Текст книги "Дело Мансурова. Империя и суфизм в Казахской степи"

Автор книги: Павел Шаблей

Соавторы: Паоло Сартори
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

Обращая внимание читателя на то, как качество обработки информации влияло на управленческие практики, мы в то же время не должны слишком упрощенно представлять себе роль самих информаторов – например, анализируя их деятельность только через призму бинарной модели: использование имперского управления для защиты своих собственных интересов и интересов местных обществ[158]158
  См.: Campbell I. Knowledge and the Ends of Empire: Kazak Intermediaries and Russian Rule on the Steppe, 1731–1917. Ithaca; London: Cornell University Press, 2017. P. 63–90.


[Закрыть] и восприятие своей деятельности в качестве посреднической, преобразующей местный тип знаний в колониальный[159]159
  Султангалиева Г., Суйнова А. «О киргиз-кайсацких и других заграничных обстоятельствах видел и слышал». С. 69–102.


[Закрыть]. Думая, что информаторы могли легко адаптировать собственный язык и подходы к колониальной системе знаний, мы недооцениваем роль культурного разобщения[160]160
  Интерес здесь представляет трактовка рабства в Казахской степи. Так, некоторые местные информаторы (в данном случае бии), которым было поручено собрать необходимые сведения и разоблачить работорговцев, еще больше запутывали русских чиновников: просто практика обмена детьми между казахами (или казахами и каракалпаками) представлялась биям не работорговлей как таковой, а местным обычаем или даже «забытым исламским законом». См.: Eden J. Slavery and Empire in Central Asia. Cambridge: Cambridge University Press, 2018. P. 157–159.


[Закрыть]. Конечно, многие казахские бии, местные чиновники, муллы могли по-своему понимать смысл административных инструкций, в которых речь шла о каких-то сектах, «новых магометанских учениях» или тайных обрядах, так настораживавших колониальную администрацию, – хотя бы потому, что для местных жителей суфизм представлял собой нечто большее и одновременно с этим нечто меньшее по сравнению с тем, что воображали себе чиновники из Омска и Санкт-Петербурга. Именно поэтому одни казахи могли апеллировать к формальному языку инструкций как к крайнему средству для решения местных конфликтов, другие же стремились игнорировать подобного рода документы, считая, что они не имеют прямого отношения к местным традициям. Интерес здесь представляет история ишана и ходжи Шахи Ахмеда ас-Сабави (1812–1878), который в 1820‑е годы переселился из внутренних регионов Российской империи в Казахскую степь. Поселившись в Аягузском округе, он породнился с представителями племени найманов и стал суфийским наставником для многих местных казахов, татар и башкир. Однако случившийся через некоторое время конфликт с местным старшим султаном (предположительно в конце 1830‑х годов) привел к тому, что ас-Сабави был обвинен в каких-то враждебных действиях против империи, сдан русским властям и сослан в Восточную Сибирь[161]161
  Мы не нашли каких-либо архивных материалов, зафиксировавших эти события. Казахские агиографические источники, созданные уже в более поздний период, намекают на то, что важную роль в эскалации колониального насилия сыграл суфийский статус ас-Сабави. См.: Frank A. J. Gulag Miracles. Р. 52–69; Маңабай А. Әзиз әулет: Шахиахмед Хазрет пен оның інісі Фатих имамның һәм олардың ұрпақтарының шежіресі. Алматы: Өнер, 2001. Б. 57–58, 134.


[Закрыть]. В то же время интерес представляют и другие обстоятельства этой истории. Ас-Сабави некоторое время исполнял обязанности казия (мусульманского судьи) в Аягузском окружном приказе[162]162
  Маңабай А. Әзиз әулет. Б. 134; Құрбанғали Халид ұғлы. Таварих-и хамса-и шарқи. Казан: Орнек, 1910. Б. 409.


[Закрыть].

Этот пример показывает, что история суфизма в имперском контексте может быть написана по-разному. Если в казахских агиографических источниках роль суфизма, как правило, сводится к сохранению культурных традиций и поддержанию баланса межродовых и общественных отношений, то в имперских нарративах деятельность ишанов, шейхов рассматривается в несколько ином ключе – как катализатор обострения социальных противоречий и источник негативного влияния на развитие местной экономики[163]163
  Имперские информаторы, в частности, сообщали, что «учение» Мансурова «распространилось быстро, как эпидемия». Более того, драматизм таких донесений усугублялся тем, что якобы многие казахи оставляли родные края и уезжали вместе с ишаном. Мансуров же в качестве награды за свои труды угонял огромное количество скота. См.: ГИАОО. Ф. 3. Оп. 3. Д. 3644. Л. 105–106.


[Закрыть]. Такое описание, безусловно, содержит различные умолчания. Оно использует технологический инструментарий, адаптированный к той иерархии знаний, которая позволяет государству формировать режимы доверия (regimes of credibility)[164]164
  Stoler A. L. Colonial Archives and the Arts of Governance // Archival Science. 2002. Vol. 2. Is. 1–2. P. 87–109.


