355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Павел Лукницкий » Ниссо » Текст книги (страница 16)
Ниссо
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 09:52

Текст книги "Ниссо"


Автор книги: Павел Лукницкий



сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 29 страниц)

– Дай мне тоже, – чуть шевеля губами, цедит Карашир и протягивает с нар волосатую руку.

– Опомнился? – злобно глядит на него Рыбья Кость и отшвыривает его руку. – Где мука?.. Ну-ка, скажи теперь, где мука?

– Ты... оглашенная! Какая мука? У тебя под носом что?

– Не эта, собачий хвост! Пшеничная мука где? Ну-ка, вставай! – Рыбья Кость дергает Карашира так, что он падает с нар. – Три дня валяешься... Где?

Карашир садится на полу, припадая к каменным нарам, потирает ушибленный бок, силится вспомнить.

– Не понимаю, – нерешительно говорит он.

– Не понимаешь? Черви мозги твои съели. Пусто у тебя там, пусто, а?

Потянувшись к Караширу, Рыбья Кость больно долбит его кулаком по лбу. Карашир отстраняется, он чувствует себя виноватым, он не хочет ссориться с женой и сейчас боится ее.

– Не помню, – бормочет он, – болит голова...

– Осел где? Где осел наш? Я спрашиваю... Где?

– Осел?

Ага! Теперь Карашир сразу все вспомнил. Как же это было в самом деле? Он шел на свой новый участок и вел осла. Зачем он повел с собой осла? Ах, да, он ходил за глиной, чтобы подправить края канавки, потому что вода просачивалась между камнями. Когда он проходил мимо лавки, купец окликнул его; он не хотел отвечать, но купец окликнул его еще раз... Он остановился. Тут-то все и произошло: купец потребовал у него осла за долги, последовала ссора, а потом купец сказал, что, получив осла, даст в долг до весны целый мешок муки. А перед тем Рыбья Кость ругалась и требовала, чтоб свое собственное зерно Карашир размолол на мельнице, а он не согласился, потому что на собрании решили не трогать зерна, – и Шо-Пир так велел, и Бахтиор, и все так решили. И купец сначала тщетно уламывал Карашира, а потом как-то так получилось, что в руках Карашира оказался кулек с опиумом, и он отдал купцу осла и только просил, чтобы купец дал ему довезти на осле мешок муки до дому. Купец сказал, что лучше сделать это ночью, чтоб в селении не было пустых разговоров. Он согласился и, сбросив глину, оставив осла купцу, вернулся домой и сказал жене, что осла пришлось отдать, но зато ночью они вместе сходят к купцу и возьмут у него мешок муки... А потом... Что же было ночью? Нет, он не помнит, что случилось ночью, и вообще больше ничего не помнит.

– Ты за мукой к Мирзо-Хуру ходила? – спрашивает Карашир, потирая ладонью разбитый лоб.

– Ходила.

– Где мука?

– Это тебя, собачье племя, надо спросить, где мука! Не дал мне купец муки.

– Почему не дал?

– Сказал: "Твоя мука твоей и останется, но будет пока лежать у меня. У тебя сейчас есть свое зерно, когда не будет его, тогда дам".

– А ты объяснила ему, что...

– Что ему объяснять? Смеяться стал, кричал: "Постановление, для дураков постановление!.. Просто власть хочет себе все зерно забрать, советским купцам, наверное, его продали, ждут, когда за ним явятся. А вы верите!" Вот что он сказал! Еще сказал: "Мельница в крепости есть, идите и мелите свое зерно, пока Бахтиора нет. Ночью, – сказал мне, – иди, чтоб ни Шо-Пир, ни его прислужники не увидели..." Я ему сказала, что для посева тогда не хватит, он мне: "Пять лет каждую весну тебе для посева даю, неужели на шестой год не дам?"

– Дает? Так дает, что теперь и молоть нам нечего!

– Молчи ты, дурак! Он правду сказал: дает все-таки... А теперь я больше голодной не буду. Тебя ждала, когда дэвы выйдут из твоей головы. Сегодня ночью снесем наш мешок на мельницу.

– Смеешься? – привстал с нар Карашир. – Против постановления я не пойду!

– Пойдешь!

– Не пойду!

– Пойдешь! – прошипела Рыбья Кость. – Довольно... Я Бахтиору осла не дала, боялась, что пропадет! Ты отдал купцу его, пропал он. Теперь молчи, или уши я оторву тебе! – и она вцепилась ногтями в ухо Карашира. – Пойдешь?

