Текст книги "Дело Мансурова. Империя и суфизм в Казахской степи"

Автор книги: Павел Шаблей

Соавторы: Паоло Сартори
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

Переводческие практики и их ограничения

Так и не разобравшись со смыслом знаков на руках Мансурова и их отношением к следствию, власти решили сосредоточить свои усилия на изучении содержания изъятых у ишана материалов: писем, рукописей, книг. Бумаги Мансурова были не только на разных восточных языках, но и представляли собой, судя по первичному наблюдению, конгломераты информации[245]245
  То есть книги, рукописи, письма, разные деловые бумаги, отдельные фрагменты листов и текстов и пр.


[Закрыть], установление связи между которыми требовало особо тщательного подхода. Справиться с решением подобного рода задачи мог далеко не каждый чиновник или переводчик, обладавший знанием некоторых местных языков и имевший представление о культурной специфике региона, в котором служил. Экспертиза материалов осложнялась еще и тем, что сам по себе перевод мало что значил для колониальной администрации. Религиозные тексты, а также частная корреспонденция могли содержать не только обильное количество разных идиоматических выражений, но и набор специфических понятий, смысл которых необходимо было прояснить с помощью более понятного для русских колониальных чиновников языка[246]246
  Исследователи других колониальных империй демонстрируют, что те или иные понятия, появившиеся в процессе перевода и/или в результате контактов между колонизаторами и колонизированными, требовали новой адаптации – например, в ходе взаимодействия с вышестоящими инстанциями. Так, министр колоний Нидерландов Жан Бауд в своем отчете к королю Виллему II в 1848 году вместо понятия «креолы» и «цветные люди» («kleurlingen»), которые были зачеркнуты, использовал более нейтральное в расовом отношении выражение «островные дети» («islandsche kinderen»). Это выражение в самых общих чертах соответствовало представлениям монарха о том, что происходит в заморских колониях. См.: Stoler A. L. Along the Archival Grain. P. 56, 84.


[Закрыть]. Как показывает С. В. Польской на примере перевода европейских текстов в России в 1700–1760‑е годы, такого рода практика была обычным явлением. Многие переводчики «калькировали неясные термины, другие подбирали прямо в тексте всевозможные синонимы, не стесняясь демонстрировать свои сомнения перед читателями, иные смело додумывали неверные значения; впрочем, были и такие, кто ругал самих авторов за „темноту высказываний“ и „улучшал“ их тексты сокращением и собственным пересказом»[247]247
  Польской С. Рукописный перевод и формирование светского политического языка в России (1700–1760‑е) // Лаборатория понятий: перевод и языки политики в России XVIII века: Коллективная монография / Под ред. С. В. Польского, В. С. Ржеуцкого. М.: Новое литературное обозрение, 2022. С. 306.


[Закрыть].

Разбор бумаг Мансурова был поручен переводчикам различных уровней регионального управления казахами сибирского ведомства. Конечно, следствие по делу Мансурова было незаурядным событием, поэтому логично было бы предположить, что выбор подходящего кандидата на роль переводчика не был случайным. Очевидно, что ключевую роль здесь играло сразу несколько факторов: многолетний опыт службы в разных ведомствах, управлявших Казахской степью, а также доверие и особое расположение начальства. Такого рода доверие, как мы увидели в случае Я. В. Виткевича, могло возникать вопреки существовавшим политическим обстоятельствам. Блестящее владение разными восточными языками и талант ведения дипломатической игры заставляли даже таких людей, как В. А. Перовский, не придавать особого значения прошлому государственного преступника.

В материалах, связанных с организацией следствия по делу Мансурова, фигурирует несколько переводчиков с татарского языка. Один из них – И. Г. Дабшинский – был выпускником Омской азиатской школы. Это учебное заведение возникло в 1789 году. Его основная функция сводилась к подготовке кадров для пограничного управления Сибирской линии. В школе изучались татарский, маньчжурский и монгольский языки[248]248
  Это было одно из первых учебных заведений Российской империи, открытых для подготовки военно-востоковедных кадров. См.: Басханов М. К. История изучения восточных языков в русской императорской армии. СПб.: Нестор-История, 2018. С. 10–11. Подробнее о контингенте обучающихся и учебной программе школы см.: ЦГА РК. Ф. 338. Оп. 1. Д. 883. Л. 146, 184.