[Закрыть]. Политизация суфизма, конечно, не вытесняла его на периферию религиозной, общественной и даже политической жизни кочевников, но вместе с этим она создавала условия для формирования новых культурных изменений. Эти изменения отражали не столько эффект сближения (между колонизаторами и колонизируемыми), сколько широкий круг возможностей и стратегий, которые стремилась использовать каждая из сторон для достижения собственных интересов. Воспринимая колониализм в качестве одного из инструментов для решения своих проблем, казахи не сомневались и в эффективности прежних ресурсов. Деятельность ишанов в этом плане играла важную роль в улаживании сложных межплеменных конфликтов[165]165
  Abdurasulov U. Advice from a Holy Man: Īshāns in Nineteenth-Century Khwārazm // Muslim Religious Authority in Central Eurasia / Ed. by R. Sela, P. Sartori, D. DeWeese. Leiden; Boston: Brill, 2023. P. 180–181.


[Закрыть] и обеспечении безопасности движения торговых караванов по бескрайним степным просторам[166]166
  Уильям Вуд показал, что ходжи и ишаны у туркмен выступали гарантами безопасности движения торговых караванов. См.: Wood W. A. The Sariq Turkmens of Merv and the Khanate of Khiva in the Early Nineteenth Century. PhD Diss. Indiana University, 1998. P. 23–24.


[Закрыть].

Колоссальное внимание к делу Мансурова, обусловленное контекстом, в котором оно появилось, и информационной паникой, усиливавшей накал политической риторики, конечно, заметным образом отличало его от истории ас-Сабави или каких-то других случаев, по тем или иным причинам не оставивших документального следа в архивах. Динамика следственных мероприятий, слухи об огромном влиянии ишана на мусульман и загадочность его образа не оставляли сомнений, что поимка «преступника» поможет стабилизировать политическую обстановку в Казахской степи. Так или иначе, но неуловимость Мансурова оставалась делом времени или стечения обстоятельств, потому что торговые караваны, с которыми он ходил по Казахской степи, проходили через важные стратегические и административные пункты империи. Пока Мансурову удавалось ускользнуть от имперских властей, был задержан другой фигурант этого дела – ишан Майлыбай. В рапортах некоторых чиновниках он представлялся чуть ли не главным пособником таинственного ташкентского ишана и купца[167]167
  ГИАОО. Ф. 3. Оп. 3. Д. 3644. Л. 80.


[Закрыть]. Следствие было поручено чиновникам кокчетавского внешнего окружного приказа на том простом основании, что между Омском и Кокчетавом был более удобный тракт (расстояние около 400 км)[168]168
  Гасфорт настаивал на том, чтобы о ходе этого дела ему докладывали через каждый день, что, конечно, было чрезвычайно сложно сделать, учитывая существовавшие транспортно-логистические проблемы и отсутствие надлежащих условий для оперативного обмена информацией в пределах обширного пространства Казахской степи. См.: ЦГА РК. Ф. 345. Оп. 1. Д. 336. Л. 83. Подобного рода требование скорее отражало высокую степень психологической напряженности и политического ажиотажа того времени, чем здравую оценку возможностей эффективной организации следствия.


[Закрыть], чем между Омском и Акмолинском или Омском и Кушмуруном.

«Плохой» vs. «хороший» суфизм: имперская конструкция и ее протагонисты

Спустя несколько недель после ареста ишана Майлыбая заседатель Кокчетавского окружного приказа В. И. Очасальский подготовил специальную записку, в которой подробно изложил итоги произведенного следствия, а также собственное мнение по поводу этого дела. Чиновник построил свою аргументацию на том, что администрация не должна абсолютизировать угрозу, якобы исходящую от суфизма. Деятельность некоторых ишанов, согласно такой точке зрения, носила вполне мирный характер и не вызывала среди казахов какого-то чрезмерного оживления, которое могло бы легко перерасти в опасные политические волнения. В подтверждение своих слов Очасальский приводил формальные критерии, позволявшие, по его мнению, отделить «хороший» суфизм от «плохого». Так, в отличие от Мансурова (информация о деятельности которого носила крайне фрагментарный характер), ишан Майлыбай не имел на руках никаких знаков, не оказывал негативного влияния на народ, совершая непонятные обряды. В ходе следствия выяснились и другие весьма важные детали. Так, оказалось, что Майлыбай как человек набожный и чутко реагирующий на повседневные нужды казахов имел высокий авторитет среди кочевников. Так как казахи Майлыбалтинской волости Кокчетавского внешнего окружного приказа не имели указного муллы, выдержавшего экзамен в ОМДС, ишан временно исполнял его обязанности: совершал обряд бракосочетания (никах), разбирал исковые дела и т. д.[169]169
  ГИАОО. Ф. 3. Оп. 3. Д. 3644. Л. 102–106.