Карашир молча старался оторвать пальцы Рыбьей кости от своего уха. Она ударила его по щеке и, рассвирепев, стала лепить оплеуху за оплеухой. Ошалелый, он вырвался, наконец, и, отмахиваясь, пополз на коленях в глубину нар. Соскользнув с них, опрометью кинулся к выходу, нечаянно наступив на руку дочки. Девчонка пронзительно взвизгнула, заревела. Рыбья Кость кинулась к ней, а Карашир тем временем выбежал во двор и, проскочив его, оказался среди беспорядочно нагроможденных скал. Здесь, слабая от паров опиума, голова его закружилась, он опустился на землю в расщелине между скалами, уронил голову на руки, замер в отчаянии. Затем, света не видя от головной боли, заполз поглубже в расщелину и, скрытый от посторонних глаз, завалился спать.

Успокоив ребенка, Рыбья Кость вышла искать Карашира. Но, не найдя его во дворе, вернулась в дом. "Увидит, что я успокоилась, придет сам!" Карашир, однако, не возвращался. "Надо его найти, – подумала Рыбья Кость, – а то еще накурится снова!"

Пересекла двор и, углубляясь то в один, то в другой проход между скалами, добрела до круглой площадки, где ущельцы недавно молотили хлеб. Здесь Карашира тоже не оказалось. Рыбья Кость повернула обратно и неожиданно увидела невдалеке стоящую на коленях Ниссо.

Рыбья Кость, крадучись, приблизилась к ней и, скрытая углом скалы, остановилась. Раздвигая руками щебень, Ниссо собирала в мешок оставшуюся от обмолота и занесенную ветром соломенную труху. "Вот как, – со злобой подумала Рыбья Кость, – за чужой соломой охотится!" – и подошла вплотную к Ниссо.

Ниссо резко обернулась, не поднимаясь с колен.

– Это ты? – едко произнесла Рыбья Кость. – Я слышу шорох – думаю, не курица ли моя сюда забежала... Что делаешь?

– Крышу обмазывать надо, глина есть, соломы нет, вот собираю, – холодно вымолвила Ниссо.

– Твоя, наверно, солома?

– Ничья, по-моему... труха это, ветер занес...

– Добрый ветер! От своих отнимает, чужим приносит... Покровитель да поможет тебе! Слышала я, Бахтиор для своей батрачки выстроил дом? Хорошо властью быть, можно батрачку взять – никто ничего не скажет... Жалею тебя, ездят теперь на твоей спине!

Возмущенная Ниссо вскочила:

– Глупости говоришь! По своей воле работаю!

– Для себя или для людей?

– А хотя бы и для людей? Для хороших людей не жалко!

– Это кто хороший? – подбоченилась Рыбья Кость. – Бахтиор, что ли? Был факир, как мы, власть взял, белый халат надел, теперь разбогатеть хочет? Из-за него мои дети голодны, сама голодна. Свой хлеб и есть нельзя даже!

– Ничего ты не понимаешь! Шо-Пир объяснял...

– Собака твой Шо-Пир! Для тебя он хороший, для меня собака. Бахтиор тоже для тебя хороший... Одного мужа мало, еще двух завела! Дрянь ты...

– Я дрянь? Ах ты, змеиная кожа! – вдруг рассвирепела Ниссо, кинулась к Рыбьей Кости и вцепилась ей в волосы. – Скажи еще – дрянь?!

Рыбья Кость, в свою очередь, вцепилась в косы Ниссо, крича:

– Дрянь, воровка, чужую солому крадешь! Убирайся отсюда!

Таская одна другую за волосы, обе повалились на землю. Если б камни не были острыми, драка продолжалась бы долго. Но, ободрав себе бок, Рыбья Кость вскочила первая и с пронзительным криком: "Убить меня хочешь, убить!" схватила с земли острый камень, швырнула его в Ниссо. Ниссо уклонилась, рванулась к Рыбьей Кости, но та, продолжая ругаться, уже скрылась за углом скалы.

3

Ниссо вернулась домой злая и недовольная собой. Стоило ей, в самом деле, связываться с этой полоумной? Рыбья Кость исцарапала руки и плечи Ниссо да еще разорвала платье. Впрочем, ей тоже досталось. Ниссо с удовольствием вспомнила нанесенные Рыбьей Кости удары. Уж конечно, Рыбья Кость теперь по всему селению будет говорить о ней гадости. Пусть! Ниссо покажет всем, что ей плевать на подобные разговоры. А для Шо-Пира... ну и для Бахтиора, Ниссо будет делать все, все!

