Текст книги "Пограничное состояние (сборник)"
Автор книги: Павел Мартынов
Жанры:
Современная проза
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)
Реинкарнация
– Салам алейкум, кумондон саиб! Хуб асти, читур асти, джон тон джур аст?[16]16
Здравствуй, командир! Как дела, как здоровье? (дари).
[Закрыть]
– Салам, Нури. Меша, ташакор. Ту хам хуб асти, буту? Сехат у кави? Хона? Че дар кор? Чизи буда?[17]17
Здравствуй, Нури. Нормально, спасибо. Как сам, скажи? Здоровье, самочувствие? Дома? В чем дело? Что-то случилось? (дари).
[Закрыть]
– Бале, саиб. Як мардак-е риш сафед аз кишлок-е мо мариз шуд, мемурад. Ман бисьер афсус микунам. Шойад, дуктар-е ту митавон чизи кунад?[18]18
Случилось, да. Один старейшина (букв. – «белобородый») из моего кишлака заболел, умирает. Мне очень его жалко. Твой доктор может что-нибудь сделать? (дари).
[Закрыть]
– Намидонам… амо… хош, мебиним, чиро ни? Гуш ку, Нури, куджо аму риш сафед? Инджо? Хош, дар хол-е хозир, саиб, як дакика[19]19
Не знаю… но давай посмотрим, почему нет. Слышь, Нури, а где твой старик? Здесь? Хорошо, сейчас, уважаемый, одну минуту… (дари).
[Закрыть]…
– Доктор, а ну давай-ка, подгребай сюда. Вася, тут вот тебе работка подвалила. Вон, видишь того «бабая»? Это нашего старосты «бабай». Нури говорит, что дедок помирает. Ты глянь там что чего, давай, прямо у себя там его определи и осмотри. Если что можно сделать – постарайся. Надо помочь… Давай-давай, Ибн Сина ты наш, в темпе вальса.
Нури, староста ближайшего к мангруппе кишлака, частенько приходил к начману – поделиться новостями да заодно угоститься чем-нибудь из наших припасов. На прощание Николай Иванович всегда давал ему несколько банок мясных консервов, хлеб и разные лекарства, в основном жаропонижающее, обеззараживающее – йод, зеленку, что-нибудь от расстройства желудка и различный перевязочный материал. Нури не злоупотреблял гостеприимством, но посещал это гнездо неверных по меньшей мере один раз в неделю. Ибо…
Ибо местные афганцы жили весьма и весьма бедно. Пожалуй, бедно – это мягко сказано. На мой взгляд, это была последняя грань нищеты. Нури сам по местным меркам считался очень богатым человеком. Он ходил в чистом пирохане и шальварах[20]20
Пирохан – длинная афганская рубаха, шальвары – простые штаны (дари).
[Закрыть], простой чалме и красиво вышитой жилетке. Но я ни разу не видел его в обуви. Он почти круглый год ходил босиком. Что уж говорить о простых смертных дехканах.
А чувство голода у них у всех было непреходящим. В рейдах мы всегда опрашивали редко встречающихся нам путников или чабанов. Как правило, от этого толку было мало. Но все же кое-что в этом пустынном радио могло оказаться полезным. И мы упорно «напрягали» своих бойцов-переводчиков языковой практикой. Я до сих пор помню, как все опрашиваемые, с удовольствием рассказывая нам кучу разных «секретов», поминутно тыкали себя пальцами в живот или показывали нам своих маленьких, чумазых и беспредельно худющих детишек: «Жрать охота, командир!!!»
И мы давали им хлебушка, тушенки, каши, таблетки. А они потом, укутанные белой пылью, долго махали нам вслед, что-то крича и провожая наши колонны напряженным тоскливым взглядом.
Пока начман со старостой местного кишлака пили чай, Васька с фельдшером осмотрели старика.
– Николай Иванович, на минуточку!
Коля колобочком выкатился из-за стола:
– Ну чего там, Василек? Как «бабай»?
– Плохо, Николай Иванович. Помирает «бабайка». И что характерно – видимых причин нет. Не пойму. Такое ощущение, что просто от старости угасает. Прямо на глазах. Ему по всем физическим показателям лет двести. Думаю, часа два, максимум три еще протянет. Но без гарантий. Может, ему промедольчика[21]21
Промедол – обезболивающее (антишоковое) средство, наркотик; шприц-тюбик с промедолом входит в комплект АИ (аптечка индивидуальная), которая выдается на боевые операции, списание по расходу производилось «комиссионно», с участием офицеров особого отдела.