[Закрыть] Давая такую интерпретацию происходившим в Казахской степи событиям, Очасальский, конечно, пытался представить себя в качестве чиновника, претендующего на определенную разборчивость в перипетиях местной культуры и быта. Его биография позволяет судить о том, что такие претензии могли быть вполне обоснованными. Спустя некоторое время после окончания Каневского уездного дворянского училища (Киевская губерния) в 1838 году молодой человек был определен на службу в Западную Сибирь. Сначала Томск, затем Омск – и вот наконец чиновник настоял на своем переводе в Казахскую степь: в 1844 году он становится секретарем в Аягузском внешнем окружном приказе, в 1846 году в этой же должности состоит при Баян-Аульском внешнем окружном приказе, а в 1853 году последовало новое назначение – губернским секретарем Кокчетавского окружного приказа[170]170
  ЦГА РК. Ф. 345. Оп. 1. Д. 1680. Л. 215–220.


[Закрыть]. Итак, к моменту начала следствия по делу Мансурова Очасальский имел солидный опыт службы (почти 15 лет) в разных ведомствах колониального управления. Отдавая предпочтение жизни в казахской глубинке, он сторонился больших городов и комфортных кабинетов.

Записка Очасальского, судя по реакции Гасфорта, производила впечатление, что чиновники, служившие в Казахской степи, кое-что понимают в суфизме и пытаются с помощью некоторых дополнительных деталей, фактов, сравнений создать ясное представление о происходящем. Ключевой здесь, конечно, была идея о том, что государственные служащие должны различать между собой «хороший» и «плохой» суфизм. Такого рода соображения, если мы будем говорить о более широком имперском контексте, не были изобретением Очасальского. Об этом, как мы помним, писали и востоковеды, убеждая правительство в том, что миролюбивый и подвижнический образ жизни некоторых ишанов оказывает положительное влияние на окружающих, помогая тем самым улаживать разные конфликты[171]171
  Казем-Бек М. Мюридизм и Шамиль. С. 29.


[Закрыть]. В самом общем виде такие рассуждения (Очасальского и Казембека) соответствовали представлениям правительства о том, что люди, практикующие ислам как институт социальной дисциплины, не занимаясь ничем недозволенным, укрепляют связи между имперским государством и мусульманами[172]172
  Crews R. D. For Prophet and Tsar. Р. 17, 20, 128.


[Закрыть]. Однако, обращая более пристальное внимание на язык, которым был написан отзыв Очасальского, мы понимаем, что чиновник не идеализировал жизнь мусульман и тем более не пытался внести какую-то ясность и объективность в следственный процесс. Записка заседателя Кокчетавского приказа отличалась от жалоб и прошений казахов, обращавших внимание властей на деятельность «иностранных ишанов», только тем, что он не сваливал все в одну кучу, а более искусно, чем его подчиненные, владел техникой обработки разных сведений. Устранив из донесений своих осведомителей часть информации, представлявшейся ему лишней и противоречивой, Очасальский создал текст, который в силу своей простоты, логической стройности и категоричности выводов не должен был вызвать каких-либо нареканий среди омских чиновников. И действительно: записка произвела нужный эффект. Ишан Майлыбай вскоре был освобожден. К фигуре же Мансурова, наоборот, было приковано еще более пристальное внимание. Люди, упомянутые в записке Очасальского в качестве учеников и сподвижников ташкентского ишана, подверглись немедленному аресту[173]173
  ГИАОО. Ф. 3. Оп. 3. Д. 3644. Л. 108.


[Закрыть].

Если заключение Очасальского не формировало какого-то нового знания о суфизме, а, наоборот, спровоцировало очередную волну репрессий, – тогда какие мотивы заставляли чиновника добиваться освобождения ишана Майлыбая и лиц, тем или иным образом связанных с ним? Очевидно, что большую роль здесь сыграло не стремление Очасальского продвинуться по служебной лестнице (настойчивое желание служить в казахской глубинке, а не в Омске свидетельствует, что карьера его мало интересовала) или чрезмерный интерес к этому запутанному делу, продиктованный жизненными принципами (честность, справедливость, гуманизм). Определяющую роль играли другие факторы. Заостряя внимание властей на фигуре Мансурова, чиновник пытался с помощью этого дела решить сразу несколько проблем, важных для кокчетавской конъюнктуры. С одной стороны, Очасальский стремился защитить интересы местных казахов и татар, подозреваемых в связях с Мансуровым. С другой стороны, он хотел найти более эффективный способ для урегулирования многолетнего конфликта между ахуном города Петропавловска Сираджэтдином Сейфуллиным и видными представителями местного общества. Дело в том, что ахун надеялся распространить свое влияние на казахов Кокчетавского округа. Пытаясь помешать этому, заседатель Кокчетавского окружного приказа чингизид султан Мустафа Тубейтов, местный имам М. Хабибуллин и некоторые другие лица направили несколько петиций в ОМДС и колониальным властям с целью изобличить якобы незаконные действия Сейфуллина[174]174
  Одно из таких обвинений заключалось в том, что ахун самовольно, без разрешения ОМДС и имперских чиновников, назначает имамов в Казахской степи. см.: Шаблей П. Ахун Сирадж ад-Дин ибн Сайфулла ал-Кызылъяри у казахов Сибирского ведомства: исламская биография в имперском контексте // Ab Imperio. 2012. № 1. С. 188–189.