Замешивая принесенную соломенную труху в жидкой глине, Ниссо с нетерпением ждала Шо-Пира, чтоб вместе с ним обмазать крышу пристройки. Бахтиор и Худодод, отправляясь в Волость, обещали вернуться не сиатангской тропой, ведущей от Большой Реки, а более коротким, хоть и трудным путем, через перевал Зархок. Тропинка к перевалу, идущая мимо дома Бахтиора, поднималась зигзагами прямо по склону встающей за садом горы. С утра в этот день Шо-Пир ушел вверх по тропинке, чтобы где-то на пути к перевалу починить тот висячий карниз, через который Бахтиору и Худододу будет очень трудно провести груженых ослов. И вот уже скоро закат, а Шо-Пира не видно!

Не дождавшись Шо-Пира, Ниссо подняла на крышу плоское корыто с раствором. Подоткнув платье, ползая на корточках, она ладонями размазывала глину по крыше. Время от времени поглядывала на уходившую вверх от сада тропинку, – воздух был чист и прозрачен. Тропинка видна издалека; Шо-Пир все не появлялся. С тех пор как исчезла луна, ветра не было, – осень, казалось, выпросила себе у зимы еще немного покоя и из последних сил держалась в сиатангской долине. Но даже и в безветренную погоду дни были холодными. Ниссо зябла и, думая о Шо-Пире, досадовала, что до сих пор не связала ему чулки, – ведь там, на пути к перевалу, сейчас еще холоднее. Ведь он не прожил всю жизнь в Высоких Горах, не привык, наверное, плохо ему!

"Только кисточки сделать осталось, – думала Ниссо. – Домажу вот этот угол, возьмусь за чулки, завтра ему подарю, не то еще выпадет снег..."

Но и домазывать угла ей не захотелось. Бросив обратно в корыто зачерпнутую было пригоршню жидкой глины, Ниссо обтерла руки, спустилась с крыши во двор. Наскоро обмывшись в студеном ручье, направилась к террасе, чтобы выпросить у Гюльриз моточек синей шерсти.

Подойдя к террасе, Ниссо увидела Гюльриз, стоявшую неподвижно, спиною к ней. Запрокинув голову, старуха глядела из-под ладоней на зубчатые, облитые снегами и в этот час окрашенные густым потоком заката вершины горного склона.

– Что смотришь, нана?

Тут только Гюльриз заметила девушку, потерла ладонью напряженную шею, тяжело вздохнула:

– Если Бахтиор не придет завтра или сегодня, пропала наша богара.

– Какая богара, нана?

– Вот желтое пятнышко, видишь? – Гюльриз протянула жилистую руку к горам и повела худым пальцем по очертаниям горящих в закате склонов. – Там посеял Бахтиор богару. Видишь?

– Вижу теперь, – произнесла Ниссо. – Ничего не говорил он мне. Почему так высоко?

– Где найдешь ближе землю? Просила его сразу после собрания пойти принести хлеба, а он: "Некогда, мать! Успею. Сначала в Волость надо сходить!" Все о других думает, о себе думать не хочет. И Шо-Пиру сказал: "Ничего, долго еще не пропадет богара". А я знаю – пропадет. Завтра сама пойду туда; старая я теперь, как взобраться, не знаю. Молодой была – ничего не боялась.

– Не ходи, я пойду! – не задумываясь, сказала Ниссо.

Старуха оглядела девушку, будто оценивая ее силы. С сомнением покачала головой:

– Носилки длинные, длиннее тебя. Ты ходила с носилками?

– Никогда не ходила, – призналась Ниссо.

– Тогда как пойдешь? Качаться на скалах надо, на одном пальце стоять, другой ногой – дорогу искать. Ветер дует, тяжелые носилки за спиной, с ними прыгать нельзя... Много лет надо ходить с носилками, чтоб научиться лазить в таких местах. Упадешь – мертвой будешь! Бахтиор подкладки из козлиного рога к подошвам привязывает, когда ходит на богару. Он взял их с собой, других нет... Шо-Пир хотел пойти туда, я сказала ему: нельзя, не обижайся, русский не может так ходить, как мы ходим по скалам. Послушался, не пошел. И ты не ходи. Я тоже не пойду. Один Бахтиор мог бы, но нет его. Пускай богара пропадает.

– А что весной будем сеять?

