Текст книги "Пограничное состояние (сборник)"

Автор книги: Павел Мартынов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)

Канат и «Чемен»

О, Туркмения! О, дивная, сказочная страна не менее сказочных персонажей! О, родина песка и саксаулов, газовая сокровищница Али-Бабы и когда-то зимнее стойбище бомжей всея Советского Союза! О, Фирюза моей души! Помолиться б над прахом десятков тысяч моих земляков, чьи кости покоятся под Турксибом и Каракумским каналом, да ныне уж нет ровно никакой возможности и паче того никакого желания.

Великий туркменский поэт Махтумкули написал когда-то очень давно:

«О, мой народ, ты глуп, ленив и жаден…»

Но я, как толерантный и тактичный человек, ни слова о народе писать не буду. Своя у них жизнь, своя орбита, не моему Богу их судить и уж тем более не мне.

А расскажу-ка я вам лучше о чудном напитке животворящем под маркой «Чемен», который в годы славной боевой моей молодости на туркменской земле с переменным успехом заменял рубежному воинству в зеленых фуражках исконный русский напиток с фряжскими корнями.

Видел ли ты, мой в Запад устремленный соотечественник, пробовал ли ты когда-нибудь обычное среднерусское «плодово-выгодное» вино? Портвейн «Кавказ» или «Агдам», в годы оные разливавшийся в «огнетушители» а-ля бутылка из-под советского шампанского? Если да, тогда ты знаешь, о чем пойдет речь. Если нет – спроси у своих старших товарищей. Они знают и помнят, они смогут передать тебе изустно все вкусовые ощущения, послевкусия и нюансы этого изысканного, божественного пойла пэтэушного и студенческого братства.

Но в Туркмении «Чемен» всегда был больше чем «Чемен». Дешевый и доступный, не то что там какой-нибудь гашиш, он не вдохновлял, он не открывал двери подсознания и психоделических фантазий. Нет. Зато он прекрасно снимал стресс и изумительно сокращал расстояния, дистанции и дороги.

От Тахта-Базара до Кушки больше сотни километров. Умножим на +45 в тени (а на солнце можно яйца варить вкрутую… и куриные тоже…), разделим на военную скорость уазика, отнимем отсутствие кондиционера в этом супер-комфортабельном, по меркам отечественного автопрома, ландо да добавим мал-мала тряски, шума, пыли, гари и песка. В общем, часа два, а если повезет, и три сплошного «удовольствия». И неизменный «сериал» за окном – опять пустыня, одна тысяча первый бархан.

Канат Алимджанович Атабеков не мог ездить по этой дороге один. То есть просто вот так, с водителем и без группы сослуживцев. Не потому, что не мог ездить один. А потому…

Однако все по порядку. В очередной выезд с Канатом поехал Женя. Ничто не предвещало очередного захода – Канат сел в машину пустой, с одной только тощей папкой в руках. Женя вздохнул: «Слава богу! Может быть, хоть в этот раз… Хотя бы раз… Разочек».

На выезде у последнего тахта-базарского дукана, сиречь магазина, Канат резко обернулся к Жене и, виновато улыбаясь, спросил:

– Женя, давайте остановимся?

– Зачем, Канат Алимджанович? Может, не будем? А то поздно уже, а нам пилить и пилить.

– Я… сигарет забыл купить.

«Господи! За что?!!» – обреченно подумал Женя.

В магазине Канат, суетливо шаря по карманам, попросил у продавца блок «Родопи», расплатился и было уже рванул к выходу. Потом, вроде как что-то вспомнив, сбавил ход, скользнул взглядом по полкам и замер, уставившись на полки с «Чеменом».

– Женя, это что это?

– Где, Канат Алимджанович?

– Да вон, вон, смотри! Что это? Масло, что ли?

– Да где?

– Да вон, – начинал волноваться Канат, – вон, на полке слева! Это масло, что ли?! Ну, видишь?

– Да (ой, мамочки!) вижу… Э-то, Канат Алимджанович, «Че-мен»!

– «Чемен»?!! Да ты что?! Не может быть…

– Почему же не может? – мрачнея лицом, рубанул Женя. – Очень даже может. Он это…

– Вал-ла, облисполком рахман-рахим! Возьмем?

– А надо?

– Что ты? Обязательно. Да мы немножко, так. Сколько берем? Одну? Две?