[Закрыть]. Дело Мансурова стало удобным поводом для того, чтобы поставить точку в этих разногласиях. Важную роль здесь играли слухи о связях петропавловского ахуна с ташкентским ишаном. Именно поэтому вывод заседателя Кокчетавского приказа был достаточно прост и в то же время категоричен: все прошения, в которых в той или иной степени подчеркивается связь местных казахов, а также самого ишана Майлыбая с опасными для империи «новыми религиозными учениями», есть не что иное, как «собственный вымысел» петропавловского ахуна, «уже изобличившего себя в различных кляузах и подлогах против кокчетавского муллы»[175]175
  ГИАОО. Ф. 3. Оп. 3. Д. 3644. Л. 106.


[Закрыть].

Заключение, сделанное Очасальским, конечно, не вызвало какого-то кардинального сдвига в деле Мансурова. Но выводы чиновника, подготовленные в течение всего нескольких недель, не были поставлены под сомнение и стали прелюдией для последующих драматических событий. Новые слухи, подозрения, мистификация образа Мансурова, якобы появлявшегося неожиданно, вовлекавшего в свою «секту» массу людей и также внезапно исчезавшего, порождали новую волну информационной паники. Власти уже не сомневались, что вышли на след опасного для империи преступника, который своими действиями способен организовать масштабные беспорядки в Казахской степи.

Требуется «чиновник опытный, знакомый с этим краем, языком и обычаями жителей»: В. К. Ивашкевич в Казахской степи

4 апреля 1854 года командующий капальским военным отрядом доложил Гасфорту, что им был задержан «неизвестный азиатец, называющий себя ташкентцем Мухаммадом Шарифом Мансуровым»[176]176
  ЦГА РК. Ф. 345. Оп. 1. Д. 336. Л. 35.


[Закрыть]. Спустя некоторое время выяснилось, что речь идет о том самом Мансурове, которого власти подозревали в распространении «нового магометанского учения». Почему этот человек оказался в Капале (русское укрепление на юго-востоке современного Казахстана) и куда он направлялся? Капал, как и форт Перовский на Сырдарье, был важным стратегическим объектом империи, расположенным в непосредственной близости к территориям, находившимся в зоне влияния Кокандского ханства. К тому же это русское укрепление представляло собой перевалочный пункт для торговых караванов, следовавших из Средней Азии через Казахскую степь в Сибирь, Оренбург, Троицк и на внутренние российские ярмарки. Выбор Капала в качестве стоянки на пути своего следования вглубь Казахской степи, конечно, был менее удобным с точки зрения транспортной логистики и затрат времени, чем маршрут через российские укрепления на Сырдарье. Мансуров, как следует из материалов следствия, хорошо ориентировался в текущей политической ситуации. Он знал о взятии кокандской крепости Ак-Мечеть русскими войсками в 1853 году и поэтому предпочел более безопасный, как ему представлялось, путь следования[177]177
  ЦГА РК. Ф. 345. Оп. 1. Д. 336. Л. 41.


[Закрыть] – очевидно, не только из‑за того, что боялся быть задержанным имперской администрацией: в большей степени его беспокоили военные беспорядки, создававшие потенциальную угрозу для передвигавшихся торговых караванов. В Капале Мансуров намеревался задержаться на некоторое время, чтобы реализовать часть своего товара, а затем отправиться по караванной дороге через степь в Петропавловск, где он имел собственный дом и некоторое время жил. Затем он предполагал закупить русские товары и отправиться в Ташкент и Бухару для их сбыта[178]178
  ГИАОО. Ф. 3. Оп. 3. Д. 3644. Л. 129–134.


[Закрыть]. Такой распорядок жизни был достаточно типичен для среднеазиатских купцов, которые путешествовали с торговыми караванами через Казахскую степь еще со времен Московского государства[179]179
  Зияев Х. З. Экономические связи Средней Азии с Сибирью в XVI–XIX вв. Ташкент: Фан, 1983.


[Закрыть].

Осмотр вещей арестованного, как и личный досмотр, тем не менее привел к обнаружению весьма важных деталей, свидетельствовавших, что Мансуров занимался не только торговой деятельностью. Он имел при себе разные документы (билеты, паспорта), которые позволяли ему передвигаться по территории Российской империи и за ее пределами без каких-либо существенных проблем[180]180
  ГИАОО. Ф. 3. Оп. 3. Д. 3644. Л. 125–139.


[Закрыть]. Кроме этого, на правой и левой руках Мансурова были замечены разные знаки-татуировки, с наличием которых российские чиновники Казахской степи сталкивались, очевидно, впервые[181]181
  Российские власти, как показывает ряд источников, часто проверяли задержанных мусульман на предмет наличия клейма или специальных знаков, свидетельствовавших, что те уже имели проблемы с законом или были беглыми каторжниками. См.: ОГАОО. Ф. 6. Оп. 10. Д. 4218: «О задержании за бродяжничество узбека Ниязова» (1834). Л. 1–7; Д. 4219: «О запрещении дервишам азиатских стран на выезд в Россию» (1834–1836). Л. 1–56.


