Текст книги "Дело Мансурова. Империя и суфизм в Казахской степи"

Автор книги: Павел Шаблей

Соавторы: Паоло Сартори
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)

Продолжая распутывать паутину, образовавшуюся вокруг этого сложного дела, Ивашкевич смог более обстоятельно, чем его сослуживцы, взглянуть на проблему легальности Мансурова в мусульманских сообществах и поставить некоторые новые вопросы. В ходе следствия удалось выяснить, что Мансуров именовал себя не только ишаном и старшим ахуном, но и ходжой[206]206
  ЦГА РК. Ф. 345. Оп. 1. Д. 336. Л. 57.


[Закрыть]. Как мы уже заметили, термин «ходжа» широко использовался российской колониальной администрации в различных смыслах. С одной стороны, он получал нейтральную оценку, потому что некоторые представители этой группы пользовались особыми привилегиями среди казахов и к тому же смогли найти общий язык с колониальной администрацией и занять различные должности в системе местного управления. С другой стороны, понятие «ходжа» приобретало и другую, более злободневную с политической точки зрения интерпретацию: некоторые чиновники часто ассоциировали ходжей с ишанами и представителями суфийских орденов, проживавших на территории среднеазиатских ханств и распространявших свое опасное в политическом отношении влияние на казахов. Именно поэтому Ивашкевичем совершенно справедливо был поставлен вопрос: на что рассчитывал Мансуров, называя себя ходжой?

Попытки Ивашкевича убедить Г. Х. Гасфорта внимательнее проанализировать влияние религиозного статуса Мансурова на казахов не произвели должного эффекта. Генерал-губернатор по-прежнему оставался в плену своих иллюзий и недоумевал, почему влиятельные казахские чингизиды, представители привилегированного сословия торе – старший султан Кокчетавского округа Абулхаир Габбасов и старший султан Акмолинского округа Арслан Худаймендин – приложили свои печати (тамги. – П. Ш., П. С.) к родословной (суфийская сильсиля. – П. Ш., П. С.) какого-то «бродяги и лжеучителя Мансурова»[207]207
  Там же. Л. 83.


[Закрыть].

Столкнувшись с такими трудностями, Ивашкевич не стал в дальнейшем акцентировать внимание своего начальства на религиозном статусе Мансурова. Он сосредоточился на решении другого вопроса: идентификации личности ишана. В ходе обыска у Мансурова были изъяты разные бумаги, которые давали ему право передвигаться по территории Российской империи и за ее пределами. Примечательно при этом, что в этих документах он именовал себя то бухарцем, то ташкентцем, то казахом, то кокандцем или же казанским татарином. Так, отправляясь в хадж в Мекку и Медину в 1853 году, Мансуров имел на руках специальный паспорт (выдававшийся паломникам), который давал ему право свободно передвигаться по территории Российской империи. В этом документе было отмечено, что его владелец был кокандским подданным. Однако из Одессы Мансуров следовал в Османскую империю уже по другому документу – билету, показывающему, что он казанский татарин. Особой интерес представляет здесь и другое обстоятельство: направляясь в Мекку через Аравию, человек, скрывавший свои настоящее имя и происхождение, был ограблен арабами (то есть бедуинами-кочевниками). Случившиеся трудности вынудили Мансурова обратиться за помощью не к бухарскому эмиру или к турецким властям, а в МИД[208]208
  ГИАОО. Ф. 3. Оп. 3. Д. 3644. Л. 136–138.


[Закрыть]. Подобное обращение могло быть вполне естественным, если бы он был российским подданным: они обладали на османской территории экстерриториальными правами[209]209
  Как показывают недавние исследования, это право, основанное на том, что мусульмане могли надеяться в случае каких-то проблем на организационную и финансовую помощь со стороны властей Российской империи, действовало ограниченно. См.: Can L. Spiritual Subjects: Central Asian Pilgrims and the Ottoman Hajj at the End of Empire. Stanford: Stanford University Press, 2020. Р. 112–114.


[Закрыть] и дипломатической защитой[210]210
  Кейн А. Российский хадж. С. 33.


[Закрыть]. Тем не менее в этом документе он именовал себя подданным Кокандского ханства[211]211
  ГИАОО. Ф. 3. Оп. 3. Д. 3644. Л. 137.


[Закрыть]. Так кем же в действительности был Мансуров и почему он с такой легкостью манипулировал людьми и институтами? Ивашкевичу удалось выяснить, что человек, объявивший себя после ареста ташкентским купцом, был казанским татарином Минликулом Ермухаметевым. По свидетельству его собственного брата Рахимкула Ермухаметева, Минликул оставил родные края в 1844 году, имея на руках полугодовой паспорт[212]212
  Там же. Л. 437–438.