[Закрыть] вколоть? Успокоится, заснет, а там, глядишь, во сне и отойдет тихонько?
– А что, сильно мучается?
– Да нет, в общем-то. Но жалко как-то, черт.
– Ну ладно. Сейчас с особистом переговорю, подожди тут. – Начман с кислым лицом взял трубку «ТАшки»[22]22
«ТАшка» – аппарат полевой телефонной связи, ТА-57.
[Закрыть]: – Алло, Слава, такое дело, переговорить надо.
После небольших формальностей вопрос был решен, и начман выдал санкцию доктору на использование промедола. Нури он сказал:
– Нури саиб, гуш ку. Мутаасефона, нафар-е ту хатман аз мо рафта меша… Агар ту михохи, мо ба аму нафар чизи микуним, чун ке вай ором меша, ва пас мебиним, чашм?[23]23
Послушай, Нури. К сожалению, человек твой нас действительно покидает… Если хочешь, мы ему кое-что дадим, чтобы он успокоился, а там посмотрим. Согласен? (дари).
[Закрыть]
– Чашм, саиб. Бисьер моташакерам. Амо друст мегуи, ке мебиним че меша. Ходо хоста, иншалла! Бийе, дуст-е ман, фардо вомебиним. Ба омон-е ходо.[24]24
Согласен. Спасибо тебе. И ты верно говоришь – потом посмотрим. Аллах велик! Давай, друг, завтра увидимся. До свиданья… (дари).
[Закрыть]
– Ходо хафиз, ходо хафиз…[25]25
До свиданья, до свиданья… (дари).
[Закрыть]
Доктор вколол «бабаю» промедольчик, и старик заснул. Проинструктировав дежурного фельдшера, Вася быстро покидал в пакет мыльно-пузырные принадлежности и помчался в баню.
В предбаннике уже допивали третий чайничек. Морды у всех красные. Хорошо. Веничками пахнет. Как дома. Когда все это строили, начмана материли кому не лень. Потому что это был практически Турксиб, это был Днепрогэс с Беломорским каналом вместе! Кирпичики вручную, точнее «вножную», дневная норма – пятилетка в три года – даешь! Коля был неумолим, как дедушка Ленин. И народ, скрипя зубами и изощряясь в ненормативной лексике, месил глину ножками, колотил формочки из досок, сушил, носил, таскал, делал кладку – строил, строил и построил баню, блиндажи, столовую… Сейчас мне кажется, что если бы Коля захотел, то возвели бы и пирамиды. Пирамиды Начмана. А?
Но как бы там ни было – баня в четвертой была лепшая на все загранобъекты погранвойск. И особенно «Большой колодец»! Так ласково мы называли наш маленький бассейн.
Алик Мишин, сплюнув воду, блаженно улыбался, медленно шевеля руками в прозрачной воде «Большого колодца» и разглядывая звезды в черном чужом небе через натянутую масксеть:
– Вась, а помнишь, в прошлом месяце тебе старшего сына Фархада привезли с ранением в голову? Ну, я в рейд уходил тогда как раз, помнишь?
Фархад – командир ополчения одного из договорных кишлаков, а по сути – тот же бандит, только играющий по одним с нами правилам.
А куда деваться? Он – глава рода, а род надо кормить, поить и охранять. Время суровое, неспокойное. После ракетного обстрела Пянджа наши спецподразделения практически сровняли три приграничных афганских кишлака с землей. Не разбирая, кто там был прав, кто виноват. Война – штука жестокая. Ну а жить-то как? Придут духи неместные, «набедокурят» – обстреляют наряд на советской территории, например, или еще какую-нибудь пакость устроят. И смоются. А местным достанется всей мощью советского оружия. Лучшего в мире. Вот и стали местные сами свои территории от чужих охранять. Чтоб не попасть под «раздачу».
Вот и старшего сына Фархада ранили где-то в ночном бою с «залетными» моджахедами. Привезли его к нам еще живым.
– Ну, помню, у него входное было в районе лобной кости, а выходное за ухом. – Вася закурил. – Я такого в жизни не видел – парень в сознании, бинты стали снимать – смотрю, первая дырка! Думаю, так не бывает. Спрашиваю Фархада, сколько времени прошло. Он говорит, что часа три уже или четыре. Мы, говорит, его несем только вот последний километр, а так он сам, мол, шел. Ну, я бинты снял. Да там и не бинты были. Так, тряпки какие-то грязные. Смотрю, а выходное – за ухом! Фантастика! Короче, я раны промыл, перебинтовал нормально, вколол промедольчика. В общем, до бортов его «додержал». А там его по согласованию с округом уже – в Союз.