– Не знаю. Шо-Пир сказал: не беспокойся, будем... Откуда мне знать, что Шо-Пир думает? По-моему, траву варить будем!

– Нана! – горячо воскликнула Ниссо. – Я много ела травы, я могу жить травой, ты тоже, наверное, можешь... Шо-Пир – большой человек, руки большие, ноги большие; хорошо есть ему надо, что будет с ним? Пропадет, если траву есть будет. И Бахтиор тоже – мужчина!

– Вот я и говорила Шо-Пиру! Смеется. Говорит: Бахтиор муку привезет.

– А как ты думаешь, нана, привезет он?

– Не знаю, Ниссо. Мужчины сначала выдумают, потом своим выдумкам верят, у мужчин всегда в уме надежд много... Я думаю: может быть, не привезет...

Они поговорили еще, делясь сомнениями. Старуха вспомнила прошлые тяжелые зимы и свою жизнь: как трудно ей приходилось, когда Бахтиор был еще маленьким, а муж ее, отправившись зимой на охоту, бесследно пропал в снегах. Ниссо слушала Гюльриз, и в душе ее поднималась острая жалость и к старухе, и к Бахтиору, и к самой себе. Вот Шо-Пир рассказывает о стране за горами, где люди совсем не так – очень хорошо живут. Нет, этого, пожалуй, не может быть! Пожалуй, правда, даже такой человек, как Шо-Пир, просто придумывает сказки! Хороший он, жалеет Ниссо, хочет развеселить ее!

Гюльриз рассказала, что прошлой весной Бахтиор не захотел взять зерно в долг у купца, ходил в Волость, принес оттуда мешок зерна, а потом вздумал лезть вот на эти высоты. Все смеялись над ним, говорили, что он сумасшедший, а он все-таки полез и расчистил там площадку, засеял, а теперь вот убрать надо было, а он не убрал – о других заботится, а где слова благодарности? Недружные люди в селении, как цыплята без курицы! Под крыло бы их всех да пригреть!

– А ты думать об этом не смей, – старуха показала на зубцы вершин. – У нас и носилок нет.

– А с чем Бахтиор пошел бы?

– Бахтиор? У Исофа брал он, мужа Саух-Богор.

– Знаю. Ходила к нему с Бахтиором, когда ослов собирали... Нана?

– Что, моя дочь?

– Дай мне немного синей шерсти... На кисточки к чулкам не хватает.

Получив моток, Ниссо отправилась в пожелтевший сад, к излюбленному камню, но не месте ей не сиделось. Спрятав работу, она выбралась из сада и побежала в селение.

Саух-Богор приняла Ниссо хорошо, как подругу, и обещала дать носилки, но только чтоб об этом не узнал Исоф:

– Не любит он тебя! Знаешь, после собрания он так меня избил, что три дня я лежала. – Саух-Богор показала Ниссо припухшие синяки кровоподтеки. Только ты никому не говори об этом, иначе поссорюсь с тобой!..

– Хорошо, не скажу, – ответила Ниссо и с внезапной, неведомой к кому обращенной злобой добавила: – Только я бы... не позволила бы я, Саух-Богор, бить себя!

– Ночью приходи, – сказала Саух-Богор, будто не услышав Ниссо. – Исоф в полночь как раз... – Саух-Богор запнулась. – У стены я носилки оставлю. Спать он будет ночью!

– Хорошо, я приду ночью, – согласилась Ниссо и подробно расспросила Саух-Богор, как нужно наваливать груз на носилки, чтоб он не нарушил равновесия и чтоб не сполз набок, когда, может быть, придется пробираться с ним в трудных местах.

Довольная и уверенная в себе, она вернулась домой. Шо-Пир был уже здесь, но очень устал и, едва Гюльриз накормила его кислым молоком и сушеными яблоками, завалился спать, – все еще в саду на кошме, потому что, несмотря на холодные ночи, не хотел расставаться со свежим воздухом.

Задолго до рассвета Ниссо выбралась из дому, потихоньку прокралась сквозь сад, спустилась в селение.

Жилье Саух-Богор находилось на полдороге к крепости. Все небо было в облаках, скрывших звезды и укутавших ущелье так плотно, что тьма была непроглядной. Ниссо знала: надо ждать снегопада, в горах снег уже, вероятно, выпал, и идти, пожалуй, опасно. Но об опасностях Ниссо не хотела задумываться и убедила себя, что путь к богаре найдет...