[Закрыть]. Затем он отправился в Бухару, где стал последователем влиятельного суфийского деятеля Мухаммада Халифы Хусейна[213]213
  Там же. Л. 70–71.


[Закрыть]. На родину этот человек больше не возвращался, попав таким образом в категорию беглых татар. В этом плане чрезвычайно примечательно, что для российской администрации этот уроженец Казанской губернии был Мухаммадом Шарифом Мансуровым, а среди татар и казахов он был больше известен под именем ишана Минликула[214]214
  Статус Мансурова в качестве ишана и его влияние на казахов не являются изобретением имперских чиновников, как может показаться при чтении соответствующих источников. Так, муфтий Духовного управления мусульман Внутренней России и Сибири, известный мусульманский ученый начала ХX века Галимджан Баруди отмечал, что ишан Минликул пользовался большой популярностью среди мусульман Казахской степи и даже выпускал собственные фетвы. См.: Баруди Г. Кызылъяр сәфәре. Б. 88.


[Закрыть].

Казахский групповой портрет. Дагеротип Ю. Венингера, конец 1840‑х годов. Источник: Russia’s Unknown Orient: Orientalist Painting 1850–1920 / Ed. by Patty Wageman and Inessa Kouteinikova. Groningen: Groninger Museum; Rotterdam: Nai Publishers., 2010. P. 64

На протяжении нескольких лет Мансурову удавалось скрывать свое настоящее имя и свободно передвигаться по территории Российской империи. Нет сомнений, что он прекрасно ориентировался в особенностях имперского управления и колониальной системе знаний в целом, манипулировал слабостями бюрократической системы и умело маневрировал между чиновниками разных ведомств. Этот случай, конечно, не был экстраординарным. Российское законодательство и система контроля над мусульманами в середине XIX века оставляли множество лазеек и нюансов, подрывавших гегемонию колониального управления. Особенно это касалось хаджа: многие паломники покидали пределы Российской империи, даже не имея паспортов; другие покупали фальшивые паспорта или давали взятки чиновникам. По мнению Айлин Кейн, подобного рода просчеты были связаны с тем, что государство стремилось покровительствовать хаджу и использовать его в качестве механизма имперской интеграции и экспансии[215]215
  Кейн А. Российский хадж. С. 15–16, 93, 99.


[Закрыть]. Однако во всем этом, на наш взгляд, существует и другое важное обстоятельство: такие люди, как Мансуров, используя несовершенство имперского законодательства и колониального управления в целом, упрочивали собственное влияние среди мусульман и к тому же извлекали значимые материальные выгоды из своей разнообразной деятельности. Так, в одних случаях ишан предъявлял на таможне документы купца второй гильдии, что давало ему право на торговлю во внутренних губерниях империи, в других – называл себя бухарцем или ташкентцем, реализуя товары только в пределах Казахской степи[216]216
  ГИАОО. Ф. 3. Оп. 3. Д. 3644. Л. 135. Как показывают исследователи, в первой половине XIX века торговые отношения Российской империи со среднеазиатскими государствами развивались на фоне некоторых проблем. Из-за того, что русские торговцы платили более высокие пошлины, отправляясь в Среднюю Азию, власти неоднократно инициировали вопрос об ограничении доступа бухарским и ташкентским купцам на внутренние ярмарки империи (Ирбитская, Макарьевская и др.). В 1826 году среднеазиатским купцам, к примеру, была разрешена оптовая торговля на этих ярмарках при условии, что они будут платить гильдейские подати и получать такие же купеческие свидетельства, как и русские торговцы. В противном случае им разрешалось реализовывать свои товары только в пограничных городах. См.: Зияев Х. З. Экономические связи Средней Азии с Сибирью. С. 109; Халфин Н. А. Россия и ханства Средней Азии (первая половина XIX века). М.: Наука (ГРВЛ), 1974. С. 361–370; Любичанковский С. В. Кризисные явления в развитии внешней торговли России на оренбургском направлении в 1‑й четверти XIX века // Самарский научный вестник. 2017. Т. 6. № 2. С. 132–134.