– Так, а чем там все закончилось?
– Точно не знаю. Начмед говорил, что вроде помер парень в Ташкенте.
– Мать моя женщина! Силен мужик был. Жалко. И Фархада жалко.
Ночью Вася пошел проверять больных и на входе столкнулся с фельдшером.
– Товарищ старший лейтенант! Дед пропал!
– Солдат, ты в уме? Куда пропал? Как?
– Ну, я пошел в столовую, за сахаром, на пять минут. Вернулся, а его нет…
– Когда?.. Так, дежурному доложили?
– Да я вот только…
– Мабена, Санта-Мария, карамба… Дежурный? У меня пациент, афганец, пропал из расположения.
Шухер был большой. Старика искали по всей базе. Но он как сквозь землю сгинул. В конце концов все дружно решили, что дед пошел в пустыню помирать. Негоже мусульманину-то среди неверных уходить в мир иной. Уж как он ушел через посты?.. Бойцы дежурных смен, обливаясь потом и «кровью» от «антисонных» мероприятий, клялись и божились, что не спали. И что все было тихо. Но факт оставался фактом – дед ушел.
Рано утром я уходил с группой в рейд. Покачиваясь на «ресничке» БТРа, я тихо мурлыкал себе под нос:
«Группа крови на рукаве,
Мой порядковый номер на рукаве,
Пожелай мне удачи в бою,
Пожелай мне…»
Саперы доложились – под кишлаком чисто. Трогаем дальше. Спокойно. Вытягиваем до походного интервала. КШМка[27]27
КШМ – командно-штабная машина. – Примеч. авт.
[Закрыть]? Вижу, ползет. Нормально. Водовозка? Коптит, старушка. Набираем скорость, дистанция. Э, блин, что за черт?
На бархане сидит наш знакомый «бабай». Он, закрыв глаза, ритмично покачивается и тихо поет что-то на своем древнем языке… Глюк? Мираж? Да нет же, точно он! Ну, зараза – реинкарнация наяву! Долгожитель хренов.
Потом уже Васька мне рассказал, разведчики наши выяснили, что дедушка, оказывается, был законченным наркоманом. А бедность хоть и не порок, но иногда порог пороку. Не нашлось у него, брат, грошей ни на дозу, ни на косяк. Обычно ему сын привозил. Да в этот раз пропал где-то с караваном, застрял. Вот старик и помирал в синдроме. Ломка она и молодому – аут, а «бабаю», староста сказал, под девяносто. Он, можно сказать, уже почти «там» был! А тут мы по доброте душевной ему промедольчика! Дозу. Он и ожил, бродяга.
Реинкарнация, блин.
Мечты
Вот так, елки-палки, – сахар белый…
Вот живешь себе, из сил каждый день выбиваешься, работаешь угарно у самого Садового кольца (где-то там сад только?) – свинец с прочими канцерогенами накапливаешь. Между едой и работой в Интернете торчишь, глаза монитором протираешь, энергетику теряешь… Утром-вечером по пробкам, по пробкам… настоишься – домой пришел, из носков выпал – полутруп. Жене внимание уделил – и умер. На звезды забыл, когда глядел по-хорошему.
А вот так вот, чтоб раз – и ночь целую, белую-белую ночь обглядеть, облапить, обмусолить ее нежно, обсюсюкать всю как есть да и выпить сердешную: по капелюхе, до донышка – это вам уж фиг. И стыдно сказать, уж не то чтобы так, а и одним глазком-то – фиг, хотя бы раз еще.
Вот и получается: у кого-то уксус сладкий, а у кого-то бриллианты мелкие. Отчего так и доколе – спросить бы, да не у кого.
А были ведь, были ночи-ноченьки. Ох, уж эти азиатские черные ночи!
Смотришь, бывало: ну вот же, только что день был, и вдруг – хлоп! И все. И темно, как У нефа, сами знаете где. И вот уже ночь томной брюнеткой обволокла, оглушила. И еще сила есть, воля есть, а силы воли нет уже. Да и не надо.
Вот в такую ночь Колька Пышный, живая легенда и притча во языцех, лежал в проходе отрядного КПП. Головой, как и положено, к штабу части – оно и понятно, человек служить хочет, тянется всем свои долговязым и мосластым телом к этому чудному вместилищу немыслимых достижений воинской науки и техники, к этому сплаву неожиданных оперативно-тактических решений, нестандартных (в рамках шаблонов военных игр, естественно) ходов и хаоса безумных идей усиления партийно-политического влияния в маргинальной среде солдат и офицеров пограничных войск.