Подходя тесным переулком к дому Саух-Богор, она вдруг услышала скрип камней.

– Тише, кто-то идет. Стой, дурак! – явственно послышался в темноте голос Рыбьей Кости.

"Что она делает здесь?" Сердце Ниссо забилось учащенно.

– Кто тут? – сдавленным голосом произнес Карашир.

Рыбья Кость оказалась смелей – возникла в темноте прямо перед Ниссо. Ниссо различила и согнутую под тяжелым мешком фигуру Карашира.

– Ну, я! Идите своей дорогой, – загораясь злобой, ответила Ниссо.

– Это ты? Вот как! – отступила в темноту Рыбья Кость. – Что делаешь тут? Шляешься по ночам? Смотри, Карашир, вот кого они пригрели: люди спят, а распутница бродит... Как думаешь, к кому она крадется?

Ниссо чувствовала, что сейчас снова кинется на ненавистную женщину. Но Карашир сказал:

– Оставь ее, жена. Не время для ссоры.

На этот раз Рыбья Кость послушалась мужа. Бормоча что-то себе под нос, она исчезла во тьме вместе с тихо попрекающим ее Караширом.

Ниссо двинулась дальше, стараясь догадаться, что за мешок нес Карашир и куда? Ни до чего не додумавшись, потихоньку, прокралась во двор Исофа, нащупала оставленные Саух-Богор у стены носилки. С трудом взвалила их на плечи, обвязалась сыромятными ремешками и отправилась в путь. Никто не заметил ее, пока она пробиралась к подножью каменистого склона.

Добравшись до подножья склона, она медленно начала подъем, цепляясь за выступы камней, когда порыв ветра грозил сбить ее с ног. Ветер разогнал облака, Ниссо поняла, что снегопада пока не будет. Она очень хотела подняться как можно выше, прежде чем наступит рассвет. Только бы Шо-Пир и Гюльриз не увидели ее с носилками на этих склонах!

Когда красный рубец зари набух над гребнем противоположной горы, а небо сразу заголубело, Ниссо, исцарапанная, потная, задыхающаяся, была уже так высоко над селением, что простым глазом вряд ли кто-либо мог ее обнаружить. Волосы на ветру хлестали ее раскрасневшееся лицо, взгляд был быстрым и точным, сразу замечавшим именно тот выступ или ту зазубрину в скале, какая была нужна, а в тонких, плотно сжатых губах выражалась твердая, упрямая воля. Пальцы босых ног были такими чуткими, что, казалось, видели то, чего нельзя было увидеть глазами.

4

Перебраниваясь, Карашир и Рыбья Кость медленно подымались к крепости. Миновав полуразрушенные ворота, приблизились к мельнице и удивились, услышав тихий, протяжный скрип вращающегося жернова. Отведенная из нового канала вода, журча, бежала под мельницу и маленьким водопадом рассыпалась с другой ее стороны. Рыбья Кость, нащупав притолоку входа, пригнулась и первая вступила в длинное, узкое помещение мельницы, к ее удивлению полное людей. В дальнем углу мигал крошечный огонек масляного светильника, тускло освещавший сидящих вдоль стен мужчин. Рыбья Кость, не задумываясь, потянула за собой растерянного Карашира, сдернула с его спины мешок, кинула его на другие навороченные у входа мешки.

– Много народу вижу, благословение покровителю! – сказала она, усаживаясь на мешках и вглядываясь в обращенные к ней лица безмолвствующих ущельцев. – Карашир, тут и тебе место есть!

Карашир, несмело озираясь, сел.

– Как в доброе время собрались, – продолжала Рыбья Кость, обращаясь к молчащим мужчинам. – Тебя, Исоф, вижу... Али-Мамата вижу... Здоров будь, справедливый судья Науруз-бек! Да будет светла твоя борода, и ты здесь, почтенный Бобо-Калон? Другие мелют, и мы пришли... Позволишь ли нам?

– Круг, размалывающий зерно, умножает блага живущих! – спокойно и наставительно произнес Бобо-Калон. – Покорный Питателю подобен огню, не нарушающему законов!

Карашир понял, что, придя сюда, он как бы возвращается в круг почитающих Установленное и что Бобо-Калон напоминает ему об этом. Встретив взгляд Али-Мамата, племянника бежавшего в Яхбар мира Тэмора, Карашир заметил насмешку в его мутноватых глазах. И, чувствуя, что, ожидая его почтительного приветствия Бобо-Калону, все сидящие смотрят на него пренебрежительно, уязвленный Карашир молчал. Стоило ли два года идти против Установленного, ссориться со всеми, кто негодует на новую власть, чтоб сейчас, из-за мешка муки, снова признать себя презреннейшим из презренных, самым ничтожным из всех сиатангских факиров?