– Давайте… одну лучше…

– Да ну… Что одну-то брать? – огорчился Канат. – Давай две?

– Ну, давайте две.

– Так, дорогой, дай-ка нам «Чемену». Сколько? Пять!!!

Километров через двадцать водитель без всяких команд остановил машину и заглушил двигатель. Вылезая, обронил:

– Пиалушки там, в «собачнике».

А потом угрюмо поднял капот и прилег в тени растущего у придорожного колодца карагача.

Доехали до Кушки быстро. Практически незаметно. И Каната донесли до «каюты» легко. Вдвоем-то оно не так трудно.

«Чемен», однако…

ЗОНА ОТВЕТСТВЕННОСТИ ПОГРАНВОЙСК

Я – живой

Строй только что прибывших в отряд молодых лейтенантов, привычно переминаясь с ноги на ногу, ждал командира.

– Здравствуйте, товарищи офицеры!

– Зд-ра… ж-ла, т-р-щ под-п-л-к-ник!!!

– Буду краток, но начну с главного: кто подаст рапорт в Афганистан, ити мать, десять суток ареста моими правами гарантирую!

Строй загудел. В воздухе повис вопрос: «А почему, собственно?..»

– Читаю ваши мысли, товарищи офицеры. И отвечаю на ваш немой вопрос – а потому, в корягу вашу маму, что мне тут границу охранять не с кем! Еще вопросы? Нет вопросов? Все, служите, сынки! А слава, етитская сила, вас и здесь найдет. Да, и напоследок о главном – берегите людей! Чтоб каждой маме вернулось обратно по ее чаду! Живыми, товарищи офицеры, ити мать, живыми!

А почти через два года (когда уже совсем не ждешь и планов громадье) – звонок кадровика. И голосом таким елейно-медовым, ласково так, по-отечески:

– Товарищ лейтенант, не желаете ли в командировочку в Афган?

Если честно – не сильно, нас и здесь неплохо кормят. Но скажи попробуй, что не желаешь. Нет, конечно, сказать-то можно. Почему нет? Только после этого сразу можно забыть о:

а) нормальной должности;

б) шансах на академию;

в) нормальном прохождении очередных воинских званий.

И будешь ты долго (очень долго, до самого «дембеля»!) Никем, и звать тебя будут Никак.

– Так точно, всегда готов по приказу моей Родины, Союза Советских Социалистических Республик. Когда за предписанием?

И вот славный город Термез (любой конец города на такси – рубль, аэропорт – три; четыре главных ресторана и несколько мелких баров; население – смешанное: «звери», «озверевшие русаки» и военные всех родов войск). Отряд, оперативная группа – мозг и центральная нервная система наших спецобъектов. Самая центральная и очень нервная.

Женя Потехин, начальник опергруппы, озадаченно вертит перед глазами предписание.

– Ну и что мне с тобой делать, лейтенант? Кто и на кой хрен тебя сюда прислал?

– Там все написано, товарищ подполковник!

Женя (начиная нервничать):

– Да написано-то, конечно, да только у меня вроде никто по сроку не заменяется.

Встревает дежурный офицер опергруппы:

– Товарищ подполковник, в четвертой, в Бариабафе, вроде зам со второй заставы должен меняться?

– Товарищ подполковник, а мне говорили в Мормоль…

– Отставить! Кто разрешал говорить? – взрывается Потехин. – М-о-р-моль?! Вам сказали? Вы что заканчивали? Где служили? Голицы-но?! Балетно-паркетное? Понятно! Служили в Хороге? Да вы жизни не видели! Да меня не волнуют даже пятна на Солнце и кольца Сатурна! И кто, и где, и что там вам говорил, меня интересует не больше, чем национальное примирение там, куда вы, лейтенант, в конце концов поедете, полетите, поползете. Бариабаф, лейтенант, Бариабаф! А кстати, служебный паспорт ваш где?

– А мне никто…

– Вот! Вот видите, красавец, про Мормоль вам сказали, а про самое главное – нет! Оформляйте паспорт в кадрах, а пока он придет – будете дежурить по опергруппе… И не дай вам бог!

(Жаль, но мне уже никогда не узнать, чего бог мне не должен был дать. А может, и к лучшему?)

Дежурство по опергруппе – рутинное дело: поддержание связи, контроль обстановки. Обстановка – это противник (все, что становится известным, разумеется), это борты (люди, грузы), это рейды, колонны в движении и прочая суета. И мега-гектолитры зеленого чая… К концу дежурства уши опухают от трубки ЗАСа[14]14
  ЗАС – закрытая телефонная связь. – Примеч. авт.


