жители Восточного Туркестана предстают в записке Валиханова в образе людей, испытывающих притеснения и лишения, а также рассчитывающих на справедливое и гуманное отношение к себе – прежде всего потому, что они, в отличие от их бухарских соседей, ведут более добропорядочный с имперской точки зрения образ жизни: трудолюбивы, веротерпимы и не так привязаны к «внешней рутине обрядности»[377]377
  Валиханов Ч. Ч. Западный край Китайской империи и город Кульджа. С. 192–195, 210–216.


[Закрыть]. Описание Валиханова, таким образом, было вполне созвучно российским государственным интересам того времени – взять этот регион под свое покровительство и наладить здесь «справедливое» управление[378]378
  В начале 1857 года русский консул И. И. Захаров обратился к Г. Х. Гасфорту и МИД с предложением помочь восставшим мусульманам создать независимое государство и взять его под свое покровительство. См.: Васильев Д. В., Почекаев Р. Ю., Асанова С. А. Предел империи. С. 10.


[Закрыть]. Эти колониальные притязания в действительности лишь формально обосновывались гуманными или цивилизационными соображениями. В 1871 году Российская империя на фоне обострившихся отношений между Илийским (Кульджинским) султанатом и местной администрацией заняла Илийский край и контролировала его вплоть до 1881 года. Завоевание этой территории и управление ею сопровождались рядом репрессивных мер по отношению к местным мусульманам-таранчам (уйгурам)[379]379
  Об особенностях этих событий, включая депортацию уйгур на территорию Верного, см.: Brophy D. Uyghur Nation: Reform and Revolution on the Russian-China Frontier. Cambridge, MA; London: Harvard University Press, 2016. P. 57–82.


[Закрыть].

Пример Ч. Валиханова наглядно демонстрирует, что ценность документов, которые хранятся в архиве (колониальном или имперском), не всегда зависит от той иерархии знаний, которую производит государство[380]380
  Мы разделяем позицию Энн Столер, считающей, что государство с помощью колониального архива формирует определенные «режимы доверия», иерархии, технологические структуры, позволяющие создавать пространства для более эффективного контроля и управления. См.: Stoler A. Colonial Archives and the Arts of Governance. P. 87–109. Однако, делая такие выводы, исследователи часто игнорируют то обстоятельство, что архив – это не хранилище каких-то определенных и упорядоченных знаний, строгих подходов к их использованию, смысл и ценность которых зафиксированы раз и навсегда. Эпистемологическая ценность хранимых документов, включая представления о контексте, в условиях которого они были созданы, может меняться со временем, ослабевать или игнорироваться. См. подробнее: Sartori P. A Sound of Silence in the Archives. P. 552–571.


[Закрыть]. Смена политической конъюнктуры, личные амбиции и интересы чиновников, эволюция культурных представлений общества и прогностические рассуждения о пользе и целесообразности хранения тех или иных текстов создают новые пространства смыслов и интерпретаций. Большую роль также играет фактор невежества управленческой верхушки, которая редко уделяла внимание ревизии архивных материалов, отдавая предпочтение скорее их поверхностной обработке и извлечению отдельных фрагментов, вырванных из контекста, чем целостному анализу. В этом отношении не стоит удивляться тому обстоятельству, что Валиханов умело манипулировал документами из дела Мансурова. Более того: искажая смысл некоторых из них, он смог оказать существенное влияние на проведение правительством реформ по ограничению деятельности мусульманских институтов в Казахской степи.