Черное, в мириадах ярких южных звезд, но абсолютно безучастное к состоянию русского офицера небо только подчеркивало бездонную пропасть его падения, его перманентного погружения в пучины алкогольной зависимости на фоне многомесячного стресса, вызванного отсутствием возможности «покормить лошадь с руки».
Дежурная смена бойцов к сложившемуся положению тела старалась относиться индифферентно. Ибо… Ибо буйный нрав лежавшего был хорошо известен не только в данном военном городке, но и далеко за его пределами. Сказано ведь: «Не буди лихо, пока оно тихо!» Посему бойцы тихонечко курили и вдумчиво тачали дембель.
Спорадически! Такое слово пришло мне сейчас на ум. Да, именно это слово всегда приходит, когда я размышляю о том, каким образом в армии принимаются решения. И надо же, именно в эту ночь начальник политотдела отряда, начПО, целый подполковник, чисто спорадически принял решение проверить. Нет, не боеготовность, упаси Господи, а только устойчивость политической платформы вверенного ему контингента. Кстати, контингент – это еще одно слово, произнося которое я вытягиваю губы трубочкой и мучительно пытаюсь осознать его потаенный смысл: если контингент – это определенная группа людей, то вот ограниченный контингент (ОКСВА, например, в коем мы со товарищи имели честь исполнять интернациональный долг) – это ограниченная группа людей или все-таки группа ограниченных людей?
НачПО, конечно, принял в корне неверное решение. Да и немудрено. Не всякий в состоянии связать два события, совпадение которых по месту и времени равносильно цунами: выдача жалованья в части и отправка представления к высокой правительственной награде на Колю Пышного в округ. Надо хоть пару пядей во лбу-то иметь. А откуда им взяться там, где и одна не ночевала.
Бойцы стояли по стойке «смирно», дико вращая глазами и изображая неподдельное недоумение и практически честную скорбь: «Не знаем, тарыц пад-пл-к-ник! Никак нет, тарыц пад-пл-к-ник! Мы тут… а он вот… так мы ж…»
НачПО задумчиво пинал носком лакированного ботинка запыленный старлейский погон.
Нет, то, что Коля, закончив самое настоящее армейское артиллерийское училище, попал в пограничные войска, где самым крупным калибром был 120-мм ротный миномет, он знал. Знал он и то, что Коля командовал взводом и его орудиями были три взводных миномета – калибр 62 мм. И тот факт, что комплекс неполноценности несостоявшегося артиллериста за три года сделал из отличника-выпускника глубоко пьющего человека, тоже был ему известен. Да и не только ему, к сожалению.
«Жалко парня. Ведь только представление после операции подписали на „Красное Знамя“… Только ушло, что ты будешь делать».
Вы видели цунами? Я тоже живьем не видел. Рассказывали.
Как начПО почувствовал железные клещи на своих лодыжках. Как что-то огромное поднялось, схватило его за отвороты отглаженной рубашечки, так что один погон, не выдержав, жалобно пискнул и остался в могучей лапе. Как это вдруг шепотом (ведь узнал, паршивец эдакий) сказало:
– Е-о мое… – и опустившись на четвереньки стало ему чистить ботинки собственной фуражкой.
А потом было утро. И Коля, двухметровый, потеющий и краснеющий, – в кабинете начПО, злыдень. И неловко так…
– Коля, ну у тебя вот мечта хоть есть какая-нибудь в жизни? Ну, вот вообще так?
И неожиданно:
– Так точно, есть, товарищ подполковник!
– Ну-ка, ну-ка! Интересно… И какая, позвольте спросить? – заинтересованно и вкрадчиво спросил начПО.
– Из пушки стрельнуть!
* * *
И ничего. Ни ордена. Ни взыскания (а кому оно надо-то?). Ни даже строчки в приказе. Ведь воюет малый. Да как воюет! Такие спецы, чтоб почти на глазок да с плиты, что у бойца на спине, да с первого раза в отверстие печной трубы с полутора километров засандалить, пусть и валяются на дороге, но искать их в другом месте – не найдешь. А эта дорога как ни крути, а на территории части была!
И мечты есть. Правда, теперь уже были. И ночи. Ночи такие были. И любовь к людям, как ни странно, была.