[Закрыть].

– Один, два, три, четыре, «Риборза», «Риборза», к вам «чаечки», пара, с ними группа, 10 карандашей, встречайте, плюс пятнадцать, как понял?

– …десять… понял тебя… наша «пружина»… минус 20 были на мосту… прием.

– Один, два, три, ля, семьсот, восемьсот… «Риборза», «Риборза», я – «Окантус», тебя не понял, повтори, прием.

– …девять, десять…

И так весь день, а если «повезет» – то и ночь.

Вечером – «экскурсии» по городу, как правило, вместе с нашей авиацией («люфтваффе», «чаечки»). То есть с наиболее славными и «продвинутыми» представителями этой трудной и почетной профессии. Но об этой когорте – отдельная песня. После «экскурсий» в голове только один вопрос – как же наши вертолеты летают по утрам и не падают?

Но однажды утром завертелось! Духи расстреляли наших саперов на Мормоле. Положили пять мальчишек, суки. Били в упор, метров с пяти. И ушли безнаказанно. Только командир саперов, прапор, чудом спасся, шельма.

В опергруппе – как в улье.

– Лейтенант, ты не крутись под ногами. Ты вот чего. Ты давай дуй в армейский госпиталь. Там прапор, командир саперов, вроде бы в себе, в сознании. Ты сходи, возьми с него письменное объяснение. Давай дуй, тут без тебя народу – не продохнуть. А через час прилетит начальник округа со свитой – будет полный абзац! Так что давай, родной, тебе час времени на все про все.

Прапор мог сидеть и говорить. Но писать он не мог. У него была дырка в правой руке, еще две в ноге и глубокая борозда от осколка гранаты на башке. Израненный и недоскальпированный, еще в болевом шоке, он сидел и блаженно улыбался.

– Я – живой!

– Нормально, брат. Тебя как звать?

– Саня…

– Значит, так, Саня. Давай напишем на бумажке, как все произошло. Надо. Приказ начальника опергруппы.

Улыбка сползла с его лица. Соседи по палате угрожающе сдвинулись в тесный круг.

– Лейтенант, ты охренел? Его к Герою надо представлять, а ты с бумажками! А вот этим костылем в ухо?

– Братцы, спокойно. Давайте будем думать. Я по приказу в рамках дознания должен отобрать объяснение. Если этого не сделаю я, завтра здесь будет следователь военной прокуратуры. Кому от этого лучше? Пусть он расскажет, я запишу, и делов-то, а?

Саня стал рассказывать. А я написал свой первый рассказ о войне. Можно сказать, под псевдонимом.

«Шли на подъем, на пятнашку, рано утром. Оставался предпоследний язык серпантина, самый длинный. Техника у нас, сам знаешь, полное дерьмо.

Старший сказал:

– Саня, давай со своими вверх до конца этого отрезка. Как проверишь – сверху дай отмашку. Мы тогда с разгона втянем остальную колонну. По-другому никак. Пятерка совсем не тянет. Встанем где-нибудь посередине – амба. Раздолбают как котят. Ну, с богом!

И мы с парнями пошли. Привычно пошли. Работаем. Мы эту дорогу уже как свои пять пальцев выучили. Через день здесь ползаем.

Идем. Носы в землю. Сегодня без собачки. Обдристалась бедная, вот и не стали брать. Я – третий. Вот и поворот почти…

Вспышка. Взрывы. Выстрелы. Ору: „Огонь!“ Ничего не вижу – дым. Руки по инерции делают все, что им положено, – с подствольника – бац, переводчик огня вниз – очередь. Толчок, еще один. Боли не чувствую. Своих не вижу. Парни, ну что же вы? Огонь, огонь!!! Прилетела птичка, клюнула в яичко… Бум-бум, в голове разорвались тысячи искорок. Проваливаясь в черноту, успеваю увидеть два распластанных тела своих бойцов. Амба…

Открываю глаза. Сколько прошло времени? Вечность. Это потом мне скажут, что весь бой длился несколько секунд.

Где автомат? Вот он, родной! Тяну руку. Черт, чьи-то ноги. Наши? Поднимаю голову. Чучело бородатое, в меня целит, падел! И-эх! Спасибо, папа, что отвел меня в третьем классе в секцию акробатики. Видел бы меня тренер – сальто назад из положения лежа! Ой, куда это я лечу… Дальше – не помню. Очнулся на руках у наших».