[Закрыть]. Показания Мансурова – противоречивые и непоследовательные – еще больше ввели в заблуждение колониальную администрацию. На одном из допросов он представлялся купцом, на других называл себя ишаном и старшим ахуном. Учитывая, что подследственный чуть ли не каждый день менял свои показания, а информация от осведомителей в степи отличалась фрагментарностью и непоследовательностью, чиновники не могли найти объективный подход для распутывания этого дела. Именно поэтому ходом следствия управляли не логика и здравый смысл, а инфантильность и информационная паника. Страхи и фантазии, основанные на слухах, демонизировавших образ среднеазиатского ишана и суфизма в целом, давали почву для разного рода банальных заключений. Так, в одном из рапортов чиновников Кокчетавского внешнего окружного приказа говорилось следующее:

Учение же его (Мансурова. – П. Ш., П. С.) как видно совершенно противно магометанскому… Он без умолку кричал, молился, бил себя руками и толкал других. Тот, кого он привлечет в свою веру и подаст руку (с изображениями на ней) должен был делать тоже что он целый год, после чего делался святым[182]182
  ЦГА РК. Ф. 345. Оп. 1. Д. 336. Л. 52–53.


[Закрыть].

Убежденность, что такого рода объяснения имеют право на существование, обуславливалась непредсказуемым характером развития дальнейших событий. Мансуров не был откровенен и явно избрал выжидательную тактику. Расследование не могло существенно продвинуться. Путаницу вносили не только сбивчивые показания обвиняемого, но и сам порядок следственных мероприятий, с самого начала не отличавшийся системностью – в основном из‑за того, что задействованы были только чиновники внешних казахских окружных приказов. Обладая целым рядом других служебных обязанностей и к тому же представляя интересы своего окружения – местных чиновников, казахов разных родов и родовых подразделений, эти люди часто ограничивались обычной перепиской между разными инстанциями, опорой на слухи и непроверенную информацию, поступавшую от тех или иных осведомителей в степи (кочевых казахов, толмачей, мулл и др.)[183]183
  Профессиональные качества таких осведомителей описал, в частности, чиновник Пограничного управления Сибирскими казахами Адольф Янушкевич, который регулярно выезжал в степь для проведения переписей населения: «Он (толмач. – П. Ш., П. С.) больше думает о своих барышах, взятках за кое-как написанную бумажку, порой даже против их интересов (казахов. – П. Ш., П. С.), что, впрочем, часто бывает вовсе не по злой воле, а только из‑за недостаточного знания толмачами киргизского языка». См.: Янушкевич А. Путешествие в Казахскую степь. С. 233.


[Закрыть]. В итоге колониальная администрация Западной Сибири (Областное правление Сибирскими казахами, канцелярия генерал-губернатора Западной Сибири) не могла найти ответы на главные вопросы: в чем заключалась суть «нового учения» Мансурова? Какую угрозу оно представляло для империи? Кто еще, кроме влиятельных казахов и местных религиозных кругов, был замешан в этом деле? Кем в действительности был Мансуров? Для того чтобы распутать это дело, по словам военного губернатора Области Сибирских казахов генерал-майора Г. К. фон Фридрихса, требовался «чиновник опытный, знакомый с этим краем, языком и обычаями жителей»[184]184
  ЦГА РК. Ф. 345. Оп. 1. Д. 336. Л. 75.


[Закрыть]. И такая кандидатура вскоре нашлась. Г. Х. фон Фридрихс сам предложил поручить следствие асессору Областного правления Сибирскими казахами Виктору Карловичу Ивашкевичу[185]185
  Там же.


[Закрыть]. Почему выбор пал именно на этого чиновника? Можно ли говорить о том, что Ивашкевич представлял собой колониального эксперта, который обладал инициативой и полномочиями, позволявшими выходить за рамки формальных требований циркуляра и развивать собственные независимые аналитические суждения?[186]186
  Интересный анализ деятельности ссыльных поляков в Казахской степи и на Кавказе делает Кертис Мерфи. Не сомневаясь, что многие из них стремились к успешной карьере в Российской империи, исследователь предлагает также рассматривать их в качестве ориенталистов, экспертное мнение которых сыграло значительную роль в реализации колониальной политики. См.: Murphy C. Involuntary Orientalists: Polish Exiles and Adventures as Observers of the Kazakh Steppe and the Caucasus // The World Beyond the West: Perspectives from Eastern Europe / Ed. by M. Kalczewiak, M. Kozlowska. Berghahn Books, 2022. P. 44–94.


[Закрыть]

В. К. Ивашкевич происходил из семьи польских дворян. Обучался в крожской гимназии (Виленская губерния). За учреждение тайного общества, названного «Черные братья»[187]187
  «Черные братья» писали разные стихи и прокламации, призывавшие к независимости Польши и требовавшие принятия конституции. См.: Рудницкий А. Ю. Виткевич. Бунтарь. Солдат империи. СПб.: Алетейя, 2019. С. 17–19.


[Закрыть], Ивашкевич вместе с Я. В. Виткевичем, Т. Заном, А. Песляком и другими поляками был лишен дворянства и в 1824 году определен рядовым без права выслуги в один из батальонов Отдельного Оренбургского корпуса[188]188
  Там же. С. 19; ЦГА РК. Ф. 374. Оп. 1. Д. 2822: «Формулярные списки о службе чиновников Пограничного управления Сибирскими киргизами». Л. 27 об.