Мне снится сон
Мне снится сон, что я опять там…
Ночь. Оживает пустыня, оживают люди. Я сижу в блиндаже и разбираю посылочку из дому. Вот теплые носочки, шерстяные. Почти джурабы[28]28
Джурабы – теплые длинные вязаные таджикские шерстяные носки. – Примеч. авт.
[Закрыть]. Это любимая жена мне… «Сидела – грустила, сидела – скучала, шерсти клубочек катился мимо… Его подняла, носочки связала – носи, мой сладкий, носи, любимый…» Спасибо, родная моя… Вот ужо приеду… Обниму, зацелую…
Вот тельняшка парадная, с «начесом». Это старший братик нам с «барского» плеча. Он уже повоевал свое и теперь ночует дома. Знает, чертяка, что нужно «пехотному» офицеру. Теплый «вшивничек» на войне – первое дело. Спасибо, братик…
Так, а это что у нас тут? Знакомый фантик… Грильяж! О-о-о, мамуля, ты все помнишь! Мои любимые. Полкило. Благодарствую…
А это нам папа – чай зеленый, 95-й! Где достал? Супер-пупер! О! Чабрец, мелисса, мята! Класс! Ну, батя, ну, уважил! Все, как я и просил. Ого! И лезвия «шиковские» – отпад! Завтра буду выбрит до синевы, а не слегка, как обычно. И конечно… Виват! «Фирменное» домашнее сало – с прослоечками мяса, с чесночком да с перчиком. «Слышь, афганец, сало будешь?» – «Ну яки ж афганец сало не буде?» Спасибо, батя…
А на сладкое? А на сладкое нам от белочки-сестрички – варенье земляничное. Сама собирала, сама варила – ай, молодец! Баночка только маловата…
– Угощайтесь, братцы! Вареньице вот сестричка прислала, земляничное. Вкус – спе-сфи-сс-кий!
– О-о-о… А пахнет то как, парни! Лесом пахнет, русским духом!
– С вашего п-а-а-зв-а-л-е-ния? Ложечку? – Это наш мальчик двухметровый, Сереженька Пышкин, начальник «первой». Ему трусики старшина подбирает распоследнего размера – не налазят: ляжки мешают. Приходится штык-ножом с боков подпарывать. У Сережи своя индивидуальная ложечка. Не в силу личной гигиены, а токмо сообразно аппетиту. Она у него размером – как малая саперная лопатка. Р-р-раз! И нет полбаночки! Еще раз…
– Сережа, имейте совесть! А… поздно… Проглот вы, батенька. Вас легче пристрелить, чем прокормить, любезнейший.
– А я че? Другие вон че, и то ниче…
– Братцы, а может, сальца? («Витамин Це – винЦе, сальЦе…»)
– Сальца?.. Блин, час ночи. И сальца… Ты – изверг! Это невозможно. Это негуманно, в конце концов! Это абсолютно нездоровый образ Жизни… – Пауза. – А-а-а… давай! Устроим холестериновый шабаш! Сало, цибуля и… горилка.
Я нарезаю сало – вот оно, «дымится»: сочное, бледно-розовое, тонюсенькими ломтиками на блюдечке с голубой каемочкой. Все уже в слезах и соплях, истекают слюной. Ах, как хочется! Ну же!.. Подцепляешь ножичком его и в рот…
– Сынок, ты чего это тут?..
Открываю глаза – ба! Я стою в трусах у раскрытого холодильника. В одной руке шмат сала, в другой – горбушка бородинского. Рядом – мама, смотрит на меня в недоумении, слегка ошарашенно.
– М-м-м… – мычу я с набитым ртом.
– Ты, может, не наедаешься, сынок? Я, может, невкусно готовлю? Или мало?.. – И уже совсем почти обиженно: – Ты б сказал – я б тебе сделала чего хочешь! Хочешь пельмешки? Или рыбки… Судачка тебе пожарить?
Прости меня, мама… Ну как тебе объяснить, мама, что не голодный я. И не лунатик. Просто привычка это – «оживать» ночью. Выделение желудочного сока к ночному доппайку. Рефлекс филина. Не отпускает меня та, «прошлая», жизнь.
Снится…
Нас там не было
Когда господин Громов, наш самый главнокомандующий самым ограниченным контингентом самых советских войск в Афганистане 15 февраля 1889 года заявил, честно и мужественно глядя в многочисленные телекамеры, что «за моей спиной не осталось ни одного российского солдата», мы долго смеялись. Последний объект пограничников выходил из Афгана в июне.