Очевидцы потом говорили, что после сальто Сашка пролетел метров восемь с обрыва. А духи просто не успели с ним закончить. Повезло.

В совместно «отшлифованной» бумаге все было сухо и скучно. Военная прокуратура будет удовлетворена. Сашке налили водки, и он пил ее как воду. И было такое чувство, что окажись она сухой – он бы ее грыз. Грыз и плакал:

– Ребята, простите, простите, ребята… Я – живой…

Судьба

Вот ты говоришь, мой собрат, что Бога нет? Готов согласиться. Я и сам так долгое время думал. Да по-другому и быть не могло – школа-то у нас с тобой одна! Материя – первична, а «битие», так сказать, определяет сознание. Генсек – и царь, и бог на земле советской, а Политбюро – совет апостолов. И колебаться – только с линией партии! Шаг влево, шаг вправо – попытка к бегству. Прыжок – попытка улететь. Расстрел на месте.

Это сейчас я крещеный и в церковь хожу. И все равно сильно подозреваю, что Бога нет.

Но все-таки есть, мой сородич, Нечто, лежащее за пределами материальной теории мира.

Это Нечто заставляет человека пригибать голову за секунду до выстрела. Это Нечто не дает ему сесть в вертолет, который сгорает, едва оторвавшись от взлетки.

Ты скажешь, что это интуиция? Нет, дорогой мой русскоговорящий друг. Это больше чем интуиция.

Я знавал людей с очень обостренным чувством «жопы», которые, пройдя огонь и воду, умудрялись тонуть на полуметровой глубине и абсолютно трезвые.

Я видел, как у машины отваливалось колесо на серпантине и она только чудом удерживалась за сантиметр от обрыва.

Ты слышал про одного нашего доктора, который дважды «падал с неба» (один раз в вертолете, второй – в самолете) и оставался живым? И когда уже после второго падения ему нужно было лететь в мангруппу, он, несмотря на все насмешки и подколки старших товарищей (неглупых и чутких), остался (ноги отнялись перед посадкой на борт!) и пошел с колонной. А вертолет, на котором он должен был лететь, разбился и сгорел дотла. И никто не выжил.

Ты можешь назвать это чудом. Я называю это Судьбой…

* * *

Мишка, дежурный офицер, двигался обходом по базе своей родной мотоманевренной группы (ММГ). Двигался – это громко сказано. Скорее переползал от тени к тени. Мишке оставался месяц до замены. Начальство не гоняло его на операции, и он теперь до отлета в Союз был «вечным» дежурным.

Мишка, шестидесятикилограммовый старший лейтенант, как старый кот, обходя сто раз меченную территорию, точно знал, что будет за каждым поворотом. Он знал все бойцовские «нычки» и «схроны». Его невозможно было удивить. Он устало и привычно мечтал о ведре «фанты», каждый раз с тоской провожая взглядом уходящие курсом на Союз вертушки и большебрюхие Илы.

«Сейчас двадцать три шага до сортира, разгон ненакурившихся цириков, заодно пару-тройку снарядим на отсос „мумия“ в очке, и – в дежурку, баиньки…»

– Не понял?! – остановился он.

За сортиром на старом урюке без признаков жизни висел боец со связанными за спиной руками. Как на дыбе. Молча так висел, покачивался на вечернем ветерке. У Мишки неприятно засосало под ложечкой.

«Волки позорные, ну надо же, удружили, не хватало еще „холодного“ на дежурстве перед заменой! А может, живой, гад?»

– Эй, алло, ты живой?

Тело открыло глаза.

«Фу, маманя, пронесло».

– Давно висишь, гамадрил?

В ответ тишина.

– Глазки строим? Нормально, Ну и как тебя, родной, угораздило?

Кряхтенье, сопенье, шипенье, и наконец тихо, но твердо:

– Наказан… это, товарищ старший лейтенант.

– Так-так, наказан, говоришь? Нормально, уже смешно. Ну и кем это, интересно?

– Судьбой…

Бойца сняли с дерева, как созревшую грушу, определили в санчасть. Мишка нормально заменился.

А через месяц боец этот за завтраком очень сильно поторопился. Настолько сильно, что опрокинул в себя целую кружку с кофейным напитком «Арктика». И через сорок минут скончался от отека легких.