[Закрыть]. Последующие события демонстрируют неожиданный поворот в судьбе юных борцов с самодержавием. Если многие из участников крожского заговора не выдержали испытание солдатчиной (покончили жизнь самоубийством, сошли с ума или спились), то Ивашкевич вместе со своим другом Виткевичем получают второй шанс. Виткевич осваивает ряд восточных языков (казахский, татарский, персидский, арабский). На его способности быстро обращает внимание колониальная администрация, и он становится любимцем самого В. А. Перовского, назначенного оренбургским военным губернатором в 1833 году. В итоге Виткевичу, государственному преступнику, чудом избежавшему смертной казни, поручаются задания чрезвычайной важности. Одно из них – дипломатическая миссия в Афганистан в 1837–1838 годах. Цель этого деликатного поручения заключалась в необходимости добиться усиления влияния Российской империи в этом регионе и ослабить тем самым позиции Британской империи[189]189
  Рудницкий А. Ю. Виткевич. Бунтарь. Солдат империи. С. 60–65.


[Закрыть].

Взлет Ивашкевича не был таким стремительным. Он так же, как и его друг, осваивает местные языки, в особенности казахский; его часто командируют в степь для урегулирования различных межродовых противоречий[190]190
  Янушкевич А. Путешествие в Казахскую степь. С. 50–52, 175; Матвиевская Г. П., Зубова И. К. В. И. Даль в Оренбурге. Оренбург: ООО «Оренбургское книжное издательство», 2007. С. 424.


[Закрыть]. В 1830 году Ивашкевич производится в унтер-офицеры, а в 1835 году становится прапорщиком. В 1842 году он назначен адъютантом к начальнику штаба Отдельного Сибирского корпуса генерал-майору А. А. Жемчужникову. 15 января 1844 года за отличную службу Ивашкевич награжден орденом Святого Станислава III степени. 1 мая 1845 года он определен чиновником особых поручений при пограничном начальнике сибирских казахов, а с 25 сентября 1854 года получает должность асессора Областного правления Сибирскими казахами[191]191
  ЦГА РК. Ф. 374. Оп. 1. Д. 2822. Л. 36–39.


[Закрыть].

Занимая различные позиции (чиновник особых поручений, асессор) в администрации по управлению казахами сибирского ведомства, Ивашкевич выполняет важные поручения: производит перепись населения и имущества казахских родов, участвует в церемонии принятия российского подданства отдельными казахскими родами Старшего жуза, расследует исковые дела между ташкентцами, бухарцами и казахами и т. д.[192]192
  Янушкевич А. Путешествие в Казахскую степь. С. 79–81, 194–195; ЦГА РК. Ф. 345. Оп. 1. Д. 401.


[Закрыть] Щепетильность и внимательность, которые Ивашкевич демонстрирует в ходе исполнения своих обязанностей, формируют среди казахов представление о нем как о добром и справедливом чиновнике. Вот характерный пассаж:

После переписи населения к Ивашкевичу подошел восьмидесятилетний старик. Он сказал: «Я долго живу на свете, а первый раз вижу россиянина, как ты». Потом добавил, указывая на толмачей: «Толмачи и казаки – это одержимые дьяволом; чиновники сами дьяволы»[193]193
  Янушкевич А. Путешествие в Казахскую степь. С. 292.


[Закрыть].

Значение этих слов можно объяснить с разных точек зрения. С одной стороны, чиновники, производившие перепись населения и имущества, часто искажали данные, что в итоге приводило к непомерно высокому налогу[194]194
  Примечательно, что казахи сибирского ведомства, в отличие от оренбургского, все еще платили ясак. См.: Валиханов Ч. Ч. Отрывок из письма к издателю // Валиханов Ч. Ч. Собрание сочинений в пяти томах. Алма-Ата: Главная редакция Казахской советской энциклопедии, 1985. Т. 4. C. 381.


[Закрыть]. С другой стороны, следует понимать, что этот текст был создан близким другом Ивашкевича другим ссыльным поляком Адольфом Янушкевичем, которого тяготила служба в имперской администрации: всю свою жизнь он мечтал вернуться в свои родные края[195]195
  Жыцьцё Адольфа Янушкевіча і яго Лісты з кіргіскіх стэпаў / Пер. з пол., прадм. i камэнт. Г. Суднiк-Матусэвiч. Мiнск: Медисонт, 2008. Т. 1. Л. 145–150.


[Закрыть]. Идеализация образа Ивашкевича служила ему средством обличения колониальных порядков и критики имперской бюрократической системы в целом.

Рассматривая Ивашкевича через призму разных источников, мы понимаем, что его жизнь не протекала по какому-то одному сценарию. Имея определенные принципы, он в то же время был органичной частью колониальной системы, использовал ее слабости и перегибы в качестве ресурса для достижения собственных материальных и карьерных выгод. Так, в 1839–1847 годах получило резонанс дело о самовольном выпасе скота поручиком Ивашкевичем на землях, принадлежавших оренбургскому казачьему войску. В ходе следствия выяснилось, что этот чиновник владел большим табуном скота, значительная часть которого была оформлена по бумагам как казенная (66 голов лошадей своих и 81 казенная). Для выпаса этого поголовья Ивашкевич нанял казахских пастухов, которые, используя поддельные документы, свободно перегоняли животных через Орскую крепость[196]196
  ОГАОО. Ф. 6. Оп. 10. Д. 5027. Л. 1–2, 5–7.


[Закрыть]. Это дело, наложившее несколько негативный отпечаток на репутацию Ивашкевича, тем не менее не сыграло какой-то драматической роли в его последующей судьбе, хотя, возможно, и заставило покинуть Оренбург и перебраться в Омск.

Получив предписание заняться делом Мансурова, Ивашкевич тут же отправился в Казахскую степь и начал следствие с опроса казахов, которые, по данным имперских чиновников, контактировали с человеком, выдававшим себя за ташкентского купца и ишана[197]197
  ЦГА РК. Ф. 345. Оп. 1. Д. 336. Л. 118–119, 123.


[Закрыть]. Изучив свидетельские показания, а также дела лиц, содержавшихся под арестом по подозрению в том, что они замешаны в «каких-то тайных и вредных сношениях» с Мансуровым[198]198
  Там же. Л. 80 об. – 81.


[Закрыть], асессор пришел к неожиданным для колониальной администрации Западной Сибири выводам. Многих фигурантов этого дела – таких, как бухарец Абдул-Мумин, казахи Кокчетавского округа Бекходжа и Давлет и в особенности ахун города Петропавловска Сираджэтдин Сейфуллин, которого власти признавали «неблагонадежным, изобличенным в разных противозаконных поступках», – Ивашкевич предложил освободить, так как вина их не доказана[199]199
  ЦГА РК. Ф. 345. Оп. 1. Д. 336. Л. 125, 131.


[Закрыть]. Подобного рода заявление вызвало возмущение со стороны Г. Х. Гасфорта. Дело Мансурова, связанное с совершением непонятных религиозных практик и необыкновенной популярностью ишана среди кочевников, интерпретировалось генерал-губернатором не иначе как проявление «религиозного фанатизма» и угроза активизации антиколониальных протестов в Казахской степи. Признание другой точки зрения, сводящейся к тому, что насаждаемая политическая риторика о суфизме только запутывает следствие, могло обнажить тот факт, что невежество чиновников значительно ослабляет колониальное управление. В итоге важную роль сыграла административная инерция. Используя свое служебное положение, Гасфорт наложил очень жесткую резолюцию на заключение Ивашкевича: «…я отношу это ходатайство к видимому лицеприятию и покровительству преступнику»[200]200
  Там же. Л. 145 об.


[Закрыть].

Разногласия между Гасфортом и его подчиненным асессором Ивашкевичем демонстрировали не только то, что система колониального управления окраинами была несбалансированной. Такого же рода истории или противостояния между чиновниками разных рангов мы обнаруживаем и в Оренбурге[201]201
  Сартори П., Шаблей П. Эксперименты империи. С. 124–137.


[Закрыть]. Интеллектуальный кругозор, знание местных особенностей, опыт многолетней службы, определенные служебные прерогативы и преимущества (например, статус чингизида, должность переводчика или чиновника особых поручений), амбиции и карьерные планы позволяли чиновникам адаптироваться к разным бюрократическим противоречиям и находить возможности для реализации собственных идей и подходов к местному управлению. За время своей многолетней службы Ивашкевич часто сталкивался в степи с разными ишанами, пирами, ходжами, и оценка их деятельности, как и характер предпринимаемых им мер, не была продиктована какой-то определенной принципиальной позицией, как это может показаться из дела Мансурова. Наоборот: он ориентировался скорее на специфику конкретной ситуации и избирал тот подход для урегулирования беспорядков, который представлялся наиболее разумным и оптимальным как для самой колониальной администрации, так и для местных сообществ. Так, производя опись скота у казахов Аягузского округа в 1846 году, А. Янушкевич и его спутник Ивашкевич стали свидетелями и участниками одной необычной истории. В этом округе жил некий ходжа[202]202
  Как следует из текста, русские чиновники в этот период не проводили принципиальных различий между ходжами и ишанами.


[Закрыть], который по разрешению местного старшего султана исполнял разные религиозные обряды: читал молитвы, раздавал священные талисманы, совершал чудеса. Тем временем из Ташкента пришли два ишана, которые стали оспаривать авторитет и влияние старого ходжи. Сложившийся конфликт привлек внимание общества и властей. Ивашкевич приказал взять двух новых ишанов под арест «как практиковавших без позволения местных властей и виновных в нанесении обиды старому ходже». В дальнейшем это дело было отдано на расследование казахским чиновникам[203]203
  Янушкевич А. Путешествие в Казахскую степь. С. 216–217.