Но нас там «не было» с самого начала…
Пограничников перед отправкой «за речку» заставляли перешивать зеленые погоны на красные, армейские. А в газетах, рассказывая о действиях наших пограничных подразделений в Афганистане, всегда писали – мотострелки. Но нам это все было по барабану.
Тем более что там, за «речкой», наши офицеры и солдаты в принципе не носили погон. И вообще, строй закордонных «погранцов» перед выходом на операции скорее напоминал строй тех же духов. Только почему-то русоволосых и красномордых. А наши «переводяги»[29]29
«Переводяги» – переводчики (понятие для солдат срочной службы достаточно условное). – Примеч. авт.
[Закрыть] – таджики, туркмены, узбеки – так вообще одно лицо! Моджахеды, блин.
Мы ходили на операции в выклянченных у армейцев «лифчиках-разгрузках». Мы ездили на технике, где зачастую стояли движки, снятые за ящик тушенки с армейских БТРов. Мы курили сигареты «Охотничьи», «разлива» 1942 года. Мы ели кильку в томате – это была наша «красная рыба». Во всем ограниченном контингенте мы были самыми «ограниченными». В смысле снабжения, я имею в виду в смысле снабжения. По сравнению с Красной армией – так мы были просто нищими!
Подъезжаешь, бывало, к куче всякого добра, лежащего в навал у дороги. Рядом под масксетью сидят «красные» полковники. Дуют «холодный чай» в последнем километре перед границей. На выход, господа, на выход! «Мы уходим с Востока»… Прости-прощай, «ридна афганщина».
Что за добро, вы спросите? И я вам отвечу! Добро, мои драгоценные сограждане, – это разный военный «хлам». Очень часто основным в «хламе» были, например, боеприпасы. Са-а-амые различные. «Неучтенка» – это в Афгане в порядке вещей. А в Союзе – криминал, статейное дело. Помимо боеприпасов – масса других полезных на войне вещей: ящики, коробки, банки-склянки, шмотье интендантское, железяки всякие. «Хлам», в общем.
А почему, собственно, вы спросите, все это в куче у дороги? А потому, недогадливые вы мои, что на выводе армейские колонны очень часто «рвали нитку»[30]30
«Рвать нитку» – пересекать линию государственной границы. – Примеч. авт.
[Закрыть] без таможенного досмотра. И бойцы с офицерами сидели сверху на броне (помните кадры телевизионных программ?) не просто так, для истории. А потому что внутренности славных армейских боевых машин были под завязку набиты другим «шмотьем» – японской аппаратурой, афганской и пакистанской мануфактурой и прочей малайско-сингапурской фурнитурой. Отсюда и кучи у дороги: лишнее дерьмо – в сторону. Освобождаем место для ценного багажа. А чтоб вверенное, пусть даже и неучтенное, военное имущество не досталось врагу..
– Товарищ полковник, а можно мы тут себе чего-нибудь повыбираем?
Над красным носом мутные глаза сразу превратились в узенькие щелочки-триплексы (ха-ра-шо идет «холодный чай»!):
– Ты х-х-хыто… такой? (ик-а…)
– Лейтенант Рябуха, пограничники мы, товарищ полковник.
– Ух, блин (ик-а...), а вы-тο здесь как? Ну, впрочем, уже не важно. Значит, так, у вас (ик-а…) есть полчаса – забирайте все что хотите. Все! Что хотите (ик-а…)… Но через полчаса мы (ик-а…)… Мы эт-то все… взо-о-рве-о-м к такой матери! Понятно вам, ле-й-те-нант?!
Голь перекатная! Пограничники, спецвойска. Но нам и это было по барабану. И проезжая шлагбаумы армейских комендатур на вопрос «кто такие?», мы всегда гордо ответствовали:
– Пограничники!.. Ну че вылупился?
– Пограничники? А, это которые на одном БТРе за бандами гоняются?
– Сам ты гонишь, муфлон, крыса тыловая! Стоишь тут ишаком, шлагбаум в чистом поле охраняешь от «зям-зямчиков»[31]31
«Зям-зямчик» – геккон, маленькая ящерка. – Примеч. авт.
[Закрыть]! «Шуруп»[32]32
«Шурупы» – все остальные сухопутные рода войск, с точки зрения настоящего пограничника. – Примеч. авт.
[Закрыть] под крестовую отвертку… Открывай давай!.. Шнеллер, брат, тыз-тыз![33]33
Тыз-тыз – быстро-быстро (дари). – Примеч. авт.