[Закрыть]. Конечно, потребность в учебных заведениях, подобных Омской азиатской школе, увеличивалась по мере расширения территории Российской империи. Требовались новые кадры для административного аппарата, налаживания эффективного взаимодействия с местным населением. В 1795 году при Астраханской мужской гимназии был открыт особый класс калмыцкого, татарского, турецкого, персидского и армянского языков[249]249
  Остроумов Т. Исторический очерк Астраханской 1‑й мужской гимназии за время с 1808 по 1914 г. Астрахань: Типо-литография Окур, Апресянц и Винников, [1916]. С. 4.


[Закрыть]. По Указу императора Александра I 9 февраля 1824 года в Оренбурге создается Неплюевское военное училище (с 1844 года преобразовано в кадетский корпус). Помимо восточных языков (арабский, персидский и татарский) в учебную программу было введено изучение Корана и основ ислама[250]250
  Семенов В. Г. Оренбургский Неплюевский кадетский корпус. История в лицах. Оренбург: Оренбургское книжное издательство им. Г. П. Донковцева, 2017. С. 30–32; Басханов М. К. История изучения восточных языков. С. 16–20.


[Закрыть]. Так или иначе, сеть специальных учебных заведений, созданная в Российской империи в конце XVIII – первой четверти XIX века, не обеспечивала колониальную администрацию необходимым контингентом военно-востоковедческих кадров. К тому же для многих выпускников, владевших восточными языками, служба в отдаленных регионах империи была малопривлекательным занятием. Так, 23 января 1835 года на стол к омскому областному начальнику В. И. Де Сент-Лорану попало донесение из Аягузского внешнего окружного приказа. Местные чиновники жаловались на отсутствие нужного числа толмачей: в пяти волостях не было ни одного[251]251
  ЦГА РК. Ф. 338. Оп. 1. Д. 883. Л. 52–53.


[Закрыть]. Постепенно ситуация все же менялась в лучшую сторону – не только из‑за того, что открывались новые учебные заведения, выпускавшие переводчиков и толмачей[252]252
  Басханов М. К. История изучения восточных языков. С. 12–20.


[Закрыть]: власти использовали различные административные ресурсы для того, чтобы восполнить дефицит необходимых кадров[253]253
  См.: ГА РТ. Ф. 977. Оп. Ректор. Д. 665. Л. 1, 5.


[Закрыть]. Так, профессор Казанского университета К. К. Фойгт, конечно, не без некоторого преувеличения писал в 1843 году, что молодые люди, окончившие курс восточной словесности в Казанской гимназии и местном университете, уже занимают разные должности в Санкт-Петербурге, Казани, Тобольске, Омске, Оренбурге, Астрахани, Одессе, Тифлисе, Иркутске, а также служат в посольствах и миссиях на Востоке[254]254
  Фойгт К. К. Обозрение хода и успехов преподавания азиатских языков при Казанском университете // ЖМНП. 1843. Ч. 39. С. 69.


[Закрыть].

Дабшинский был одним из тех, кто посвятил бо́льшую часть своей жизни службе в различных ведомствах колониального управления. После окончания Омской азиатской школы он вовлекается в обширную деятельность, которая не ограничивалась собственно переводческой работой и служебными разъездами по Казахской степи. Заслужив расположение властей, он становился незаменимой фигурой в реализации проектов большой государственной значимости. В 1817 году Дабшинскому было доверено сопровождать в Санкт-Петербург депутацию казахского хана Букея Баракханова, в 1822 году он участвовал в военной экспедиции под командованием полковника С. Б. Броневского против казахов рода тобыкты племени аргын Среднего жуза. В 1823 году Дабшинский был переведен в областное правление Омской области[255]255
  Казахские депутации к российскому императорскому двору 1801–1873 гг.: Сборник документов / Сост. Б. Т. Жанаев. Алматы: Қазақ университеті, 2020. С. 712.


[Закрыть]. В 1846 году было принято решение назначить его заседателем в Кушмурунский окружной приказ[256]256
  ЦГА РК. Ф. 345. Оп. 1. Д. 1851: «О переводе секретаря Пограничного управления Дабшинского заседателем в Кушмурунский приказ» (1846).