Потом была грозная телеграмма из округа («В войсках округа продолжает иметь место!..»), запрещающая выдавать бойцам кофейный напиток «Арктика».

И дикий вопль начмана: «А если бы он, елки-метелки, мясом подавился?!!»

Только я вот с тех пор так понимаю – на Бога, есть он или нет его, надейся, а от Судьбы не уйдешь.

Жара

Жара… А ты знаешь, что такое жара? Жара, духота, зной, пекло?.. Нет? Аты спроси пустыню.

Жара – это когда ты в течение всей ночи пытаешься спать в лужах собственного пота, но на самом деле ты спишь только последние полчаса до восхода солнца: это то самое время, когда чуть-чуть остывает земля.

Жара – это когда днем ты реально осязаешь, как капля за каплей из тебя неподвижного выплавляется последнее сало.

Жара – это когда ты можешь убить фельдшера, который, честно выполняя свой служебный долг, пытается кинуть в водовозку пантацид[15]15
  «Пантацид» – название обеззараживающего препарата. – Примеч. авт.


[Закрыть], а уже через сутки этой водой будет страшно даже умываться, не то чтобы пить.

Жара – это… жара. Представь, что ты живешь, жрешь, спишь, работаешь изо дня в день – в общем, честно служишь любимой Родине, защищая ее интересы во всем мире. И все это происходит в духовке или в хорошо натопленной парной. Это, брат, и есть жара…

И служат здесь, брат, русские чудо-богатыри (метр с кепкой, вес пера, но вы-нос-ли-вы-еее…), не только стойко и мужественно перенося тяготы и лишения, но и привнося в здешние места незабываемый национальный колорит и «легкий, непринужденный» юмор.

* * *

Июль достиг середины. Стрелки часов приближались к полуночи. Мы с Мишкой сидели на краю арыка и, сняв «берцы», топили свои ноги в мутной воде. Мы пытались привести себя в чувство после третьего за один вечер кабака. Но то ли вода была теплой, то ли воздух такой тугой и горячий – из «пике» выйти никак не удавалось.

Прилетев в Термез за колонной, я нашел Мишку в госпитале. Мишка проходил реабилитацию после тифа. Я честно отговаривал его от радикальных способов проверки результатов лечения. Но то ли я был не слишком убедителен, то ли недостаточно настойчив… То ли мои собственные, основательно запыленные легкие и другие внутренние органы требовали немедленного орошения. В общем, дважды меня упрашивать не пришлось.

Молодые ноги быстро донесли нас до нужного места. Первый кабак пошел чинно-блинно. Прямо на ура пошел. И мы вели себя как два достопочтенных джентльмена. Глядя в наши строгие, спокойные и мужественные лица, каждый мог смело сказать: «Смотрите – вот люди, которые всегда уступят в трамвае место даме, вытрут сопли пионеру и заступятся за слабого». И это было бы чистой правдой текущего момента.

Был ранний вечер «тяпницы». Пардон, пятницы, но в кабаке – практически пусто, что достаточно непривычно по меркам «военного времени». И очень странно для «прифронтового» города. Особенно учитывая, что в помещениях работал приличный кондиционер.

Было уютно, но как-то одиноко. Не по себе как-то. Душа уже хотела развернуться, а ей, родимой, явно не хватало аудитории. Это угнетало, задевало, унижало, в конце концов.

– Здорово, войска, чего носы повесили? – заорал вдруг с порога Шура Клячко.

– Слава Украине! – степенно ответствовали мы. И в душе у нас что-то шевельнулось. Шуру, командира взвода нашей ДШМГ, знал и любил весь Термез. Я уже молчу за местную женскую половину.

Вечер начинал становиться интересным.

– Героям слава! Хлопцы! Браты, в «Сурхане» наши Витьке звезды обмывают. Погнали?

И мы уже таки погнали.

В «Сурхане» было весело. Основательно было. Подобралась там такая замечательная военно-гражданская компания. Народ дошел до нужной кондиции, громко пел и бодро плясал, сжигая полученные за столом лишние калории и обливаясь потом. Еще никто не вырывал микрофон у вокалистки замечательного ВИА, типа «Ялла-2», никто не вылезал на сцену и не пытался устроить стриптиз на столах. Все пока еще было так же чинно, по-прежнему блинно и просто замечательно.