[Закрыть]
И в своей 200-мильной зоне мы действительно «гоняли» духов. Гоняли строго по делу, не особенно вмешиваясь в их внутренние распри. И жестко, а порой и жестоко, пресекая их любую возню, угрожающую Священной и Неприкосновенной (так и тянет сказать – Поднебесной…) Границе. Так же, как и весь остальной ограниченный контингент, теряя людей.
Но нас там «не было»…
Коля Овчаренко, начман четвертой, с утра пораньше проводив рейды, решил прикорнуть. Как он любил говорить – «минут шестьсот». Начштаба с замполитом играли в шахматы. Партия шла с перерывами вторые сутки.
– Василич, пардон, можно я перехожу?
Василич – наш начштаба, или коротко «эН-Ша», – задумчиво:
– Можно, Веня, можно. Не вопрос. За литр – все можно…
– Василич, экскюз ми, не томи, ходи давай! А, кстати, слышал? Мишин-то опять в рейд в сланцах уехал.
– В сланцах говоришь? М-да… Негодяй, однако… Пожалуй, на «G7», вот так. А походную «ленкомнату» он взял?
– Взял.
– Ну вот, видишь, «руководящая и направляющая» обеспечена. Значит? Значит, твоя совесть чиста, а жопа – прикрыта. А по мне пусть он хоть в плавках в рейде ходит – лишь бы люди были живы и боевая задача выполнена… Шах!..
Партию и мирную беседу прервал дежурный.
– Товарищ майор! Там с шестого поста доложили, какая-то «шишига»[34]34
«Шишига» – ГАЗ-66,– Примеч. авт.
[Закрыть] «вылупилась» со стороны Хзйрабада. Новенькая совсем, вариант для минбатра[35]35
Минбатр – минометная батарея. – Примеч. авт.
[Закрыть]. Ну, для «Василька»[36]36
«Василек» – миномет, – Примеч. авт.
[Закрыть], такая… Вылезла из-за сопочки и встала. Че делать-то?
– Далеко?
– Километра полтора-два.
– По радио запрашивали?
– Запрашивали. Молчит, сука.
– Так. А сигналов визуальных никаких не подает?
– Никак нет. И наших там нет. «Соседей» я тоже запрашивал. У них в этом районе тоже никого.
– Ясно. У местных аборигенов такой техники нет? Нет. Наших там тоже нет. Значит, что? Значит – духи! Та-ак… Та-ак… Надо дяде Коле доложить…
Николай Иваныч вышел смурной.
– Ну что за говно? Человеку поспать не дадут. Духи, духи… а сами то что? Ни одного решения не могут принять. Офицеры, командиры, политработники, мать… Все должен за вас Овчаренко думать. Свиньи вы, товарищи офицеры! Человек только лег… Ну что там, дежурный? Дежурный!!! Проснись, ты серишь! Я спрашиваю, что там!!!
– Духи, товарищ подполковник! Духи-и-и (просыпаясь)!.. Ссаные мухи… Точно, духи?
Василич вмешался:
– Командир, а давай мы их со «стодвадцатничка» на «фу-фу» проверим?
– На «фу-фу»? А далеко они?
– Километра полтора-два.
– Духи-и (оживляясь)!.. Со «стодвадцатничка»? А давай!
– Батарея! К бою! Огонь!!!
Пошла-а «гирька»[37]37
«Гирька» – мина для 120-мм миномета, вес – 16 кг. – Примеч. авт.
[Закрыть]!..
Б-у-м!..
Ай-я-яй, недолет, однако!..
– Комбат!!! (-а-ат! а-ат! – ат!)… Дмитрий Николаевич, ну, епона мать! Ну что такое? Стрелять разучились, что ли? А?! Будем тренироваться! Давай второй…
«Шишига» тем временем уползла обратно за сопочку.
– Отставить второй! Вот так надо, малахольные! – просиял Овчаренко. – Видали? Духи, духи!.. Говно вопрос! Вот! Учитесь, дети мои! Ну как? А? У-у-у!.. И все-то надо делать самому! А? Дежурный! Свяжись с «люфтваффе»[38]38
«Люфтваффе» – так «ласково» называли нашу авиацию… – Примеч. авт.
[Закрыть] и рейдами. Дай ориентировочку и координаты. Пусть подчистят там!..
Вдруг с поста дико заорал наблюдатель:
– Товарищ подполковник!!! Там! Там, товарищ подполковник, посмотрите!!!
Коля пулей приник к окулярам ТЗК[39]39
ТЗК – труба зенитная командирская. – Примеч. авт.