[Закрыть]. Другим значимым властным инструментом было стремление породниться с казахской родо-племенной верхушкой, видные представители которой занимали различные должности в системе колониального управления. В ходе следствия выяснилось, что в 1849 году Мансуров увез из Акмолинского округа в Ташкент двух жен – дочерей почетных казахов, угнал большое количество скота (как результат его миссионерской деятельности) и взял с собой около десяти казахов – последователей своего учения[217]217
  ГИАОО. Ф. 3. Оп. 3. Д. 3644. Л. 55–56.


[Закрыть].

Следственные материалы, представленные Ивашкевичем, практически полностью проигнорировали актуальную для этого времени проблему политических угроз, связанных с влиянием исламских религиозных деятелей на казахов и совершением непонятных религиозных практик, распространяемых в степи. Асессор, напротив, пытался привлечь внимание властей к другим, более существенным, на его взгляд, вопросам: несовершенству имперского законодательства и региональной системы управления в целом. Однако власти не прислушались к этому мнению, и следствие по делу Мансурова продолжилось уже без участия В. К. Ивашкевича. На подобного рода решение, конечно, могли оказать влияние разные факторы, в том числе интриги среди администрации и, как следствие, существенные кадровые перестановки. В мае 1855 года вместо лояльного Г. К. фон Фридрихса исполняющим обязанности военного губернатора Области Сибирских казахов становится подполковник К. К. Гутковский, в целом разделявший взгляды Г. Х. Гасфорта по поводу ограничения деятельности татарских и среднеазиатских мулл и ишанов в Казахской степи[218]218
  О его категоричных суждениях в отношении ислама и лиц, подозреваемых в контактах с Мансуровым, см.: Там же. Л. 482–488.


[Закрыть]. Так или иначе, опыт и заслуги Ивашкевича не позволили властям пренебречь его услугами в ходе разбирательств по другим важным делам, требовавшим особой тщательности и высокого профессионализма. Так, в 1864 году Ивашкевич был командирован для разбора взаимных претензий оренбургских и сибирских казахов. Профессионализм чиновника был должным образом поощрен начальством: в 1859 году он был произведен в надворные советники, а в 1861 году получил чин коллежского советника[219]219
  ЦГА РК. Ф. 345. Оп. 1. Д. 948: «Формулярные списки чиновников и служащих областного правления». Л. 65–71.


[Закрыть].

Случай Ивашкевича, на наш взгляд, наглядно демонстрирует, что политика империи по отношению к исламу в Казахской степи не была последовательной. С одной стороны, существовало намерение ограничить сферу деятельности исламских институтов, татарских мулл и среднеазиатских ишанов в Казахской степи. Проводниками этой идеи были Гасфорт, Гутковский и – в более радикальной форме – их подчиненный Ч. Ч. Валиханов[220]220
  Валиханов Ч. Ч. О мусульманстве в степи // Валиханов Ч. Ч. Собрание сочинений в пяти томах. Т. 4. С. 74–75. Более подробнее о Ч. Ч. Валиханове и его взглядах на ислам в Казахской степи см. главу 4 настоящего исследования.


[Закрыть]. Однако каждый из них представлял эту проблему по-своему. Для Гасфорта она имела стратегическое значение, обусловленное активизацией имперского продвижения вглубь Средней Азии. Сталкиваясь с целым рядом других вопросов, связанных с важнейшими государственными интересами – развитием торговли и предпринимательства, этот чиновник готов был умерить пыл своих исламофобских заявлений и поддержать строительство мусульманских мечетей, благоустройство кладбищ и пр. Для Валиханова и Гутковского такая сдержанность и гибкость были скорее исключением, чем нормой[221]221
  Письма Валиханова к Гутковскому сообщают, что между этим влиятельным чингизидом и Ивашкевичем были очень сложные и конфликтные отношения. Поводом для разногласий были разные взгляды на подходы к колониальному управлению и череда интриг, разворачивавшаяся среди администрации Западной Сибири. См.: Валиханов Ч. Ч. Собрание сочинений в пяти томах. Алма-Ата: Главная редакция Казахской советской энциклопедии, 1985. Т. 5. С. 158, 161–162.


[Закрыть]. Как мы увидим в главе 4, ситуация с Мансуровым представляла для них прекрасную возможность обсудить необходимость внутренних реформ в Казахской степи в 1860‑е годы – изъятие казахов из ведомства ОМДС, упразднение института указных мулл. С этой точки зрения Валиханов более последовательно, чем Гасфорт, развивал идею негативного влияния татарских мулл на казахов.

