Текст книги "Дело Мансурова. Империя и суфизм в Казахской степи"

Автор книги: Павел Шаблей

Соавторы: Паоло Сартори
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

Во всей этой истории нас прежде всего интересует влияние Андижанского восстания на Казахскую степь и особенности восприятия суфизма через призму глобальной политической угрозы – панисламизма. Это событие вызвало серьезное беспокойство среди представителей имперской администрации. К следствию были привлечены не только чиновники и переводчики, но и востоковеды. Тем не менее, как и в случае Мансурова и Авуза, значительную роль здесь сыграла информационная паника. На формулировку многих выводов и предложений, включая оценку деятельности самого Дукчи Ишана и его учения[454]454
  Более подробнее о личности самого Дукчи Ишана через призму мусульманских источников см.: Мāнāкиб-и Дȳкчӣ Ӣшāн (Аноним жития Дȳкчӣ Ӣшāна – предводителя Андижанского восстания 1898 года) / Пер. с араб., введ. и коммент. Б. М. Бабаджанова. Ташкент; Берн; Алматы: Дайк-Пресс, 2004.


[Закрыть], большое влияние оказывали исламофобия и господство прежних стереотипов о суфизме и его последователях[455]455
  См. об этом: Morrison A. Sufism, Panislamism and Information Panic. P. 255–304.


[Закрыть]. Поэтому не стоит удивляться тому обстоятельству, что, хотя фирман турецкого султана, обнаруженный у ишана, по итогам экспертизы был признан поддельным, панисламистская риторика во многом продолжала влиять на ход следствия. Власти искали сподвижников Дукчи Ишана среди сартов, казахов, киргизов (кара-киргизы в имперских источниках), уйгур, татар, проживавших не только в окрестностях Андижана, но и в Семиреченской области, Степном крае, Волго-Уральском регионе[456]456
  Morrison A. Sufism, Panislamism and Information Panic. P. 258–270; Naganawa N. Maktab or School? Introduction of Universal Primary Education among the Volga-Ural Muslims in Empire // Empire, Islam, and Politics in Central Eurasian / Ed. by T. Uyama. Sapporo: Slavic Research Center; Hokkaido University, 2007. P. 73.


[Закрыть]. На проверку разных слухов, подозрений и доносов тратились значительные ресурсы. Комплекс материалов, отложившийся в имперских архивах, говорит нам, что все эти подозрения, как правило, были плодом фантазии самих чиновников. Информационную панику выгодно использовали сами мусульмане, которые с помощью доносов и петиций, содержавших обвинения в панисламизме, и большой популярности учения Дукчи Ишана стремились уничтожить своих врагов[457]457
  Naganawa N. Maktab or School? Р. 73. Такого же рода истории, о которых пишет Норихиро Наганава, получили большое распространение среди казахов и киргизов. См.: ЦГА РК. Ф. 64. Оп. 1. Д. 5553, 5560.


[Закрыть].

Кампания по борьбе с так называемыми сторонниками и сподвижниками ишана внесла некоторые противоречия в отношения между мусульманами и империей. Однако более существенным и серьезным последствием стало ужесточение административного контроля над определенными мусульманскими обрядами и ритуалами. Обращая внимание на внешнюю сторону дела, чиновники, как правило, не пытались понять доктринальные особенности религиозных практик и специфику их исторического развития. Суфийский зикр в этом отношении представляет собой один из весьма показательных примеров. Даже несмотря на появление специальной этнографической литературы на русском языке в конце XIX века, описывающей особенности зикра[458]458
  См.: Пантусов Н. И. Молитвенный сеанс ордена Джагрие-Кадрие в Ташкенте // Туркестанский сборник. 1899. Т. 563. С. 154а–158а.


[Закрыть], этот важный обряд в отчетах чиновников получал крайне тенденциозную оценку – опасного и тайного ритуала, способного фанатизировать мусульман, внушить им негативные идеи и тем самым сплотить их против империи. Так, в 1899 году Семиреченское областное правление запретило местным казахам собираться в доме карасуйского волостного правителя, так как «при допущении этих сборищ из них возможно ожидать возникновения чего-то подобного беспорядкам, производимым последователями мин-тюбинского ишана»[459]459
  ЦГА РК. Ф. 44. Оп. 1. Д. 1767. Л. 34–41. Мы благодарим Нуржана Садырбекова за копию этого материала.


[Закрыть]. Такие меры, несмотря на свой репрессивный характер, все же не приобрели характер тенденции, очерчивавшей комплексные и радикальные сдвиги в реализации конфессиональной политики на территории Русского Туркестана и Казахской степи. Как показали исследователи, предложения отдельных управленцев, связанные с жесткими ограничениями деятельности исламских институтов и усилением государственного контроля, были с настороженностью восприняты в Санкт-Петербурге. Интерес здесь представляет реакция премьер-министра С. Ю. Витте на записку туркестанского генерал-губернатора С. М. Духовского, автор которой настаивал на необходимости усиления «надзора за духовными делами мусульман». Витте справедливо полагал, что предложенные меры могут способствовать отчуждению мусульман от империи[460]460
  Бабаджанов Б. Андижанское восстание 1898 года. С. 118–119.


[Закрыть].

Реакция властей на события в Андижане показала, что на масштаб политической угрозы, которую якобы представлял суфизм, активно влияли не только внутренние, но и внешние события. Панисламистская риторика, использовавшаяся европейскими империями, начиная с 1870‑х годов была адаптирована и властями Российской колониальной державы. Не разбираясь в доктринальных особенностях суфизма, игнорируя специфику регионального контекста, а также всестороннее изучение мотивов и интересов участников этого выступления[461]461
  Конечно, если не брать в расчет мнение и усилия востоковеда и чиновника Н. С. Лыкошина, который принимал активное участие в следствии по делу Дукчи Ишана. См.: Morrison A. Sufism, Panislamism and Information Panic. P. 255–304.


[Закрыть], власти свели анализ происходящего к упрощенным и тенденциозным формулам о «фанатичных» ишанах и их опасном влиянии на мусульман. В то же время, в отличие от дела Мансурова и Авуза, события в Андижане получили более радикальную оценку и были однозначно интерпретированы как вооруженное восстание, направленное против русского господства в крае. Суфийские идеи в данном случае трактовались в качестве основного идеологического оружия, задававшего тон восстанию. Такого рода наблюдения позволяют нам достаточно уверенно утверждать, что ни масса этнографической и востоковедческой литературы, ни опыт колониального столкновения с суфизмом, зафиксированный архивами, не были в состоянии изменить стереотипы и психологию людей, находившихся у власти в разные периоды имперской истории. Эти стереотипы подпитывались различными страхами и фантазиями, заставляя чиновников зачастую действовать импульсивно и необдуманно. Тем не менее динамика исторических событий в Российской империи, как и в любой другой европейской империи, не всегда зависела от прихотей и амбиций какого-либо определенного чиновника, облеченного большой властью, но не разбиравшегося в специфике региональных явлений и процессов. Система сдержек и противовесов проявляла себя весьма заметным образом не только в случае Мансурова, но и в истории Авуза, а также в ходе следствия по делу Дукчи Ишана: одни инстанции обжаловали решения других, а здравый смысл иногда одерживал верх над паранойей и чрезмерными амбициями. Несмотря на значительную степень исламофобии, определявшей характер поступков и поведение чиновников в разных уголках империи, ее крайние формы наталкивались на препятствия в виде прагматических стратегий, необходимых государству для поддержания порядка, эффективного развития экономики и интеграции новых территорий в состав империи.

***

Дело Мансурова, привлекшее огромное внимание разных представителей имперской администрации, оставило глубокий архивный след. Два этих обстоятельства – резонансность данной истории и обширная документальная база – составили основу для разного рода манипуляций и поверхностных интерпретаций материалов дела. Такого рода практики были обычным явлением в колониальной истории, когда в условиях быстро меняющейся политической конъюнктуры данные, отложившиеся в имперских архивах (дневники, отчеты, записки), со временем становились инструментом для легитимации определенных действий государства и его институтов на присоединенных территориях. Случай Мансурова в этом отношении, конечно, несколько отличается от истории И. Г. Гербера – начальника русской секретной экспедиции в Хиву в 1731–1732 годах, дневник которого был «заново открыт»[462]462
  В действительности дневник всегда был в открытом доступе. Проблема невостребованности такого важного источника скорее говорит об имперском невежестве, игнорировавшем большие пласты знаний о раннем периоде российской среднеазиатской политики. Только благодаря такому ученому, как Н. И. Веселовский, и его интересу к истории российской колонизации Средней Азии дневник И. Г. Гербера получил бо́льшую известность, чем прежде. См.: Sartori P. A Sound of Silence in the Archives. Р. 561.


[Закрыть] имперскими востоковедами в 1880‑е годы и мог быть использован для развития дискурса о «дерзости» хивинцев и их враждебности по отношению к России[463]463
  Ibid. Р. 557–560.


[Закрыть]. Тем не менее в каждой из этих историй мы видим, что различные акторы не всегда стремились реконструировать детали происходившего и понять оригинальный смысл документов и разобраться в их эпистемологической ценности. Наоборот: с учетом особенностей текущей политической повестки создавались новые, еще более умозрительные и в то же время достаточно фрагментарные и односторонние интерпретации прошлого. Если в ходе следствия по делу Мансурова чиновники не пришли к определенной и согласованной позиции по целому ряду вопросов, то в дальнейшем все так или иначе обращавшиеся к этой истории не утруждали себя анализом исторического контекста и существовавших во время разбирательства противоречий. Таким образом они создавали представление об очевидном и непротиворечивом характере этой истории. Лаконичность изложения и категоричность выводов должны были усилить позицию авторов. Так, Ч. Ч. Валиханов использовал свое влияние для того, чтобы адаптировать некоторые материалы дела Мансурова для продвижения собственных идей об ограничении деятельности татарских и среднеазиатских духовных лиц в Казахской степи и исключении казахов из ведомства ОМДС. Как видим, власти прислушались к таким рекомендациям, и у них не возникло сомнений и по поводу подходов к анализу источников, достоверности фактов и аргументов, на которые опирался казахский чингизид. В 1870‑е годы представители Русской православной церкви находят новое применение делу Мансурова. В это время активно идет дискуссия о развитии миссионерского движения среди казахов. Ключевой вопрос для миссионеров заключался в том, как ускорить этот процесс. Все еще господствовавшая в сознании чиновников и церковных иерархов идея о «поверхностной исламизации» кочевников стимулировала еще более радикальные предложения об ограничении деятельности татарских и среднеазиатских мулл в степи. Некоторые материалы из дела Мансурова – достаточно сомнительные и к тому же так и оставшиеся без точного перевода – должны были сыграть весомую роль в обосновании таких репрессивных мер. Примечательно, что много лет спустя после появления статьи И. Сотникова миссионеры вновь обратились к делу Мансурова, но на этот раз сквозь призму уже другой конъюнктуры – борьбы с панисламизмом. Материалы дела Мансурова должны были, по мнению М. А. Машанова, акцентировать вопрос о просчетах государственной политики по отношению к исламу. С этой точки зрения Мансуров и его сподвижники становились прототипом современных и будущих врагов империи, фанатизм и сепаратистская деятельность которых могли привести к развалу государства и масштабным политическим беспорядкам. Таким образом, мы видим, что политическая конъюнктура второй половины XIX – начала XX века актуализировала внимание политических, религиозных и общественных деятелей к делу Мансурова. Другая особенность дела заключается в том, что односторонние интерпретации этой истории в значительной степени девальвировали ценность архивных материалов как важных источников, позволяющих понять специфику эпохи, в условиях которой они были созданы.

Столкновение имперских властей с представителями суфийских орденов в Средней Азии не ограничилось, конечно, историей Мансурова и его предшественников. Завоевание ряда новых регионов и активная мобильность мусульман, поддерживавших связи со своими единоверцами по всему миру, провоцировали возникновение новых угроз в лице «коварных» и «фанатичных» ишанов. И действительно, дела Авуза и Дукчи Ишана стали важной вехой в конструировании новых политических мистификаций. Не стоит удивляться при этом тому обстоятельству, что обе истории не были никак сопоставлены со случаем Мансурова. Здесь мы имеем дело как с осознанным, так и, возможно, с неосознанным невежеством чиновников, которые не стали внимательно изучать содержание имперских архивов. Самоуверенность, а может быть, и недоверие вынудили чиновников отказаться от помощи как востоковедов, так и других экспертов в деле Авуза. В итоге само следствие и его результат носили достаточно банальный характер, отражавший несбалансированность системы колониального управления. Исход дела зависел не от массива документов и сведений, составивших несколько томов и по сути продемонстрировавших бесперспективность дальнейших поисков и репрессивных мер, а от воли и предрассудков высшей имперской бюрократии. История Дукчи Ишана привлекла гораздо больше внимания: власти увидели в ней не только пресловутый «фанатизм» и очередную ширму, прикрываясь которой можно было бы развить новую кампанию по борьбе с «опасными» среднеазиатскими ишанами. Дело Дукчи Ишана было созвучно глобальной политической повестке – вызовам панисламизма. Примечательно при этом, что анализ событий в Андижане хоть и весьма умозрительно, но все же обращался к опыту войны на Кавказе против имама Шамиля и восстанию Кенесары Касымова. Конечно, это был очередной виток информационной паники – перед глазами чиновников сам собой вставал некий собирательный образ суфийского лидера, способного своей харизмой объединить мусульман различных этнических групп. Именно поэтому сподвижников Дукчи Ишана разыскивали не только на территории современного Узбекистана, но также и в Казахской степи, и в Волго-Уральском регионе.