[Закрыть]. Переводчики, конечно, понимали, что динамика текущей конъюнктуры наделяет их определенными, хотя и не всегда гласными властными прерогативами. Являясь связующим звеном между интересами разных уровней колониального управления, такой чиновник взаимодействовал не только с высокопоставленными петербургскими сановниками (министры, сенаторы), но и с правящей элитой среднеазиатских государств. Поэтому не стоит удивляться тому, что некоторые переводчики не боялись проявлять собственную инициативу и корректировать подходы к осуществлению колониальной политики[257]257
  Это хорошо иллюстрирует деятельность востоковеда В. В. Вельяминова-Зернова, который был переводчиком татарского языка в Азиатском департаменте МИД. Корректируя стиль и язык писем (директора этого департамента Е. П. Ковалевского, министра иностранных дел А. М. Горчакова и даже императора Александра II), адресованных хивинским правителям, он оказывал существенное влияние на ход российско-среднеазиатских отношений. К тому же Вельяминов-Зернов был доверенным лицом председателя ОПК В. В. Григорьева и информировал его о ситуации в Санкт-Петербурге. См.: Сартори П., Шаблей П. Эксперименты империи. С. 133–136.


[Закрыть].

Еще более заметный след в деле Мансурова, особенно с точки зрения возможности влияния на разные властные структуры, оставил Гисамэтдин Габбасов-Шахмаев – тот самый татарский переводчик, который занимался расшифровкой «таинственных знаков» на руках Мансурова. Как и Дабшинский, Габбасов-Шахмаев не был новичком в своем деле. Его биография достаточно показательна для понимания механизмов интеграции татар в имперскую бюрократическую систему. К моменту начала следствия над Мансуровым Габбасову-Шахмаеву было уже 56 лет, 30 из которых он служил, занимая различные должности в колониальной администрации. Окончание Омской азиатской школы дало ему возможность сословной мобильности и определенные служебные привилегии. Он был исключен из подушного оклада (как крестьянин) и активно задействован в силу своих способностей в исполнении разных важных поручений – прежде всего для «заграничных сношений», работая сверх этого еще и переводчиком в Бийском крае (Томская губерния). В 1826 году Габбасов-Шахмаев был определен в качестве толмача в Кокчетавский окружной приказ[258]258
  Формулярный список о службе Габбасова-Шахмаева был предоставлен нам Азатом Сайфутдиновым. Мы благодарим его за это.


[Закрыть]. Выполняя разные поручения западносибирской администрации на протяжении многих лет, татарский переводчик заработал репутацию благонадежного и ответственного чиновника. В 1834 году ему было поручено сопровождать казахскую депутацию во главе со старшим султаном Акмолинского округа Конырходжой Худаймендиным в Санкт-Петербург[259]259
  Казахские депутации к российскому императорскому двору. С. 580–583.


[Закрыть]. Таким образом, переводчики были не просто колониальными посредниками, претендующими на определенную компетентность в части особенностей местной культуры и адаптации ее содержания к пониманию российских чиновников. Они были прочно интегрированы в сословно-бюрократическую систему Российской империи[260]260
  См.: Переводчики и переводы в России конца XVI – начала XVIII столетия. Материалы международной научной конференции. М.: Институт Российской истории РАН, 2021. Вып. 2. С. 14–21, 53–59, 75–83.


[Закрыть].

Разобрав коллекцию материалов, изъятых у Мансурова, переводчики поняли, что в ее состав помимо прочего входят письма, разные свидетельства, расписки, извещения, поручения. Конечно, такого рода документы имели приоритетную значимость для властей. Чиновники надеялись, что они содержат ценные сведения, позволяющие понять, какую опасность для имперского порядка представляет «новое магометанское учение», которое, по их мнению, распространял Мансуров. Требовалась также и тщательная проверка всех лиц, фигурировавших в документах, на предмет того, «не составляют ли они какого-либо заговора»[261]261
  ЦГА РК. Ф. 345. Оп. 1. Д. 336. Л. 80–81.


[Закрыть]. Размышляя в таком духе, чиновники несколько наивно полагали, что все эти материалы связаны друг с другом какой-то общей канвой описываемых там событий, что они непротиворечивы и, следовательно, могут составить ту базу весомых и неоспоримых доказательств, которую не удалось сформировать в ходе многочисленных опросов свидетелей, очных ставок и допросов самого Мансурова.