[Закрыть].
– Уй, е-о!..
А еще через пять секунд, уже убегая:
– Слышь, Василич, че-то сердце прихватило… В общем, так: я – к доктору, а ты давай тут покомандуй…
Из-за сопочки огромной металлической гусеницей медленно вытягивалась колонна техники. Нескончаемая броня танков и САУ[40]40
САУ – самоходная артиллерийская установка. – Примеч. авт.
[Закрыть] угрожающе посверкивала на солнце.
– Всем в укрытие!
Ну какое тут, на хер, укрытие? Это ж – минимум дивизия! Да нас тут смешают с говном и песком в пять минут! Быстренько мелькали в голове ТэТэХа[41]41
ТэТэХа – ТТХ, тактико-технические характеристики, – Примеч. авт.
[Закрыть] боевой техники и вооружения мотострелковой дивизии. И ничего хорошего нам эти ТэТэХа не сулили…
Из штабного танка высунулся по пояс суровый дядька в генеральской форме. Василич – небритый третий день – стоял ни жив ни мертв («Ну, Коля, ну, сука, подставил!»).
– Кто такие?
– Четвертая мотоманевренная группа, пограничные войска, начштаба майор Дикин!
– А кто стрелял?
– Разреш-шите доложить, т-р-щ-щ генерал?..
– Докладывайте, майор, только быстро! Некогда мне.
– Тут такое дело, товарищ генерал: духи оборзели! Мы с утра два рейда снарядили. Короче, есть тут один, товарищ генерал, инженер Башир. Сволочь. Ипэашник[42]42
Ипэашник – ИПА, Исламская партия Афганистана, – Примеч. авт.
[Закрыть], сукин сын! Уже вторую неделю нам кровь пьет. Извел, товарищ генерал. Сил нет никаких. Гоняем его, гоняем… Вот вчера прижали его в «прибрежке»[43]43
«Прибрежка» – афганская территория, прилегающая к Амударье. – Примеч. авт.
[Закрыть], а он, гад, ночью как сквозь землю ушел. Ага… А вот сейчас наша разведка доложила – здесь он! Прорвался, сучий потрох! Прямо в километре от нас. Под носом проскочил, тварь ползучая! Сейчас через плато к «Северному входу» рвется. Он стрелял, он, товарищ генерал, больше некому. Но на этот раз не уйдет! Мы тут своей авиации уже ориентировочку дали. Они его сейчас на плато прищучат. Там ему деться-то некуда… «Отнурсуют»[44]44
«Отнурсуют» – нанесут удар НУРСами, неуправляемыми реактивными снарядами. – Примеч. авт.
[Закрыть] козла по самое «не могу»…
– Хорошо-хорошо! – поморщившись, прервал этот словесный понос генерал. И повернув голову, спросил у своих: – Начштаба!
А почему не докладывали, что здесь есть пограничники?
– Э-мм-э-ммм, виноват… Сейчас, товарищ генерал, глянем на карте… И там, на карте, нас тоже не было.
– Так, полковник, нанесите пограничников на карту, и продолжать движение! – И уже обращаясь к нам: – Ну, спасибо за помощь, коллеги… Держитесь тут, молодцом!
Дивизия шла, обдавая нас пылью и подавляя наше сознание своей мощью. Дивизия шла куда-то в неведомое. Выполнять неизвестные нам боевые задачи. Объединенная неуемным командно-штабным интеллектом. Из ниоткуда. В никуда. По военно-секретной карте. От рубежа к рубежу. Подчиненная воле командира. Готовая по приказу любимой Родины всегда, везде и на все. По всем правилам своего боевого устава. В чужой стране. На войне без правил. Силища. Армия. Не дай бог!
А Василич стоял, дышал и думал о своем. Он думал о том, во сколько литров обойдется начману его, Василича, нервное потрясение от свидания с армией.
– Доктор, а где дядя Коля? Хочу вот доложить, понимаешь, как мы с армейцами взаимодействие отработали. Ага… Где наш славный командир, что вы с ним сделали? Здоров ли, отец родной?
– Он под капельницей, Василии. Спит он.
– Ага, понятно. И крепко спит?
– Крепко, вроде, я ему еще и тазепамчика дал. А че случилось-то?
– Да не, ничего. Все нормально. Значит, спит, говоришь? Крепко? Вот и хорошо. А ты его не буди, не буди. Не надо… Слышь, доктор, он тут как-то на запоры жаловался? Ага… Так это… Можно я приду и самолично ему клизму поставлю? Двухведерную…