Карашир мрачно смотрел на огромный круг вращающегося жернова, на деревянную лопаточку, которой Исоф сдвигал в сторону накопившуюся перед каменным кругом муку, и не размыкал губ. Если б Карашир повернул лицо к смотревшим не него осуждающими глазами приверженцам Установленного, он, вероятно, не удержался бы и произнес то, что от него ждали... Но мысли Карашира закружились, как этот тяжелый жернов; Карашир представил себе приветливое лицо Шо-Пира, и улыбку его, и дружеское прикосновение Шо-Пира к его плечу; только разговаривая с Шо-Пиром, Карашир чувствовал себя достойным уважения человеком, только в общении с Шо-Пиром исчезало в нем привычное чувство униженности. И вот сейчас, когда впервые в жизни недоступный и важный Бобо-Калон сам обратился к нему и ждет от него, от ничтожного факира, ответа на свои слова, Караширу вдруг захотелось показать, что он не тень, у него есть своя воля, свой ум. Кровь бросилась в голову Караширу, он знал, что обида, какую он может нанести Бобо-Калону сейчас, – при всех этих всегда враждовавших с ним людях, – будет жить в Бобо-Калоне до конца его дней... Вскинув голову, Карашир взглянул прямо в лицо внуку хана, тусклый огонек светильника отразился в его полных ненависти глазах:

– Почтенный шана, как мельник, ждет подаяния от факиров... Сколько возьмешь за размол, благородный Бобо-Калон?

Если бы Карашир плетью ударил Бобо-Калона, старик, вероятно, не поднял бы ладони так стремительно, как сделал это, словно отбрасывая нанесенное ему оскорбление. Рыбья Кость, закрыв рукавом лицо, кинулась ничком наземь и потянулась рукой, стремясь почтительно коснуться ног старика:

– Прости его, почтенный шана, дэвы свернули ему язык, наверное, опиум еще кружит разум его... Закрой слух свой, не знает он, что говорит!

Сжатые кулаки Бобо-Калона, остановившиеся в глубоких орбитах налитые кровью глаза, трясущиеся от негодования губы испугали Карашира, но, поборов свой страх, он, сам вдруг разъярившись, схватил за плечи распластавшуюся перед Бобо-Калоном Рыбью Кость, поднял ее и, как куль муки, выволок наружу, в темную холодную ночь.

– Иди, проклятая, из-за тебя все! Ничего мне не надо – ни муки, ни зерна! Убирайся, не место нам здесь!..

И когда Рыбья Кость попыталась кинуться на него, он вдруг в бешенстве схватил ее за шею и тряс, тряс до тех пор, пока она не сомлела в его руках. Тут он сразу пришел в себя, поволок ее к водопаду, рассыпавшему брызги за мельницей, сунул ее голову в струю холодной воды и, когда она все-таки не пришла в себя, положил на мокрые камни. В темноте он не видел ее лица. Подумал, что, наверное, совсем задушил жену, уронил голову ей на плоскую грудь, обнял Рыбью Кость и заплакал...

В темноте у дверей мельницы послышались возбужденные голоса. Кто-то сказал: "Жалко, поделить лучше". Другой сердито крикнул: "Не жалко". Мимо Карашира прошел согнутый, с грузом на спине человек – это Али-Мамат пронес к брызжущей воде мешок с зерном Карашира, а за ним по пятам, подталкивая его палкой, следовал Бобо-Калон.

– Бросай! – приказал Бобо-Калон.

Из распоротого мешка зерно тяжелой струей посыпалось в воду. Али-Мамат, должно быть, хотел часть зерна утаить для себя, потому что послышался голос Бобо-Калона: "Все! Все! И это! Да развеет вода нечистое!" Вода в канале зашипела, все затихло.

Карашир, уткнувший лицо в грудь Рыбьей Кости, слышал это как бы сквозь сон. А когда Рыбья Кость с протяжным вздохом очнулась, в темноте вокруг мельницы уже не было никого. Мерно поскрипывал жернов, стучал по камням водопад, и Карашир, подумав, что не все еще в мире пропало, принялся гладить мокрые спутанные волосы жены.