Переводчикам удалось установить, что Мансуров вел переписку с такими религиозными деятелями, как муфтий ОМДС Габдулвахид Сулейманов, имам первой мечети Семипалатинска Ахмад Ишан б. Мухаммад[262]262
  Его отец Мухаммад был имамом в четвертой и пятой мечетях Казани, а также одним из основателей Новой татарской слободы в этом городе. Мать была дочерью Абулгази Бурашева – основателя первой татарской типографии в Казани. Потомки Ахмада Ишана – сыновья и внуки – играли важную роль в религиозной и общественной жизни Семипалатинска на всем протяжении XIX века. См.: Мəрҗани Ш. Мөстәфадел-әхбар фи әхвали Казан вә Болгар. Казань: Типо-литография Императорского университета, 1900. Т. 2. Б. 85, 92; Кемпер М. Суфии и ученые в Татарстане и Башкортостане: Исламский дискурс под русским господством / Пер. с нем. И. Гилязова. Казань: Российский исламский университет, 2008. С. 16; Шаблей П. С. Очерк по истории мусульманских общин Семипалатинска (конец XVIII–XIX вв.). Костанай: Костанайский филиал ВГБОУ ВПО «ЧелГУ», 2013. С. 28; Амирханов Х. Таварих-е Булгарийа (Булгарские хроники) / Пер. со старотатарского, вступ. ст. и коммент. А. М. Ахунова. М.: Издательский дом Марджани, 2010. С. 115–116.


[Закрыть], ахун города Петропавловска Сираджэтдин Сейфуллин, имам города Кокчетава Мифтахэтдин Хабибуллин[263]263
  ГИАОО. Ф. 3. Оп. 3. Д. 3644. Л. 131, 518–519.


[Закрыть], ишан Майлыбай и др. В некоторых письмах фигурировали имена влиятельных казахских чингизидов, занимавших важные должности в системе колониального управления. Это старший султан Кокчетавского округа Абулхаир Габбасов, волостной управитель Пиралы Габбасов, старший султан Акмолинского округа Арслан Худаймендин, султан А. Аблаев и др.[264]264
  ЦГА РК. Ф. 345. Оп. 1. Д. 336. Л. 27, 51, 80–82.


[Закрыть] Кроме этого, в корреспонденции упоминались люди, которые были неизвестны чиновникам (жители среднеазиатских государств, некоторые казахи, купцы и т. д.). О чем же эта переписка? Получить полную и исчерпывающую информацию на этот счет властям не удалось. Оказалось, что бо́льшая часть писем была «наполнена арабскими цитатами». Габбасов-Шахмаев, на которого была возложена основная переводческая работа, вынужден был признать, что эта задача ему не по плечу[265]265
  Там же. Л. 432. Правда, такой отказ не выглядел безусловным. Габбасов-Шахмаев, возможно не без преувеличения, сообщал, что пытался приобрести «полные лексиконы» (словари) «от ученых татар в Петропавловске и Семипалатинске, но не смог». См.: Там же. Л. 665. Дабшинский также не смог ничего сделать, так как в Омской азиатской школе арабский язык не изучался.


[Закрыть]. В итоге складывалась фрагментарная и разрозненная картина происходящего: на основе перевода отдельных татарских фраз и фрагментов переводчики смогли в общих чертах сформировать представление о том, чем занимался Мансуров, и рассказать о географии его передвижений. Стало понятно, что этот человек часто бывал в Бухаре, Ташкенте, Петропавловске, Семипалатинске. Имел какие-то контакты с жителями Каркаралинска, Акмолинска, Кокчетава. Посещал Мекку, Медину и Иерусалим. Кроме этого, совершая хадж, он останавливался в Ирбите, Казани, Касимове и Одессе. При этом бо́льшая часть информации, которую удалось перевести, не представляла для властей особого интереса. В одних письмах Мансуров выступал посредником, которому мусульмане доверяли свои посылки, письма, денежные передачи[266]266
  ГИАОО. Ф. 3. Оп. 3. Д. 3644. Л. 15–16.


[Закрыть], – обычная практика, суть которой была понятна и российским колониальным чиновникам[267]267
  Мусульмане часто использовали доверенных лиц, торговые караваны, чтобы передать своим детям, обучавшимся в Бухаре, Самарканде и других регионах Средней Азии, деньги, а также письма и деловые бумаги. См.: Мәрҗани Ш. Мөстәфадел-әхбар фи әхвали Казан вә Болгар. Б. 263.


[Закрыть]. Другая информация содержала исключительно финансовые поручительства и свидетельства[268]268
  ГИАОО. Ф. 3. Оп. 3. Д. 3644. Л. 18–19.