[Закрыть]. Эта история, если вынести за рамки некоторые преувеличения и завораживающую экзотическую манеру рассказчика, не отражает, на наш взгляд, противоречивость фигуры самого Ивашкевича и его окружения. Очевидно, что чиновники по управлению казахами сибирского ведомства, не имея определенных инструкций по поводу того, как поступать с подобными лицами – ишанами и ходжами (по крайней мере, вплоть до 1848 года), действовали прагматично и избирательно, открывая тем самым широкий простор для реализации разных инициатив. Стереотипы вокруг образов ишанов, шейхов и дервишей, конечно, играли важную роль в такого рода поступках, легитимируя колониальное насилие. Однако конъюнктура середины 1840‑х годов имела некоторые отличия от обстоятельств, приведших к возникновению дела Мансурова: продвижение империи к границам среднеазиатских ханств и военные столкновения с кокандцами и хивинцами не носили в это время такого интенсивного характера, как в 1850–1860‑е годы. Принимая решение арестовать «новых ишанов», Ивашкевич, очевидно, не стремился придать этой истории ту политическую значимость, которая заслуживала бы внимания его начальства в Омске – и тем более в Санкт-Петербурге. Для него это была хоть и необычная по своему характеру, но все же локальная конфликтная ситуация, урегулирование которой должно было восстановить баланс отношений в местном обществе.

В случае Мансурова Ивашкевич поступил, как мы видим, вопреки существовавшему ажиотажу вокруг суфизма. Он не стал делать поспешных и политически мотивированных выводов. Здравый смысл и прагматизм сыграли здесь такую же определяющую роль, как и в событиях 1846 года. Опыт многолетней службы в Казахской степи и понимание обычаев и традиций местного населения убеждали Ивашкевича высказывать более взвешенные и умеренные мнения по поводу вмешательства государства в религиозную жизнь кочевников. Этот подход значительно отличался от мер, которые предлагали Г. Х. Гасфорт и исполняющий обязанности военного губернатора Области Сибирских казахов К. К. Гутковский: те настаивали на необходимости отдельных репрессивных действий по отношению к исламу. Например, они выступали за ограничение влияния татарских и среднеазиатских мулл на казахов, не сомневаясь, что эти «фанатичные» религиозные деятели сеют беспорядки и раздоры в степи[204]204
  Достаточно характерная риторика для колониальной администрации этого времени (1850‑е годы) – не только Западной Сибири, но и Оренбурга. Тем не менее она не привела к каким-то радикальным последствиям. Комплексные реформы, направленные на ограничение деятельности мусульманских институтов в Казахской степи, будут осуществлены только в 1868 году. См.: Шаблей П. С. Оренбургское магометанское духовное собрание в общественно-политической и религиозной жизни населения казахских Степных областей (1788–1868 гг.). Дис. … канд. ист. наук. Челябинск, 2013. С. 195–214. См. подробнее о взглядах Гасфорта и Гутковского на ислам: РГИА. Ф. 1265. Оп. 5. Д. 233: «Отчет генерал-губернатора Западной Сибири за 1855 г.». Л. 10–11; Д. 111: «Отчет военного губернатора области Сибирских киргизов за 1855 г.». Л. 13–14.


[Закрыть]. Хотя Ивашкевич и не составил какой-то специальной записки по реформированию мусульманских институтов у казахов, тем не менее его поступки и выводы в отношении некоторых дел позволяют говорить, что он не сомневался в целесообразности сохранения должности указных мулл – а следовательно, и той системы регулирования ислама, которая сложилась в конце XVIII – первой половине XIX века. Кроме дела Мансурова Ивашкевич привлекался в качестве эксперта и по другим делам, связанным с исламом. Так, в 1854 году он привел весомые аргументы, чтобы доказать лояльность и служебную исполнительность указного муллы Кокчетавского округа Кенжебулата Айбарова, который подозревался в разных злоупотреблениях и связях с Мансуровым[205]205
  ЦГА РК. Ф. 345. Оп. 1. Д. 1443. Л. 198.


[Закрыть].

Разногласия между представителями колониальной администрации и противоречивые взгляды на порядок управления исламом не оказали серьезного влияния на ход дальнейшего следствия. Генерал-губернатор Западной Сибири и другие высокопоставленные чиновники понимали, что опыт Ивашкевича может быть использован не только для уточнения некоторых деталей, касающихся ислама и казахской культуры: его умение ориентироваться в перипетиях бюрократической рутины было не менее значимо. Дальнейшие события показали, что дело Мансурова относилось к более широкому спектру имперских проблем, а не только к тем, которые попыталась сформулировать региональная администрация Западной Сибири, – распространение «нового учения» среди казахов и угроза антиколониального движения. Одна из таких проблем, которая имела глобальную политическую значимость, – это мобильность мусульман и многообразие способов, с помощью которых такие люди, как Мансуров, преодолевали различные институциональные ограничения, реализовывали собственные интересы и осуществляли связь со своими единоверцами по всему миру. Масштаб следственных мероприятий, учитывая эти особенности, приобретал совершенно иной размах и требовал привлечения новых ресурсов и эффективного взаимодействия между разными региональными и правительственными инстанциями (губернаторами, полицией, МВД, МИД, Военным министерством, ОМДС и другими институтами).