Но кое-кто сделал первый неверный ход. Мишка опрометчиво сыграл на понижение.

Шампанское после водки погубило многих и даже более здоровых людей. Что уж тогда говорить о реабилитируемых?

Да и с кондиционером в «Сурхане» были проблемы. Он явно филонил, гад. Шланг гофрированный.

Мишка как-то заметно сник и крайне заскучал. Видимо, его перфорированный желудок отчаянно возражал против ударной дозы «анаболиков». А добавившаяся к жаре духота банкетного зала только усугубляла довлеющие над ним негативные процессы.

Фонтан возле парадного входа в «Сурхан» вернул Мишаню в реальный мир. Вот они, глазоньки-то наши!

– Фу-у… Кто здесь? А? Чур меня! Бр-р-р… О, братуха! А где это мы?

– Нормально. Мы – здесь… Это – Шура. Это – я. Мы среди своих. С нами – армия, позади – Москва. Все хорошо. Ты как?

– Уже лучше. Почти совсем хорошо. Жарко только.

– Миш, может, тебе хватит, а? Может, на базу?..

– Не-не-не… Я в норме, мужики. Жарковато мал-мало. Пойдем к первой точке? Там, по-моему, попрохладнее было, а?

И мы вернулись к истокам. И нас там уже не узнали. Ибо мы уходили джентльменами. А вернулись – «зелеными беретами», псами войны. Недобро сверкая глазами, скрипя зубами и почти стуча себя пяткой в грудь.

Метаморфозы… Ой, душа-тельняшка зеленая!

– Где бармен? Где эта басмачинная рожа? Как ни при чем? Это ж дух, у него в подсобке зеленое знамя! Да они все тут духи! Нет? Отвечаешь? Выпить? Легко! Наливай! Давай за погранвойска. Уважаю… И я тебя тоже люблю, брат…

– Какой счет? Оборзел? Ты видишь – мы отдыхаем! В глаза смотреть! В глаз-за мне-е-е!.. Тьфу, на фиг, чурбан! (Э, брат, ты извини, ребята перебрали немного! Лады? Ну, прости, не обращай внимания! Сколько с нас?)

– Ты, ну чего он дое….ся? Денег? Де-е-н-еег?!!! Будет ему денег! На, жри, басмота…

И с этими словами Шура, скомкав рукой сотенную, утолкал ее на дно фужера. А затем с каменным лицом вставил сверху в фужер «эфку» (Ф-1, граната осколочная, оборонительная, радиус поражения – до 200 метров) и вытащил чеку.

– Держи, брат. Сдачи не надо, – добавил он и толкнул фужер вдоль стойки, – Отходим, братишки! Три зеленых свистка в сторону леса.

«…Мы уходим с Востока, уходим, уходим, уходим…»

Выходя, я оглянулся. Бармен медленно оседал за стойкой, хватаясь то за телефон, то за сердце. Ему явно было нехорошо. От жары, наверное.

Рассказывали, что доставать «ассигнации» из злополучного стакана приезжал лично начальник отряда с группой саперов. Сильно кричал. Наверное, что-то типа: «Ай-я-яй, Сидоров!» А потом еще полночи всем отрядом искали злоумышленников. Но те как будто растаяли в южной июльской ночи. Час волка… Фата-моргана, мираж.

И вот теперь мы сидим и «умираем». Тоже от жары, видимо…

– Брат, проводи меня.

– Куда?

– Да есть тут у меня одна «мамка». Я покажу Ты позвонишь и сразу уходи, ладно?

– Без проблем. Как скажешь.

Я «поставил» Мишаню возле обшарпанной двери на первом этаже темного подъезда старой хрущевки. «Тело» еще стояло, но говорить уже не могло. Я последний раз проверил устойчивость, позвонил и отошел в тень. Дверь не сразу, но открылась.

– А, явился не запылился! Ну и к-а-к-о-г-о хрена? Ты бы еще в два часа ночи приперся! – раздался громоподобный и какой-то совсем не женский рык. И даже во мраке ночного подъезда я увидел, как шкафоподобное чудовище сгребло Мишаню под мышку и втащило в квартиру.

* * *

Я потом долго не мог успокоиться. Все спрашивал Мишку – мол, что это было? А он только пожимал плечами и удивленно спрашивал: «Ты про что это, брат? Какая мамка? Может, ты меня с кем-то спутал?»

Черт его знает. Может, и спутал. И чего только не померещится от жары.