[Закрыть].

К большому сожалению колониальной администрации, переводчики не справились со своей основной задачей. Они не смогли качественно обработать имевшуюся в их руках информацию: сопоставить разные источники, контекстуализировать деятельность персоналий, упомянутых в переписке, устранить пробелы и противоречия. Пожалуй, единственным практическим итогом такого рода экспертизы была попытка установить развитие отношений между ахуном Петропавловска Сираджэтдином Сейфуллиным и Мансуровым. Благодаря этому вокруг ахуна, который уже находился под следствием, сплеталась новая сеть подозрений. Бумаги, изъятые у Мансурова, показывали, что ишан не только оставлял под присмотром Сейфуллина свой дом в Петропавловске во время своих разъездов, но и давал тому специальную литературу – книгу «Шарх ат-Та‘арруф ли-мазхаб ат-тасаввуф» («Комментарий к произведению „Ознакомление с путем суфизма“») на персидском языке (по тексту: Шархи тагаррюф. – П. Ш., П. С.), которая должна была использоваться «для обучения киргизов вере»[269]269
  Там же. Л. 357.


[Закрыть]. Колониальная администрация, декларируя важность этой информации в качестве следственной улики, тем не менее не предприняла каких-то специальных усилий для того, чтобы разобраться с содержанием книги. Вполне очевидно, что такая экспертиза, порученная какому-нибудь опытному востоковеду, вряд ли привела бы к каким-либо политически мотивированным выводам. «Шарх ат-Та‘арруф» принадлежит перу известного бухарского ученого Абу Ибрахима Исмаила б. Мухаммада б. ‘Абд Аллаха ал-Мустамли ал-Бухари и была написана еще в XI веке[270]270
  Первая печатная версия этого сочинения появилась только в начале ХX века. Книга была издана в четырех томах в городе Лакхнау в Британской Индии. См.: Рахимов К. Р. «Шарх ат-Та‘арруф» как самостоятельный источник по суфизму и исламским наукам // Исламоведение. 2019. Т. 10. № 2. С. 106.


[Закрыть]. Это сочинение представляет собой своеобразную энциклопедию суфизма, включающую обширные разделы по муамалату (разные области мусульманского права), религиозной догматике, гносеологии ислама и пр.[271]271
  Там же. С. 106–111.


[Закрыть] Так или иначе, не разобравшись с тем, какое конкретное отношение подобного рода литература может иметь к делу Мансурова, власти арестовали Сейфуллина в августе 1854 года[272]272
  ЦГА РК. Ф. 345. Оп. 1. Д. 336. Л. 80 об. – 82.


[Закрыть]. Причина ареста обосновывалась весьма пространной формулировкой: «Не имели ли они (ахун и Мансуров. – П. Ш., П. С.) какого-то предумышления о реформе или о чем-либо другом более или менее сего вредном»[273]273
  Там же. Л. 82.


[Закрыть]. Материалы, которыми располагало следствие, так и не смогли преобразовать подозрения в более существенные обвинения. В результате, просидев в камере предварительного заключения более трех лет, петропавловский ахун в сентябре 1857 года был все же выпущен на свободу[274]274
  Шаблей П. Ахун Сирадж ад-Дин ибн Сайфулла ал-Кызылъяри. С. 205.


[Закрыть].

Фрагментарность перевода и отсутствие очевидной перспективы для его адаптации к политическому контексту – это только одна из проблем, важность которой нельзя недооценивать, учитывая роль переводчиков в системе колониального управления и колоссальное внимание, прикованное к делу Мансурова. Говоря это, мы вместе с тем не пытаемся утверждать, что переводчики в целом не справлялись со своими обязанностями и тем самым ослабляли колониальную систему управления. Очевидно, что один контекст отличался от другого. Биографии Габбасова-Шахмаева, Дабшинского показывают нам, что переводчики могли быть успешными посредниками во взаимоотношениях между русскими властями и казахами. Однако дело Мансурова и та неопределенность, которая сложилась вокруг него, конечно, могли привести к самым непредсказуемым последствиям. Карьерные риски играли в этом случае очень важную роль. Поэтому переводчики шли на поводу у бюрократической системы: не делая каких-либо определенных выводов, они полагались на стечение обстоятельств, фактор времени и интересы своего начальства.