5

Утром, проснувшись от холода, Шо-Пир скинул с головы ватное одеяло и увидел, что горы над самым селением покрылись снегом. Этот снег оставили стоявшие над ущельем ночью, а к утру поднявшиеся высоко, разорванные ветром облака. В свежей белизне склонов вырезались черными полосами грани отвесных скал. Селение, однако, еще не было тронуто снегом – желтые, облетевшие сады волновались под ветром. При каждом порыве его листья долго кружились в воздухе, неслись над рекой, над домами, над серой пустошью обступающих селение осыпей...

Прежде всего Шо-Пир подумал о Бахтиоре и Худододе: положение становится очень серьезным; если они все еще ждут каравана в Волости, надежды на муку придется оставить; если же они с грузом вышли и снега застали их в пути, значит, застрянут под перевалом, и нужно собирать народ им на помощь... Но кто может знать, где сейчас находятся Бахтиор с Худододом? В одном можно быть уверенным: застряв в снегах, Бахтиор ослов с мукой не бросит, а пошлет Худодода в селение за помощью. Но ждать, конечно, нельзя, надо пойти самому или послать кого-нибудь навстречу.

Шо-Пир отбросил в сторону одеяло. Дрожа от холода, быстро оделся; взошел на террасу, заглянул в комнату Гюльриз. Сидя на корточках перед очагом, она раздувала огонь.

Гюльриз обернулась, сказала встревоженно:

– Зима спустилась... Где Бахтиор?

– Придет, – скрывая свои сомнения, протянул Шо-Пир. – Наверное, близко уже! Что, Ниссо еще спит?

– Не показывалась... Значит, спит.

– Устала, должно быть, – сочувственно сказал Шо-Пир, – пускай спит. Кипяточку бы мне поскорей, Гюльриз. Дела сегодня много...

Когда вода в кувшине вскипела и Шо-Пир, накидав в пиалу сухих яблок, выпил кисленького настоя, он велел Гюльриз взглянуть, почему, в самом деле, так заспалась сегодня Ниссо. Гюльриз вернулась на террасу, сказала, что постель Ниссо смята, а ее самой нет.

– Ты и утром ее не видела?

– Не видела... Не понимаю... Куда ушла?

Шо-Пир несколько раз окликнул Ниссо – никто не отозвался. Уходя из дому, она всегда говорила старухе, куда идет. Шо-Пир подумал: не случилась ли какая беда? Как было не сообразить до сих пор, что, возможно, Мирзо-Хур или приверженцы Бобо-Калона захотят украсть девушку и за хорошее вознаграждение вернуть ее Азиз-хону? Чего не случается в этих местах!

Однако никаких следов борьбы в комнате Ниссо не было, ночью тишина не нарушалась ничем. Шо-Пир всегда спал чутко, – он бы проснулся, если б Ниссо хоть раз крикнула. И все-таки, обыскав весь сад, Шо-Пир не на шутку встревожился.

"Пойти в селение, искать ее надо!"

Шо-Пир торопливо идет в свою комнату, распахивает шкаф, хватает завернутое в тряпку охотничье ружье, поспешно ищет гильзы, пыжи, сыплет на стол из старой консервной банки порох. Этим ружьем, подарком командира отряда, он здесь почти не пользовался... Шо-Пир сам не понимает, зачем все это он делает, куда пойдет с ружьем; руки его дрожат...

И когда, появившись на пороге комнаты, Гюльриз неожиданно окликает его, Шо-Пир, не оборачивается, чувствуя, что он бледен.

– Шо-Пир! Из головы ушло! Я знаю, где она... Сумасшедшая, пошла на богару, на нашу богару – принести хлеба! У Саух-Богор, наверное, носилки взяла... Пойди к Саух-Богор, спроси...

Шо-Пир сдерживает неожиданный вздох и резко кладет ружье на стол.

– Неужели туда пошла? Зачем ты пустила ее?

– Разве я пускала ее? Я сказала: и думать не смей! Шо-Пир, ведь она может упасть... убьется!..

– Наверное, упадет, убьется, – говорит Шо-Пир, но в тоне его не тревога, а успокоенность.

Гюльриз удивлена: он смеется. Шо-Пиру неловко, что он смеется, но теперь не стыдно смотреть в глаза Гюльриз. Он знает, в лице его нет волнения.

– В самом деле, там не трудно сорваться. А правда, Гюльриз, она все-таки не трусиха?

– Сумасшедшая она! – хмурится Гюльриз. – О Бахтиоре мы беспокоимся, теперь за нее еще надо бояться, – посмотри, на горах снег!