С другой же стороны, колониальные знания об исламе и суфизме не носили целостного характера. Именно поэтому следствие с самого начала развивалось по стихийному сценарию. Не имея возможности и времени, чтобы тщательно проверить разный набор информации, Гасфорт и другие высокопоставленные чиновники основывали свои выводы и репрессивные действия на совокупности слухов, подозрений, показаниях и донесениях колониальных посредников, которые использовали политическую конъюнктуру для продвижения собственных интересов – таких, как карьерный рост, борьба за власть и ресурсы среди казахских кочевых обществ и т. д. Так как к делу было приковано внимание самого царя, а его ход контролировало МВД, необходимо было проанализировать разные данные и на основе этого выстроить убедительную и логичную систему доказательств, свидетельствующую, что Мансуров и его «учение» представляют собой проблему экстраординарной значимости. Уверенность в том, что Ивашкевич справится с этой задачей, постепенно стала ослабевать. Чиновник не только поставил под сомнение подозрения своего начальства о политической опасности «нового магометанского учения», но и подверг осторожной и сдержанной критике методы колониального управления: несогласованность действий между разными уровнями административного аппарата, опору на мнения и сведения ненадежных информаторов и, наконец, необоснованные репрессии по отношению к мусульманским религиозным деятелям.

***

Дело Мансурова и беспрецедентный политический характер, который придали ему колониальные власти, конечно, не являются свидетельством того, что в середине XIX века произошел резкий сдвиг в восприятии суфизма в Казахской степи и кардинальное изменение государственной политики по отношению к исламу в целом. Риторика об опасности «новых учений», которые противоречат ортодоксальному исламу, о харизматических религиозных лидерах (ишанах, шейхах, дервишах), способных сплотить мусульман и организовать выступления против имперского порядка, непонятных обрядах и суевериях существовала по крайней мере уже во второй половине XVIII века. Она получила широкое распространение в различных регионах Российской империи: на Северном Кавказе, в Волго-Уральских землях, Казахской степи, центральных губерниях. История Мансурова и характер следственных мероприятий не способствовали формированию нового знания о том, что представляет собой суфизм в определенном региональном контексте. Мы убедились, что Гасфорт, участвовавший в военных действиях против имама Шамиля, без особых проблем экстраполировал свои кавказские стереотипы об угрозах мюридизма и масштабного антиколониального движения на ситуацию в Казахской степи. Именно поэтому на первом этапе следствия слухи и набор фрагментарной информации стали для него достаточным основанием, чтобы организовать крупное следствие и, более того, убедить петербургские власти, что его подозрения действительно имеют под собой реальную почву. Контекст, связанный с продвижением Российской империи вглубь Средней Азии, и геополитическая нестабильность по всему периметру юго-восточных рубежей империи сыграли здесь определяющую роль.

Организовать следствие и убедить руководство в его целесообразности – это только одна сторона дела. Другая состояла в том, что ни Гасфорт, ни его подчиненные не могли, конечно, предвидеть последствий и драматических поворотов, к которым может привести эта история. Уже тот факт, что разные колониальные чиновники – Очасальский и Ивашкевич – сформировали свою точку зрения на это дело и тем самым поставили под сомнение ключевые выводы своего руководителя, говорит нам о том, что человеческий фактор и несбалансированность бюрократической системы играли очень важную роль. Генерал-губернатор вынужден был отменять некоторые из своих прежних распоряжений или, используя свое положение и влияние, выдавать желаемое за действительное: настаивать на своих абсурдных решениях, требуя от подчиненных новых отчетов и бумаг. Большую роль здесь, конечно, играли ответственность и обязательства, которые вольно и невольно каждый из чиновников взвалил на себя. Если на позицию Очасальского сильное влияние оказывали его отношения с казахами Кокчетавского внешнего окружного приказа, а не карьерные риски, то действия Ивашкевича обуславливались несколькими факторами. Он не воспринимал себя только в качестве чиновника, инициатива которого ограничена инструкциями и циркулярами начальства. Играя важную роль в реализации имперских проектов самой широкой значимости и совершая поездки по обширной территории Казахской степи, Ивашкевич мог представлять особое мнение (как чиновник особых поручений) и воспринимать себя в качестве посредника, способного быстро оценивать ситуацию и принимать самостоятельные решения для урегулирования местных противоречий. С этой точки зрения нет ничего удивительного в том, что он не нашел убедительными выводы своего руководства о политическом характере деятельности Мансурова и его сторонников. Это не была, как может показаться читателю, альтернативная повестка, связанная с симпатиями к исламу, – просто подход Ивашкевича указывал на то, что информационная паника ослабляет имперское управление и серьезно дестабилизирует ситуацию в степи: некоторые мусульмане, как, впрочем, и русские чиновники, используют дело Мансурова в качестве ресурса для интриг и борьбы за власть в своих сообществах. Хотя многие выводы чиновника были проигнорированы и даже вызвали нарекания, они заставили задуматься о более серьезном отношении к этому делу, не ограничивающемся только опросом подозреваемых, свидетелей и накоплением разных сведений и слухов, поступавших из Казахской степи. Гасфорт решил, что необходимо собрать более убедительные улики, основанные на изучении разных бумаг и рукописей на восточных языках, изъятых у Мансурова. Новый этап следственных мероприятий предполагал расширение круга колониальных экспертов и привлечение прежде всего людей, хорошо знакомых с мусульманской книжной культурой и рукописной традицией.

Глава 3
Трудности перевода и/или разная агентность[222]222
  Агентность обобщенно можно определить как способность выступать в качестве самостоятельного агента, делать осознанный и свободный выбор, преследовать собственные интересы. В то же время человек не всегда понимает степень влияния на его жизнь социальных структур и институтов, к которым он принадлежит. Поэтому представления о моральной ответственности, справедливости и порядке могут быть не только частью внутреннего мира индивида, но и системы институциональных отношений. См.: Colonial Exchanges: Political Theory and the Agency of the Colonized / Ed. by B.A Hendrix, D. Baumgold. Manchester: Manchester University Press, 2017.


[Закрыть]

«Увлекает народ какими-то сделанными у него на руках изображениями»: новая имперская химера и/или бесполезная экспертиза

Осмотр личных вещей Мансурова привел к обнаружению определенного количества рукописей, писем и книг на разных восточных языках[223]223
  ГИАОО. Ф. 3. Оп. 3. Д. 3644. Л. 505; ЦГА РК. Ф. 345. Оп. 1. Д. 336. Л. 651.


[Закрыть]. К тому же на его руках были найдены различные татуировки, слухи о магической силе которых уже некоторое время будоражили сознание колониальной администрации. Для того чтобы разобраться с содержанием всей этой информации и определить ее отношение к тем подозрениям, которые складывались у местных и петербургских чиновников (распространение «нового магометанского учения», разжигание «религиозного фанатизма», организация антиколониальных выступлений мусульман), требовалось задействовать широкий круг специалистов, владевших восточными языками, а также людей, разбиравшихся в особенностях мусульманской культуры и книжной традиции. К такого рода экспертам относились переводчики, востоковеды, мусульманские ученые (‘алим) и члены ОМДС.

Мистификация образа Мансурова усиливалась благодаря развитию представлений о том, что его популярность среди казахов зависит от умения совершать какие-то тайные обряды, суть которых интерпретировалась разнообразно. Так, например, считалось, что «тот, кого он (Мансуров. – П. Ш., П. С.) привлечет в свою веру и подаст руку (с изображениями на ней), должен был делать то же, что он, целый год, после чего делался святым»[224]224
  ГИАОО. Ф. 3. Оп. 3. Д. 3644. Л. 105.


[Закрыть]. Этот ритуал, представляющий собой процедуру посвящения в суфизме[225]225
  Ученик (мюрид) принимается в суфийский орден. Само же рукопожатие обозначает клятву верности наставнику (ишану, шейху, пиру). См.: Ходкевич М. Ритуалы посвящения в суфийских орденах. https://sufimag.files.wordpress.com/2010/02/n5-mc.pdf (последнее обращение: 30.12.2024).


[Закрыть], как видим, был весьма превратно истолкован чиновниками Западной Сибири. Не разбираясь в особенностях исламской религии, имперская бюрократия порой неосознанно экстраполировала свои представления о тайных обществах, сектах, мистических обрядах, почерпнутых из истории христианства (через систему образования, семейное воспитание, печать), на местную действительность. Этот понятийный аппарат («вредная секта», «лжесвятой», «религиозный раскол» и пр.), очень тенденциозный и конструктивистский, использовался по отношению к исламу на всем протяжении имперского периода[226]226
  См., например: Усманова Д. М. Мусульманское сектантство в Российской империи: ваисовский божий полк староверов-мусульман. 1862–1916. Казань: Издательство «Фэн» Академии наук РТ, 2009.


[Закрыть]. Поэтому не стоит удивляться, что власти проявляли чрезмерный интерес к изображениям на теле Мансурова еще до его ареста. Татуировки становились для администрации – как, впрочем, и ряд обрядов, которые совершали суфии, – атрибутом таинственной угрозы и «религиозного фанатизма». Именно поэтому в ходе следствия по делу Мансурова поиску изображений и знаков на теле мусульман уделялось особое внимание[227]227
  ГИАОО. Ф. 3. Оп. 3. Д. 3644. Л. 78–79.


[Закрыть]. Всех мусульман, задержанных в Казахской степи по подозрению к принадлежности к каким-то «новым учениям», так или иначе проверяли на наличие разного рода татуировок[228]228
  У нас нет сведений о том, что вплоть до организации следствия по делу Мансурова чиновники придавали какое-то исключительное значение непонятным знакам и изображениям на теле суфиев. Конечно, процедура физического осмотра так называемых подозрительных лиц носила обязательный характер. Но ее целесообразность была связана с тем, что под видом дервиша, купца, паломника и др. могли скрываться беглые каторжники или, например, татары, уклонившиеся от рекрутского набора. Чтобы развеять свои подозрения, чиновники искали следы разных наказаний (клеймо в виде букв на лбу, предплечье или лопатке, шрамы, сохранившиеся от удара кнута или розг). См.: ОГАОО. Ф. 6. Оп. 10. Д. 4218: «О задержании за бродяжничество узбека Ниязова» (1834). Л. 1–7; Д. 4219: «О запрещении дервишам азиатских стран на выезд в Россию» (1834–1836). Л. 3–5. Если мы обращаем внимание на культуру татуировок в более широком плане – через призму развития местных традиций и их взаимодействия с разными регионами исламского мира, – большой интерес вызывает книга, посвященная Дагестану. См.: Chenciner R., Islamov G., Magomedkhanov M. Tattooed Mountain Women and Spoon Boxes of Daghestan: Magic Symbols in Silk, Stone, Wood and Flesh. London: Bennett and Bloom, 2006. Мы благодарим Альфрида Бустанова за информацию об этом исследовании.


[Закрыть].

Интригу, сложившуюся вокруг «таинственных знаков», власти попытались прояснить несколькими способами. Прежде всего, предстояло допросить самого Мансурова и лиц, задержанных вместе с ним. В своих показаниях ишан заявил, что знак на его правой руке, содержащий надписи на татарском языке и изображение мечети с одним минаретом, свидетельствует о том, что он удостоился звания ишана (что, по мнению самого Мансурова, равнозначно понятию старший ахун[229]229
  Иерархия ахунов – старший, областной, уездный, окружной – была разработана российской администрацией в XVIII–XIX веках. Мусульмане, как свидетельствует ряд источников, адаптировали эти понятия и даже пытались переосмыслить их значение, вступая в дискуссии с имперскими чиновниками о том, что старший или областной ахун – это не столько должность, сколько звание, которого заслуживает более образованный и ученый человек. См.: РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 1000: «О выяснении сущности духовного магометанского звания „ахун“ и порядка избрания и утверждения ОМДС разных лиц в этом звании» (1859–1867). Л. 22–45. Об особенностях трансформации представлений о статусе ахуна в Российской империи см.: Spannaus N. The Decline of the Akhund and the Transformation of Islamic Law. Р. 202–241. Как видим, Мансуров разбирался в особенностях текущей конъюнктуры и стремился в наиболее выгодном свете предстать в глазах чиновников.


[Закрыть]. – П. Ш., П. С.), когда был в Мекке и Иерусалиме[230]230
  ГИАОО. Ф. 3. Оп. 3. Д. 3644. Л. 131.


[Закрыть]. Переводчик Главного управления Западной Сибири Гисамэтдин Габбасов-Шахмаев, привлеченный для расшифровки значения этих татуировок, был склонен к тому, чтобы подтвердить эту версию. Он сообщал, что надпись под рисунком на правой руке ишана содержит имена святых Елисея и Илии– библейских пророков, которые особо почитаются в христианстве и иудаизме[231]231
  ГИАОО. Ф. 3. Оп. 3. Д. 3644. Л. 146.


[Закрыть].

Изображение на правой руке Мансурова. ГИАОО. Ф. 3. Оп. 3. Ф. 3644. Л. 147

Такое объяснение вряд ли можно назвать убедительным по нескольким причинам. Конечно, у нас не должен вызывать удивление тот факт, что имена библейских пророков фигурируют на фоне мусульманской мечети. В исламской религиозной традиции Илия (Ильяс, Элиша)[232]232
  Исламские источники иногда отождествляют Элишу с Хизром (Хидр, Хадир) – бессмертным святым, таинственным учителем пророка Мусы (Моисея), покровителем суфиев.