Говоря о том, что практика перевода включала в себя не только попытки адаптации текста к политическому контексту, но и внутренние противоречия, переживания, стратегии развития самой личности, мы вместе с этим не можем подвергать сомнению тот факт, что многие неточные переводы были не только следствием неудачной работы, но и результатом осознанных или неосознанных искажений. Текст, переводчик которого не всегда придавал должное значение смыслу отдельных понятий, мог вносить существенную путаницу в российскую среднеазиатскую политику[275]275
  О влиянии неточного и/или неправильного перевода, выполненного русскими переводчиками, на обострение отношений между имперскими чиновниками и среднеазиатской управленческой элитой в 1850‑е годы см.: Morrison A. The Russian Conquest of Central Asia. Р. 186–187.


[Закрыть]. В случае Мансурова мы тоже встречаемся с просчетами подобного рода. Так, во время обыска у ишана было изъято письмо, адресованное не кому иному, как императору Александру II[276]276
  Само это письмо имеет достаточно странное происхождение. Написано оно было в 1851 году в Иерусалиме. К его нижней части были приложены печати якобы известных казиев и мусульманских ученых города. При этом текст письма, адресованный Александру II (тогда как на престоле в это время находился еще Николай I), был направлен на то, чтобы убедить верховную власть в абсолютной лояльности автора. См.: ГИАОО. Ф. 3. Оп. 3. Д. 3644. Л. 31.


[Закрыть]. Суть этого послания, датированного 1851 годом, сводилась к тому, что во время хаджа в Мекку и Медину Мансуров решил посетить и Иерусалим. Там он вознес свои молитвы во здравие династии Романовых в храме Успения Богородицы и храме Гроба Господня. Само по себе паломничество мусульманина в Иерусалим было обычным явлением[277]277
  Zarcone Th. Sufi Pilgrims from Central Asia and India in Jerusalem. Kyoto: Center for Islamic Area Studies at Kyoto University, 2009.


[Закрыть]. При этом посещение христианских святынь, почитаемых и мусульманами, также не вызывает удивления[278]278
  Богоматерь (Марьям) и Иисус (Иса) упомянуты в Коране, причем Иисус является в исламе одним из величайших пророков. Но Коран отвергает идею Троицы и отрицает христианское представление об Иисусе как Боге и Сыне Божьем. См.: ал-Каʼим М. М. Иисус в Коране и хадисах / Пер. с англ. Д. А. Бибаева. СПб.: Петербургское востоковедение, 2012. С. 24–29.


[Закрыть]. Тем не менее существуют определенные сомнения в подлинности этой бумаги. Во-первых, нам не удалось идентифицировать никого из так называемых местных духовных авторитетов, приложивших свои печати в подтверждение того, что Мансуров действительно был в Иерусалиме. Во-вторых, подобного рода бумага могла выполнять охранительные функции. Ее наличие давало возможность Мансурову и подобным ему лицам формализовать свой статус в качестве паломника, лояльного империи человека: он признает законы и правила, регламентирующие хадж, а также власть русского царя над мусульманами. Также можно предполагать, что текст письма учитывал современные геополитические реалии: покровительство императора над Святой землей в Палестине[279]279
  1 февраля 1847 года резолюцией Николая I была учреждена Русская духовная миссия в Иерусалиме. Сделано это было для содействия укреплению православия на Святой земле, поддержания братских отношений с Иерусалимской церковью, а также для защиты интересов русских паломников. См.: В преддверии Русской Палестины. Летопись Русской Духовной Миссии в Иерусалиме. 1847–1854. Иерусалим: Русская Духовная Миссия в Иерусалиме, 2017.


[Закрыть] и стремление укрепить позиции Российской империи на Ближнем Востоке. Так или иначе, вне зависимости от того, как собирался использовать эту бумагу Мансуров, русский перевод носил еще более подобострастный характер[280]280
  Выполнен он был переводчиком Чернышовым. Каких-либо дополнительных сведений об этом человеке обнаружить не удалось.


[Закрыть]. Если в тексте, написанном Мансуровым на татарском языке, российский самодержец объявлялся владетелем булгарских стран (в географическом плане сюда входили земли Волго-Уральского региона, населенные татарами и башкирами), то в русском переводе император именовался уже властителем не только булгарских, но и бухарских государств (то есть территорий среднеазиатских стран, завоеванных империей только в 1860–1870‑е годы)[281]281
  ГИАОО. Ф. 3. Оп. 3. Д. 3644. Л. 31 об.


[Закрыть]. Здесь скорее следует говорить о небрежности, допущенной во время перевода, чем о сознательной манипуляции важными деталями. Эта ошибка не привлекла внимания властей на том простом основании, что она растворилась в массиве документов и разных следственных отчетов. Однако в другом контексте – например, в официальной переписке с представителями Коканда, Бухары или Хивы – просчет подобного рода мог бы привести к серьезному осложнению дипломатических отношений. Даже после русского завоевания этих земель идея признания императора легитимным правителем местных мусульман продолжала оспариваться некоторыми исламскими богословами[282]282
  См.: Бабаджанов Б. М. Кокандское ханство: власть, политика, религия. Токио; Ташкент: б. и., 2010. С. 539–556.


[Закрыть].

Трудности, с которыми столкнулись переводчики, не позволили прояснить особенности суфийских связей и взаимоотношений между мусульманами как в пределах Казахской степи, так и на межрегиональном уровне. В итоге действия чиновников по-прежнему определяли разные подозрения и слухи, а не набор фактов и логических заключений. Неизбежен вопрос: как сложилась бы дальнейшая судьба этого дела и его фигурантов, если бы переводчики разобрались с материалами, изъятыми у ишана, и смогли понять специфику деятельности лиц, упомянутых в корреспонденции? Использование дополнительных источников позволяет прояснить некоторые детали, о которых имперские чиновники ничего не знали или же имели искаженное и очень ограниченное представление. Прежде всего попытаемся разобраться в специфике взаимоотношений между Мансуровым, ахуном Петропавловска Сираджэтдином Сейфуллиным и имамом Семипалатинска Ахмадом Ишаном б. Мухаммадом, потому что к этим людям было приковано наибольшее внимание колониальной администрации. Не вызывают никаких сомнений их суфийские связи. Отец ахуна Петропавловска Сайфулла б. Утяган был последователем сразу нескольких влиятельных религиозных фигур: Жагфар Ишана Уфави, Габделькаюма Бадахшани и бухарского шейха Халифы Хусейна. Последний, как мы помним, был духовным наставником Мухаммада Шарифа Мансурова. Очевидно, Сираджэтдин также был связан с этими фигурами. Более того, Г. Баруди в своей работе даже называет петропавловского ахуна шейхом, что предполагает не только наличие высокого духовного статуса, но и право на своих мюридов и передачу таким образом суфийского знания[283]283
  Баруди Г. Кызылъяр сәфәре. Б. 86–88.


[Закрыть]. Что нам известно о личности Ахмада Ишана? Он также был последователем Халифы Хусейна, в ханаке которого прошел полный курс обучения эзотерическим наукам (‘илм-и захир). Согласно Габдаллаху ал-Маази, Ахмад Ишан был представителем (халифа) других важных шейхов. Среди таковых им выделяются: Валид б. Мухаммад Амин ал-Каргалы (ум. 1802) – центральная фигура для истории суфизма в России, и Файз-Хан ал-Кабули[284]284
  ал-Ма‘ази Абу ‘Абд ар-Рахман. Ал-Катра мин бихар ал-хакаʾик фи тарджума ахвали машаʾих ат-тараʾик. Оренбург, б. г. Б. 29; Materials for the Islamic History of Semipalatinsk: Two Manuscripts by Ahmad-Wali al-Qazani and Qurban-Аli Khalidi / Ed., transl. and comment. by A. J. Frank, M. A. Usmanov. Berlin: Klaus Schwarz Verlag, 2001 (ANOR Central Asian Studies. Vol. 11). P. 15; Qurban Ali Khalidi. An Islamic Biographical Dictionary of the Eastern Kazakh Steppe (1770–1912) / Ed., transl. and comment. by A. J. Frank, M. A. Usmanov. Leiden; Boston: Brill, 2005. P. 4–5.


[Закрыть]. Таким образом, этих людей объединяла не только принадлежность к ордену Накшбандийя-Муджаддидийя, но и наличие общих наставников и учителей. Это были известные ученые и религиозные авторитеты своего времени, которые, как и другие представители мусульманских сообществ Петропавловска и Семипалатинска, поддерживали постоянные тесные связи с Бухарой, Самаркандом, Ташкентом, Стамбулом, обеспечивая преемственность суфийских идей и традиций, циркуляцию исламского знания и науки[285]285
  См. об этом: Баруди Г. Кызылъяр сәфәре. Б. 86–96; Frank A. J. Bukhara and the Muslims of Russia.