Заключение

Дело Мансурова стало крупным событием в имперской истории. Оно оставило глубокий архивный след, который позволял колониальным чиновникам и миссионерам активно использовать материалы следствия для конструирования новых мифов об угрозах со стороны «фанатичных» среднеазиатских ишанов и мулл во второй половине XIX – начале ХX века. Такое фрагментарное использование данных колониального архива и их адаптация к условиям новой политической конъюнктуры были оправданы разными обстоятельствами того времени – необходимостью проведения реформ по ограничению влияния мусульманских институтов в Казахской степи, христианизацией и русификацией кочевников, их интеграцией в колониальное общество, карьерными рисками чиновников и т. д. Немаловажно, что такие интерпретации оказали прямое и косвенное влияние на современную историографию. Вследствие этого исследователи не уделяли значимого внимания делу Мансурова, полагая, что эта история ничем не примечательна и может рассматриваться исключительно в контексте трансформации политики Российской империи по отношению к исламу в Казахской степи в середине XIX века. Между тем материалы этого дела – обширные и противоречивые – распадаются на конгломераты информации, эпистемологическая ценность которой позволяет нам прояснить множество нюансов колониальной истории, главную роль в которой играют не институты и законы, номинально определявшие правила игры, а люди с их амбициями, интересами, симпатиями и жизненным опытом. Именно поэтому главные герои этой книги предстают не одиозными чиновниками, воспринимавшими действительность через набор определенных инструкций и стереотипов, а активными субъектами, способными формировать альтернативную повестку. В то же время империя, обладавшая ресурсами для реализации карательных действий и насаждавшая принцип верховенства закона, не представлялась мусульманам деспотией, которой невозможно было противостоять. Напротив: они активно использовали разные бюрократические изъяны, свою осведомленность в системе колониальных знаний, свои связи для реализации широкого круга возможностей. В итоге дело Мансурова, если внимательно анализировать контекст, в котором оно возникло, открывает для нас широкие перспективы для изучения не только имперской политики по отношению к исламу и суфизму как таковым, но – шире – социальной истории Казахской степи.

В центре нашего повествования была попытка ответить на вопрос: как отсутствие специальных знаний о суфизме среди чиновников влияло на особенности имперского управления и какие усилия предпринимались для преодоления такого невежества? С одной стороны, случай Российской империи, которая в середине XIX века имела обширные территории, населенные мусульманами (Северный Кавказ, Волго-Уральские земли, Казахская степь, Сибирь), и при этом не уделяла большого внимания изучению разных сторон жизни своих подданных, не является уникальным. Многие европейские империи (Португальская, Испанская, Британская, Французская, Голландская), обладавшие заморскими колониями, формировали свои представления о мусульманах на основе похожих стереотипов и ориенталистских тропов. Такого рода фантазии часто приобретали параноидальный характер, когда в любом протестном движении мусульман власти пытались найти следы влияния «безумных» дервишей, «фанатичных» ишанов, «властолюбивых» шейхов. Появление разных востоковедческих, этнографических работ, которые формировали новое и комплексное знание об исламе и суфизме, тем не менее не могло развеять прежних заблуждений. На эту ситуацию, особенно в случае Российской империи, огромное влияние оказывала несбалансированность системы колониального управления и информационная паника. Реагируя на резонансные события своего времени – движение имама Шамиля на Северном Кавказе, восстание Кенесары Касымова, такие люди, как генерал-губернатор Западной Сибири Г. Х. Гасфорт, готовы были искать нового Шамиля или Кенесары где угодно. Ситуация на местах – отсутствие разветвленной системы коммуникаций в условиях обширного пространства Казахской степи, противоречивые данные местных информаторов, разные интересы казахской элиты, военное продвижение империи вглубь Средней Азии и др. – оказывала прямое влияние на низкую эффективность следственных мероприятий. В итоге создавалась только видимость того, что власть контролирует ситуацию, – на самом же деле следствие по делу Мансурова с самого начала развивалось по непредсказуемому сценарию. В то время, когда одни чиновники не видели в этой истории ничего экстраординарного, другие, наоборот, способствовали эскалации колониального насилия, дезинформируя Гасфорта о состоянии дел в регионах. Все это ослабляло колониальное управление, заставляя чиновников тратить значительные ресурсы, а также отвлекать свое внимание от вопросов, которое могли иметь более существенное с социально-политической и экономической точки зрения значение.