[Закрыть] и Елисей (Альяс) также пользуются особым почтением. Их захоронения, расположенные в разных частях Османской империи и современного Ближнего и Среднего Востока, всегда были объектом паломничества мусульман[233]233
  Такого рода символические захоронения имеют особый сакральный и духовный смысл для мусульман. Так, например, в разных частях Казахской степи путники могли обнаружить могилу Коркута – мифического первопредка, вещего старца, нарекавшего имя героям огузского эпоса, со временем превратившегося в почитаемого мусульманского святого. У казахов широкое распространение получила легенда о том, что Коркут, убегая от смерти, объездил весь свет. Именно поэтому в народных преданиях сохранилось выражение: «Куда ни пойду – везде могила Коркута». См.: Жирмунский В. М. Тюркский героический эпос. Избранные труды. Л.: Наука (ЛО), 1974. С. 556; Селезнев А. Г., Селезнева И. А., Белич И. В. Культ святых в сибирском исламе: специфика универсального. М.: Издательский дом Марджани, 2009. С. 21.


[Закрыть]. Мансуров не стал разъяснять следствию эти детали, пытаясь заставить чиновников поверить в то, что речь идет исключительно о почитании христианских святынь и такая деятельность имеет прямое отношение к имперской лояльности как таковой[234]234
  ГИАОО. Ф. 3. Оп. 3. Д. 3644. Л. 31.


[Закрыть]. Конечно, этот аргумент был связан с особенностями контекста, в котором оказался арестованный. В другой ситуации Мансуров, скорее всего, не придал бы таким действиям значения, определяющего его поступки в качестве имперского субъекта. Разумеется, власти не ограничились показаниями ишана. Допрос других людей, так называемых учеников Мансурова, показал, что их наставник использовал разные стратегии для того, чтобы запутать следствие. Подследственные без колебаний признали, что изображение на руке ишана (на правой руке) имелось уже до его поездки в Мекку, Медину и Иерусалим, «каковое они почитали сверхъестественным даром от Всевышнего Бога»[235]235
  ЦГА РК. Ф. 345. Оп. 1. Д. 336. Л. 627 об. По данным Йорана Ларссона, предположения исследователей о том, что татуировки на теле мусульман были свидетельством их паломничества к святым местам (Turner V. Bodily Marks // The Encyclopedia of Religion / Ed. by M. Eliade. 1987. Vol. 2. P. 271), не подтверждаются ни одним арабским или мусульманским текстом. См.: Larsson G. Islam and Tattooing: an Old Question, a New Research Topic // Scripta Instituti Donneriani Aboensis. January 2011. P. 247.


[Закрыть].

С еще большей проблемой колониальная администрация столкнулась, пытаясь понять смысл второй татуировки, сделанной на левой руке Мансурова. Загадку представляли не только отдельные таинственные символы, но и само изображение в целом. Ивашкевич, например, увидел на руке Мансурова цветок, под которым был нанесен знак в виде звезды, имеющей четырехугольную форму[236]236
  ЦГА РК. Ф. 345. Оп. 1. Д. 336. Л. 143.


[Закрыть]. Когда дело было доверено более опытному специалисту в такого рода случаях – татарскому переводчику Габбасову-Шахмаеву, появилась несколько иная версия. Оказалось, что это не цветок, а дерево, ствол которого обвивает змея. Значение этой татуировки было пояснено коротким комментарием:

По нашему закону, всякое изображение какого-либо животного, особливо змеи, нетерпимо не только в магометанских храмах, но и в частных домах, а, следовательно, древо это есть ничто иное, как изображение фантазии, несмотря на имеющийся на вершине древа полумесяц, означающий эмблему нашей религии[237]237
  ГИАОО. Ф. 3. Оп. 3. Д. 3644. Л. 146.


[Закрыть].

Объяснение, сделанное татарским переводчиком, по форме было правильным, так как в исламе существует запрет на изображение живых существ, потому что человек, рисующий живое, пытается стать творцом подобным Аллаху[238]238
  Этот тезис требует определенных пояснений. Мы склоняемся к точке зрения востоковеда О. Г. Большакова, который на основе анализа хадисов показал, что запрет на изображение живых существ в мусульманском искусстве был окончательно сформулирован богословами в XI веке. Этот запрет распространялся на изображения на стенных росписях, коврах и тканях в виде занавесей или украшений стен, которые могли использоваться для поклонения воспроизведенным на них образам. Допускалось только употребление бытовых предметов с подобными изображениями. При этом вопросу об изображениях на теле человека не было уделено какого-либо особого внимания. См.: Большаков О. Г. Ислам и изобразительное искусство // Культура и искусство народов Востока. 7. Л.: Советский художник, 1969 (Труды Государственного Эрмитажа. Т. X). С. 150–152.


[Закрыть]. Однако по существу это пояснение было поверхностным: оно не учитывало сложность и многоукладность мусульманской культуры, адаптировавшей древние традиции разных народов и создавшей удивительный декор, сочетающий исламский узор с изображениями животных, растений и даже человека[239]239
  Шукуров Ш. М. Образ человека в искусстве ислама. М.: Едиториал УРСС, 2010; Николаева Т. Ю. Трансформация принципов изображения живых существ в исламском искусстве Ирана (на примере керамики) // Вестник Московского государственного университета культуры и искусства. 2011. № 2. С. 238–242.


[Закрыть]. Так или иначе, но чиновников интересовало не мнение исламских богословов о недопустимости изображения живых существ, а смысл татуировки – но работа в этом направлении так и не была проделана. Между тем копия татуировки, хранившаяся у чиновников, могла бы иметь совершенно иное толкование, если бы она попала, например, в руки опытного востоковеда. Так как этого не произошло, попытаемся самостоятельно прояснить некоторые детали рисунка, заинтриговавшего российскую колониальную администрацию. Прежде всего заметим, что на левой руке Мансурова действительно было изображено дерево, обвитое змеей. Однако у основания этого дерева была расположена не четырехугольная звезда, как полагал Ивашкевич, а шестиугольная (или картуш). Интерпретация этих символов не представляет большой проблемы. Обращаясь к особенностям исламского бестиария, мы обнаруживаем, что змея является достаточно частым персонажем в фольклоре, литературе и искусстве. Как правило, она изображается в образе спутника-защитника путешественника или паломника. Кроме того, эта рептилия часто выступает в качестве слуги дервиша/суфия[240]240
  Papas A. Thus Spake the Dervish: Sufism, Language, and the Religious Margins in Central Asia, 1400–1900. Leiden; Boston: Brill, 2019. P. 150–152; Мустафина Р. М. Представления, культы, обряды у казахов. С. 169.


[Закрыть]. Змея, обвившаяся вокруг дерева, представляет, конечно, более сложный и комплексный символ, хотя бы потому, что подобного рода изображения встречаются в разных культурах[241]241
  Cooper J. C. An Illustrated Encyclopedia of Traditional Symbols. London: Thames and Hudson, 1978. P. 146–151.


[Закрыть]. Не углубляясь в эти особенности, мы хотим обратить внимание читателя на более специфический момент, присущий суфизму. В исламском мистицизме дерево может уподобляться человеку. С этой точки зрения, пока вокруг тела такого человека (например, дервиша) обвивается змея, он проникается высшей духовной силой[242]242
  Papas A. Thus Spake the Dervish. P. 151.


[Закрыть].

Изображение на левой руке Мансурова. ГИАОО. Ф. 3. Оп. 3. Д. 3644. Л. 147

Смысл другого символа – шестиконечной звезды, – который, конечно, не имел никакого отношения к запретам на изображения живых существ, не получил объяснения, хотя разобраться в этом, пожалуй, не составляло большого труда – но здесь сыграло роль невежество чиновников. Они даже не попытались сравнить этот материал с тем, который уже имели благодаря опыту военных кампаний против имама Шамиля на Кавказе. Примечательно, что на печатях Шамиля, изготовленных в 1845–1850 годах, встречается изображение шестиконечной звезды[243]243
  Омаров Х. Печати имама Шамиля // Ахульго. 2009. № 10. С. 24–28.


[Закрыть]. Популярность этого символа объясняется тем, что он представляет собой своеобразный оберег от зла и нечистой силы[244]244
  Это один из древнейших знаков, получивший широкое распространение в разных религиозных и культурных традициях: римской, иудейской, христианской, исламской. См.: Scholem G. How the Magen David Became the Jewish Symbol // Commentary Magazine. 1949. Vol. 8. № 3. P. 243–251.


[Закрыть]. Как видим, все эти нюансы, которые при определенных усилиях могли бы получить более или менее исчерпывающее объяснение, ускользнули от внимания имперских чиновников. С легкой руки Габбасова-Шахмаева загадочность и мистический характер знаков, изображенных на руках Мансурова (в особенности на его левой руке), продолжали быть инструментом для производства разных фантазий и домыслов.