[Закрыть].

В бумагах Мансурова фигурируют не только Петропавловск и Семипалатинск, представлявшие собой важные с имперской точки зрения стратегические и экономические пункты. В письмах указываются люди, проживавшие и в весьма отдаленных регионах, расположенных в глубине Казахской степи, – например, некто Хашимбай из Каркаралинска (Центральный Казахстан). Эта информация не привлекла никакого внимания чиновников. Между тем следует заметить, что Каркаралинск был прочно интегрирован в систему суфийских связей и отношений. Здесь проживало несколько поколений казахских и татарских ишанов, получивших иджазу из рук известных бухарских шейхов и улемов[286]286
  Некоторые из этих ишанов были захоронены на старом мусульманском кладбище Каркаралинска (материалы полевых исследований П. Шаблея, 25–30 октября 2021 года).


[Закрыть]. В конце XIX – начале ХX века в Каркаралинске наряду с муджаддидийской ветвью ордена Накшбандийя распространение получила и халидийская – главным образом благодаря деятельности мюридов влиятельного ишана из Волго-Уральского региона Зайнуллы Расулева[287]287
  См.: Мустафин Е. Имамы мечети Кунанбая хаджи (1851–1930 гг.). Караганда: ТОО «Гласир», 2023. С. 103.


[Закрыть]. Конечно, подобного рода суфийские отношения, как показывают разные мусульманские источники, не преследовали политических целей. Более того, некоторые суфии использовали колониальную систему для продвижения собственных интересов и активной деятельности на разном поприще: среди них были купцы, муллы, служащие внешних окружных приказов и т. д. Поэтому нет ничего удивительного в том, что религиозные и интеллектуальные связи между Мансуровым и Ахмадом Ишаном дополнялись и общими торговыми интересами. Как известно из материалов следствия, семипалатинский имам сдавал Мансурову в аренду своих лошадей, а также сам снаряжал часть каравана, отправлявшегося в Ташкент и Бухару[288]288
  ГИАОО. Ф. 3. Оп. 3. Д. 4002: «По донесению стряпчего при Семипалатинском областном правлении по делу верблюдов арестанта Мансурова» (1857–1860). Л. 1–32.


[Закрыть]. В то же время многие религиозные деятели понимали особенности имперского дискурса по отношению к исламу и суфизму, поэтому стремились избегать тесного контакта с чиновниками – особенно в том, что касалось информации о специфике религии и особенностей тех или иных ее обрядов. Рассчитывая на невежество колониальной администрации, они предпочитали запутывать следствие, подвергать критике не суфизм как таковой, а деятельность отдельных ишанов и лиц, которые выступали опасными противниками в ходе борьбы за власть и авторитет среди местных мусульманских сообществ. Истории ишанов Майлыбая и Шахи Ахмада ас-Сабави, о которых мы писали в предыдущих главах этой книги, являются наглядной иллюстрацией сказанного.

Экспертиза бумаг Мансурова (перевод и его контекстуализация), как видим, существенно не продвинула следствие. Большую роль в этом сыграло невежество чиновников, которые доверили это сложное дело переводчикам, не владевшим арабским языком и, судя по всему, не обладавшим серьезными навыками в систематизации и обработке такой специфической информации, как обширная переписка на религиозную тематику. Конечно, обстоятельства этого конкретного дела не умаляли заслуг Габбасова-Шахмаева, Дабшинского и других чиновников: их знания и опыт могли быть успешно использованы в ходе реализации других стратегических задач, имевших слабую связь с мусульманской книжной культурой и циркуляцией исламского знания.

Другая особенность заключается в том, что не только колониальный управленческий аппарат, но и сами эксперты (в данном случае переводчики), очевидно, не совсем понимали, с чем они имеют дело, когда разбирали бумаги Мансурова. Новые факты, имена, география передвижений Мансурова, разные поручительства и свидетельства еще больше запутывали следствие. Одержимость, с которой Г. Х. Гасфорт начиная с 1853 года продвигал идею об опасности «нового магометанского учения», заговоре против империи, угрозе антиколониального движения, не подкреплялась чем-то более существенным – набором убедительных и неопровержимых доказательств. Тем не менее административная инерция вопреки существующим обстоятельствам и противоречиям по-прежнему задавала тон этому делу.