Так как следствие по делу Мансурова длилось на протяжении многих лет, мы, конечно, не должны переоценивать наивность отдельных чиновников, обладавших значительными властными ресурсами для продвижения актуальной политической повестки. Выводы Гасфорта могли быть поставлены под сомнение в любой момент не только его подчиненными, но и людьми, институтами, на деятельность которых генерал-губернатор не мог оказывать прямого влияния, – такими, как, например, востоковеды Н. Ф. Костылецкий и Т. Сейфуллин, а также ОМДС. Однако эти эксперты, которые в принципе могли сформулировать альтернативные подходы и отрезвить некоторых чиновников, не стали занимать активную позицию: преследуя собственные интересы, они своими двусмысленными и поверхностными комментариями ввели следствие в еще большее заблуждение. Такого рода экспертиза свидетельствует, что даже наличие необходимых знаний и опыта не являлось непременным условием эффективности колониального управления. С одной стороны, сама бюрократическая система не всегда создавала условия для карьерного роста талантливых востоковедов и переводчиков, многие из которых к тому же не хотели связывать свое будущее с различными колониальными ведомствами из‑за рисков утраты академической репутации. С другой стороны, такие учреждения, как ОМДС, вынуждены были стратегически маневрировать между собственными интересами, интересами государства и прихотями мусульман. Деятельность ишанов, дервишей, шейхов политизировалась на всем протяжении имперского периода. В одних контекстах такая политизация не выходила за рамки ориенталистских фантазий и экзотизации Востока, в других она обуславливалась требованиями активных репрессивных мер, которые могли привести к непредсказуемым последствиям. Случай Мансурова, сподвижниками которого с легкой руки некоторых чиновников и переводчиков оказался ряд указных мулл, мог распространить тень политических подозрений на ОМДС – поставить под сомнение лояльность самого муфтия и активизировать дискуссию о реформе этого учреждения.

Разобравшись с особенностями следствия, противоречиями между имперским знанием и невежеством, совокупностью интересов, которые преследовали разные акторы, фигурировавшие в деле Мансурова и прочих перипетиях колониальной истории, мы вместе с этим должны прояснить и другой немаловажный аспект: что нам дает эта история для понимания специфики распространения суфизма в Казахской степи в середине XIX века? Конечно, массив имперских источников, если их сравнивать между собой и подвергать критическому анализу, позволяет разглядеть как общие, так и некоторые специфические черты взаимодействия между мусульманами, обратить внимание на развитие книжной культуры и циркуляцию исламского знания в целом. Кроме этого, мы можем составить представление о влиянии и авторитете определенных религиозных фигур, понять, с помощью каких религиозных практик ишаны добивались особого положения в обществе. В то же время вся эта информация представлена в очень фрагментарном и ангажированном виде. Учитывая, что большая часть бумаг Мансурова, изъятых у него во время следствия, не была нами обнаружена в архивах, мы не можем сформировать целостного представления об особенностях развития духовного мира этой личности, понять круг проблем, который его интересовал, реконструировать всю систему связей и отношений, в которую ишан был вовлечен. Сознавая такого рода трудности и лакуны, авторы книги пытались найти баланс между комплексом существующих источников, отложившихся в имперском архиве, и опубликованными работами мусульманских авторов XIX – начала XX века. Совокупность таких источников позволила восполнить некоторые пробелы в биографии не только самого Мансурова, но и лиц, его окружавших. Одновременно мы с помощью дополнительных мусульманских источников можем в какой-то степени смоделировать ситуацию и предположить, каким образом развивалось бы следствие, если бы ему удалось разобраться с суфийскими связями Мансурова в пределах Казахской степи.