– Вернется – крепко ей, нана, попадет от меня! – Шо-Пир кладет на место ружье, порох, гильзы, пыжи. – Пойду к Саух-Богор спрошу. А потом делами займусь, – надо позаботиться, чтоб Бахтиор с Худододом не застряли где-нибудь под перевалом.

– Вот хорошо, Шо-Пир! Ой, как я боюсь за него!

И Шо-Пир уходит из дому. И почему-то вспоминает тот день, когда, не обращая внимания на арыки и колдобины, мчал свой наполненный красноармейцами грузовик из города в то селение, где басмачи, может быть, еще не успели причинить зла... Да, да, вот так же думал он о жене, такое чувство испытывал тогда, выжимая газ до предела.

"Неладно все это!" – наконец заключает Шо-Пир, заметив, что селение уже недалеко. Смотрит на горы, внимательно вглядывается, ища в высоте крошечное желтое пятнышко, но там, где оно виднелось всегда теперь, как и по всему склону, – блистающий снег.

"Как бы в самом деле не сорвалась... хоть и умеют они лазать, как козы... Ох, и озорная же девчонка!"

И, отведя взгляд от горного склона, заставляет себя думать о Бахтиоре.

6

Оставшись одна, Гюльриз занялась тканьем, но непрестанно отвлекалась, поглядывая то на склон, по которому должна была спуститься с тяжелой ношей Ниссо, то в другую сторону – на тропинку, бегущую с перевала, откуда мог явиться Бахтиор. Придет или нет? С грузом или без груза будут его ослы? Вчера Гюльриз поделилась с Зуайдой последней меркой гороха и отдала Саух-Богор чашку просяной муки, из которой хотела испечь лепешки Бахтиору, если он вернется ни с чем... Саух-Богор сказала, что муж ее утром уйдет на охоту, может быть, пробудет в горах несколько дней, может быть, не убьет ни одного козла, потому что пороха осталось у него всего на три выстрела, а после собрания купец никому и ничего в долг не дает. Шо-Пир сказал: "Отдай", – и она отдала муку, хотя, по ее мнению, Исоф мог бы прокормиться в горах и запасом тутовых ягод... Да он, наверное, и не пошел сегодня, увидев, что выпал снег, обидно – зря отдала муку!

Сколько дней уже провела Гюльриз в ожидании, сердце ее изныло. А сегодня ноет оно особенно: перевал закрылся, снег белеет всюду, – страшен ей этот снег! Старуха думает и о Ниссо и о Бахтиоре. Думает то, о чем только однажды сказала Шо-Пиру. Не напрасно ль сказала, не лучше ли было б таить эти думы? Нет, Шо-Пиру можно сказать, у него большая душа, он понял...

Гюльриз вяжет новую рубашку Ниссо, зимнюю шерстяную рубашку. Вяжет заботливо, как невесте, и задумавшись, уже не глядит ни на склон горы, ни на тропинку, ведущую с перевала... И вдруг вздрагивает, услышав вдали трубный крик осла...

Отбросив работу, Гюльриз глядит из-под ладоней на зигзаги тропинки, и слабое ее сердце бьется сильно, как в молодости: по тропинке, гоня перед собой тяжело навьюченных ослов, спускается ее сын. Он хромает. Почему хромает? Но это ничего! Он идет, он жив! А позади идет Худодод. Но кто же тот, третий, перед Худододом едет на осле? Одет не по-здешнему... Это чужой... Но Гюльриз сейчас не до любопытства. Она улыбается, всматриваясь в Бахтиора. Длинная палка мелькает в его руке. Он опирается на нее. Распахнутый халат развевается на ветру, значит сыну жарко, ведь так и должно быть: когда человек идет быстро, ему всегда жарко... Ветер доносит песню сын поет свою любимую песню, – значит, все хорошо!

Старуха не трогается с места, не машет рукой, – нет у них, ущельцев, привычки показывать свои чувства. Следует даже придать суровость лицу... Но как бьется сердце!

Вот он уже близко, ослы топочут копытцами по камням, он их подгоняет: "Эш! Эш!" – из-под его тюбетейки торчит белый цветок. Откуда зимою он взял белый цветок? Но он сильно хромает, что могло случиться? Как долго ходил ее Бахтиор, как устал, наверно!

– Здравствуй, мать! – весело говорит Бахтиор, кивнув головой и останавливая сгрудившихся ослов на дворе. – Все хорошо?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю