Текст книги "Пограничное состояние (сборник)"

Автор книги: Павел Мартынов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)

В поте лица

В кабинете военно-политического отдела по борьбе с бандитизмом, а проще говоря, инструктора политотдела Игоря Кислицына было туманно и сизо. Бесцветный взгляд хозяина кабинета скользнул по входящему «летехе», узкие губы как бы нехотя разжались, и неожиданно приятный с хрипотцой баритон обозначил контур будущей беседы:

– Зда-аров… Как думаешь, военный, что будет, если отсюда через окно зафигачить из «базуки» по штабу?

Майор Игорь три года воевал в составе Керкинской ДШМГ[7]7
  ДШМГ – десантно-штурмовая маневренная группа. – Примеч. авт.


[Закрыть], самого боевого подразделения среднеазиатских пограничников. И хотя прошло с тех пор уже больше года, привычки остались.

– Зашибись. Будет феерично и вполне в духе.

– Садись, кури. Мы тут с Куком работаем.

В комнате за совещательным столом сидел отрядный «комсомолец» Юра Кедров.

Куком, за железную, как у знаменитого предшественника Джеймса, сдержанность, его звал только Игорь по причине большой дружбы и предыдущей совместной боевой службы. Остальным делать этого не рекомендовалось.

Кедров одним пальцем стучал по клавишам старенькой пишущей машинки.

– Вот, Кук печатает тексты песен для сборника «афганского» фольклора. Я как старший товарищ, неглупый и чуткий, осуществляю креативное и методическое руководство. Слышал?

В округе очередная акция – «С песней по местам боевой славы!». Ну, скоро вывод из Афгана ведь. А так, мол, на память. И, вручая бойцам, с дрожью в голосе произносить: «Держите, сынки. Все, что могу. Все, что могу. Спасибо за подбитые танки…» У тебя песни есть? Хорошо. Давай две. Мы тебя в барды спродюсируем. Но лучше – пять. Вдруг не срастется с некоторыми? Кук, я правильно говорю?

– У-гм-у, – буркнул себе под нос насмерть сосредоточенный Юра.

– А вот, кстати…

В комнате возник розовощекий и сияющий замначальника политотдела:

– Игорь Юрьевич! Скоро Новый год (с намеком). Вы поздравительную телеграмму на заставы подготовили?

– Товарищ подполковник (обиженно!), нас (типа, ты что, тупой?) с округа (образца-то нет!) еще не поздравляли!

– Ну и что? А вы возьмите там сами что-нибудь набросайте. Коротенько, поподробней и по сути! Хорошо?

– Есть.

Игорь не спеша открывает ящик стола, достает бланк телеграммы и новую сигарету из наполовину опустошенной пачки.

– Кук! Что будем писать? Как обычно? «В войсках округа продолжает иметь место…»? Хотя нет. Это ж вроде должно заканчиваться строгой благодарностью с занесением в грудную клетку? А тут – праздник… Да… А вот, кстати, была у меня еще одна подруга в Загорске. Сказочной красоты мадам, я вам доложу…

Тук… Тук-тук… Постукивает машинка. Кислицин с Куком травят анекдоты, муссируют тему мерзкой (потому что нелетной) погоды и мерзкого (потому что абсолютно неконкретного в канун Нового года) военного снабжения. Стрелки часов движутся, работа работается, служба идет.

Дверь опять распахнулась.

– Игорь Юрьевич, ну что?

– Да, так точно, товарищ подполковник!

– Что «да, так точно»? Где телеграмма? Набросали?

– Дмитрий Алексеевич! Ну (с напором), нас же из ок-ру-га (им-то там виднее, правда?) не поз-драв-ля-ли?!

– Так! Мне все ясно! Не надо! Ничего не надо! Я – сам!!!

Дверь захлопнулась. Стряхивается пепел. Снова открывается ящик стола и со словами:

– Правильно… Что я, телеграфист, что ли? – бланк небрежно смахивается в стол.

Взгляд на часы. 12.20. В 13.00 – по распорядку обед. Взгляд на коллегу.

– Кук! Вкалывать осталось сорок минут…

Руки в крови

Все было плохо. Все было еще хуже, чем всегда. Ночные наряды должны были меняться на месте. Но первые снялись и ушли на заставу пораньше и нижней тропой. А другие пришли попозже и верхней…

А во временном разрыве, как в черную дыру, как мыло в анус, на нашу территорию проникли-проскочили два афганца. Контрабандюги. С грузом. С наркотой. На «закладку».

И, уже возвращаясь, напоролись они на доблестных советских пограничников. На новую смену, свежую. Незадача, однако…

Один сразу рванул обратно и попер, попер, родимый, в горы.

А второй метнулся к воде, сиганул рыбкой в мутные пянджские воды, плюхнулся на автомобильную камеру и поплыл. Ихтиандр, не иначе.

Старший наряда, ефрейтор Заколупкин, отличник боевой и политической подготовки, видя, что вражина уходит, принял грамотное решение и открыл огонь на поражение. Он выпустил двенадцать пуль… Всего двенадцать. Маленьких злобных металлических ос. Глухой ноябрьской ночью.

Потом уже было много всего: большой поиск, резерв пограничного отряда, прожектора, собаки, утром вертолеты, куча задействованного народа. Нашли и взяли живым полузамерзшего в горах второго. Нашли и тело первого. Его прибило к нашему берегу километрах в десяти ниже по течению.

Потом, немного позже, были встреча пограничных комиссаров и официальная передача одного тела и одного живого иностранного гражданина. На историческую родину. И разумеется, протокол.

Увидев два маленьких пулевых отверстия – во лбу и в глазу своего подданного, – афганский пограничный комиссар в небольшом шоке только и смог спросить:

– У вас все так стреляют?

– А как вы думали? Все, как один! – не моргнув глазом, отчеканил наш комиссар и, вздохнув, добавил: – Извините, конечно, уважаемый, что так вышло именно с вашим, э-э… гражданином… Служба, что поделаешь… М-да…

А живой нарушитель стоял в наручниках под автоматными стволами с глазами затравленного волка, судорожно сглатывая слюну и медленно замерзая на холодном ветру.

О чем он думал в тот момент? Может, о том, что лучше б ему было тоже умереть, сдохнуть той ночью от рук неверных? А может, о том, что он скажет своим хозяевам? О глотке горячего чая, о детях, если они у него были? Хотя, скорее всего, он просто тихо молился своему мусульманскому богу и не думал ни о чем. Лишь бы все закончилось поскорее.

А еще в этот же день на памирской земле высадился целый десант проверяющих «товарищей из Центра» (святое дело!) во главе с хмурым и неприветливым полковником Боченовым.

И пошло расследование. Обычное гнусное дело. Опросы, допросы, эксперименты… Писались и переписывались по десять раз объяснительные, составлялись рапорта, справки, акты. Рыли носом землю штабные, на проверках всегда очень противные и вредные, трясли местных языкастые таджикоговорящие разведчики. Серыми тенями мелькали то тут то там проницательные особисты и крутились у всех под ногами вездесущие политработники. А как же без партийно-политического контроля?

Умаялись все, измучились, устали страшно. Мишке Варламову, начальнику «зачумленной» заставы, безудержно хотелось выпить и поспать хотя бы часок. Он уже третьи сутки был на ногах, или на том, что от них, стертых до копчика, осталось. Но он был крайним, и его последовательно, хотя, скорее всего, и без злого умысла, лишали сна, горячей пищи и жены.

Вообще офицер границы у нас всегда крайний. Всегда первый под танки и всегда последний к пирогу. И он не в обиде. Он все понимает. Он может не спать сутками, он может не есть, не пить, не курить. И тащить эту службу. И всегда готов отвечать за свой участок границы. Вот только хамства он терпеть не может, не хочет и не умеет.

А полковник Боченов был самым настоящим, классическим, я бы сказал трамвайным, хамлом. Три дня оно (в смысле – хамло) ходило по заставе насупленным папой с откровенно-брезгливым выражением морды лица. Оно то неожиданно неприятно кривило уголки рта, то ни с того ни с сего недобро и ехидно усмехалось, а то вдруг нарочито громко и вроде бы ни к кому особенно не обращаясь начинало недоумевать и поражаться увиденному «бардаку». Такой, знаете, большой начальник, холеный. Целый полковник! Такие всегда думают, что подавляют волю и сознание подчиненных одним своим присутствием. И часто, как мы увидим ниже, ошибаются.

Наши бойкие тыловики изгибали позвоночник, как женщины-змеи, превосходили самих себя и прыгали выше собственных пупков, умасливая грузную и грозную начальственную тушу: бани-веники-парилки, горячие серные источники, источники радоновые и, конечно, столы-застолья-угощенья. Но уж то ли они перестарались, то ли «клиент» сам перевозбудился от горячего, только к исходу третьего дня вызвал он Мишу в канцелярию. На подведение итогов, на разбор. Тет-а-тет, один на один.

И сразу заревел, и зарычал, и заорал раненным в пятую точку носорогом, пузырясь соплями и фекалиями:

– Достукались?! Су-у-ки-ины дети… Ублюдки, недоноски сопливые!!! Стрелки ворошиловские, мать вашу! Допрыгались? Доигрались?! Это что? Это так вы службу несете? Это вы так границу охраняете? Нет, это не застава, это – одно большое недоразумение! Что вы смотрите?! Хотите что-то сказать? Может, прикажете вас в попу целовать за содеянное? Что, нет?! Молчать! Я вас спрашиваю, арестанты! Вы что себе позволяете? Вы что, страх потеряли? Стрелять, значит, любим? Стрелять, постреливать? Вы что, хотите лицо Родины в задницу превратить? Международного скандала хотите? Да я вас!.. Я вам не позволю!.. Вы у меня!.. Да из вас такой же начальник заставы, как из козла балерина! Вы – пустое место, капитан! Негодяй! Преступник! И замы ваши уроды! Мерзавцы! Идиоты, кретины безмозглые! Мальчики-одуванчики, не целованные ни разу ниже пояса! Вы – убийцы, между прочим! Все! Вы хоть это понимаете? Или у вас мозги отсохли давно? Или вы уже вообще ни о чем не думаете? Да у вас у всех руки по локоть в крови! Вы все у меня в тюрьму пойдете! В тюрьму-ууу! Пожиз-ненн-а-а!.. Вот так-то вот, каторжники вы мои иркутские. И жены вам будут письма жалостливые писать на зону! А молоденькие красивые мальчики будут их в ваше долгое отсутствие тра…

И вдруг на самой высокой ноте крик неожиданно оборвался. Метко пущенная твердой рукой начальника заставы увесистая связка ключей попала высокому гостю точно в середину лба.

– Честь имею, господин полковник! Начальник заставы капитан Варламов стрельбу закончил.

И что характерно, о мой внимательный читатель. Как-то сразу восстановились в мире тишина и спокойствие. Вернулась гармония. Гомеостаз, так сказать. Равновесие.

И Мишка служить остался на той же заставе. И ефрейтор сержантом стал и на «дембель» уехал, как положено, весь в знаках отличия и в первый «замес».

И контрабандисты потом целый год туда нос не совали – кому ж охота башку под пули подставлять?

И Боченов туда больше ни ногой с тех пор.

А Мишке вся наша разведка еще долго руки жала, мяла, тискала со словами:

– Мишаня, молодец-то какой! Ты – мужик! И боец твой каков, а? Гвардеец! Супермен, правнук Вильгельма Телля, внук Ли Освальда, просто Лимонадный Джо, наконец, дай бог ему здоровья. Настоящий воин! Спасибо, Миша! С нас – литр! Да какой литр! Считай, что ты почетный гость отдела, постоянный член клуба. И твоя пожизненная привилегия – сто грамм на халяву в любое время суток! Слово! Теперь, гады, сюда долго не сунутся. Все поспокойней. А на козлов не обижайся, брат. Хрен с ними…

Вот что значит удачный выстрел. А что руки в крови? Так то ж во славу державы и токмо спокойствия России для.

Плюс 35 в тени

Горы. Июль. Плац. Плюс 35 в тени.

Стадо муфлонов, то есть, я хотел сказать, дорогой и любимый личный состав, окукленный в костюмы химической защиты, стойко внимает.

Начальник заставы Блинов в тенечке под чинарой, не торопясь, вынимает из Дисциплинарного устава прописные истины армейского порядка и почитания. То есть читает. То есть ведет воспитательный процесс. Второй час подряд.

Хлоп. Строй покачнулся, и одно полу-аморфное тело мягко, шурша воняющей резиной, осело на квадратик плаца.

– Фельдшер?!!

– Тут, фельдшер…

Рывком снял противогаз с «тушки», нашатырь под нос – и в тенечек.

– Оклемался, родной? Молодец! Хлебни из фляжечки и в строй!

– Саныч, мать твою так-перетак! – Из окна офицерского домика высунулась кудрявая голова хозяйки, Веры Блиновой. – Отпусти детей, не мучай мальчишек, козел старый!

Блинов, покраснев глазами, как племенной бык, даже не повернув головы в ее аполитичную сторону, невозмутимо чеканит:

– Ве-рр-ка! Замолчь и изыди! Вы…бу!

Верка, сплюнув в палисадник, тихонько матерится. Потом орет в ответ:

– Напу-ууу-гааал! – И хлопает рамой так, что стекло с треском вылетает.

– Отбой «Газы»! Сволочизм. Х-ррр, тьфу!

Профессионал

«Глубины подсознания. Черная дыра интуиции. Маракотова бездна человеческой памяти. Джонни Мнемоник…»

Не то, не то. Все не то… Откуда-то всплывает: «Профессионализм…» Теплее. Уже где-то совсем близко.

«Мастерство не пропьешь». Вот! Вот оно! Наконец-то! Горячо.

Конец июля. Народ кто «в поле», кто в отпусках – мертвый сезон. Конец рабочей недели. Конец рабочего дня. Стрелки часов отнимают уже не наше, а наших сиротливых семей время. Округ требовательно-угрожающе, но пока еще (!) относительно спокойно ждет информации. В отделе – тугая тишина. Только лениво гудят-погуживают, рассекая духоту накаленного за день помещения, неизбежные конторские мухи да чуть слышно шуршит перо китайской авторучки в кабинете аналитика. Это Паша Камолов, шестидесятикилограммовый лейтенант, по-школярски высунув язык от чрезмерного усердия, смахивая капли пота с высокого, «ленинского» лба, струячит «донесение в Центр».

Вдруг легкое дуновение качнуло полусонную незыблемость, хлопнула дверь, и в коридоре дробно-стремительно прогрохотало:

– Где этот… Лахов?!! Где вообще все?! (с подвыванием и полуистерическими нотками)…мать… Срочно-о!.. Даю две минуты! Найти!.. (далее неразборчиво) Вашу… так… в бога… душу… святых угодников… А-а-а-а!…ять! (ять-ять-ять!..) Сколько можно? Вечно с вами… Инфаркт!.. Инсульт!.. Геморрой… (и уже отчетливо…) Давай, Павел Сергееич, давай, родной, не сиди на заднице! Две минуты… Информация по БАПу… Горим…

Барабанный перестук удаляющихся в обратном направлении шагов. Бац! Клац… Хлоп!.. И тишина… И проникновенная озадаченность.

Что это было? «Это» было нашим шефом. Шеф, он же начальник отдела, Иван Алексеевич, «добрейшей» и отчаянной души человек, имел две характерные особенности – одну четкую, а другую – не очень. В смысле, не очень было с первого взгляда заметно, что в общении с подчиненными у него частенько присутствовало рассогласование местоимений «ты» и «вы». Обращаясь по имени-отчеству, он мог сказать:

– Паша, а идите-ка вы на… (Далее следовало четкое целеуказание или…)

Или:

– Па-л Серге-ич, а не пошел бы ты на… (и далее – расплывчатые ориентиры…).

Чувствуете разницу?

Зато очень четко было заметно его огромное, как у бригадира житомирского колхоза-миллионера, пузо. Самого его вряд ли можно было назвать толстым или жирным, но пузо… Пузо было в полном смысле слова дутой легендой. Ну или надутой. Про такое говорят – «зеркальная болезнь». Это когда собственную пипку, извиняюсь, можно увидеть только в зеркале. А в профиль по абрису, без фуражки и в темноте шефа вообще можно было запросто принять за беременную на последнем месяце доярку. И в нашем рассказе этому замечательному предмету, этой нависающей средней мышце, еще будет уделено внимание.

БАП же – это Большой Афганский Памир, большая «обратно-лунная» территория, «марсианская» выпуклость (или впуклость?). Для простых смертных (да в общем-то и для большинства непростых) славян – абсолютная «терра инкогнита». Кио ку мицу[8]8
  Кио ку мицу (японск.) – совершенно секретно, при опасности сжечь, – Примеч. авт.


[Закрыть]…

А Лахов – это майор Лахов, он же – Лахов Вячеслав Иванович, он же – в миру и попросту – Слава Циркуль. Циркуль – потому что длинный и нескладный. Майор – потому что вечный. А Слава – потому что просто хороший человек. У Славы неоценимый (или недооцененный?) плюс – лучше Славы у нас никто БАП не знает. И это взаимно – БАП тоже знает Славу. Знает и любит. И началось это так давно, что и не припомнить.

И от этой длинной, как хребты Гиндукуша и Памира, любви образовался у Славы большой и однозначный минус – безудержная тяга к «огненной воде». Как порок редкой любвеобильности сердца, как инфарктный на нем рубец. А может, как способ снижения порога чувствительности при частых и быстрых перемещениях бренного тела со значительным изменением высоты над уровнем моря. Кто знает, кто знает?

Так или иначе, Слава всегда приезжал с БАПа безо всяких чувств и в «транспортном положении», то есть лежа в «кунге». С помощью нехитрых народных средств – нашатыря и растирания ушей его приводили в рабочее состояние, но ненадолго. Хватало только на то, чтобы быстро отписаться по результатам поездки, скинуть справку в отдел и египетской мумией дойти-дошкандыбать до дома. Где его всегда ждала верная супруга Надежда. И мягкая «подруга» – удобная кроватка. После этого в течение как минимум восьми часов кантовать его было бесполезно.

Вот и сегодня Славка сделал все как обычно, а получилось «как лучше».

За каким-то (?) и кому-то в округе срочно понадобилась информация именно по БАПу. И шеф захотел включить ее в недельную сводку. А Лахов (поте и подлая душа!!!) забыл указать «квадраты» перечисленных в справке афганских кишлаков, оставив в рукотворном тексте лишь пустые скобки. Какая возмутительная наглость, какая недопустимая рассеянность!

Искать же эти зачуханные «населенные пункты» на карте размером во всю стену шефова кабинета было уже некогда, а без лупы и мало-мальских знаний района и бессмысленно.

Обреченно вздохнув, Паша набрал домашний номер Лахова и, услышав печальное, как осенний дождь, «алло?» его жены, торопливо буркнул:

– Надежда Викторовна, здрас-с-ти, Вячеслав Иванович нужен. Срочно. Шефу на «трубу». Живой. Через пару минут перезвоню. – И положил трубку.

Выдох. На раз-два-три… Тук-тук-тук. И с порога скороговоркой, быстро, не давая опомниться:

– Иван Алексеевич, разрешите войти? Есть. Значит так: у Лахова живот прихватило, с горшка не слезает, а карта с БАПом только у вас, разрешите прямо от вас его перенабрать, и тут же «квадратики» впишем…

Шеф недоверчиво-отрешенно, глядя куда-то сквозь и мимо лейтенанта, процедил:

– Урюк лопать надо меньше зеленый – «живот прихватило»… (Мы-тο с тобой знаем, какой-такой живот, не так ли?..) Ладно. Дай трубку. Набирай.

– Вячеслав Иванович, как здоровье? Ну-ну… Ты чего ж это, старый пень, подсунул мне справку без «квадратов», а? Где-где… В Катман-де, черт… На память сможешь? Ну, давай… – Вчитываясь в документ и переходя от стола к карте: – Так…так… Так! Кишлак… (с названием, допустим, имярек, читатель). Какой?! Эт-та г-ы-де же? Внизу справа? А?! Не слышу?.. Так, еще ниже?.. Замечательно, и-ы-ххх…

Тут шефу пришлось нагнуться, да так, что пузо у него стало как-то подозрительно потрескивать. Или не пузо, а пуговицы на рубашке? Или рубашка, внезапно натянувшаяся на спине?

Но Пашке явственно почудилось, что именно пузо! Он нервно сглотнул, облизал пересохшие губы, а внутри у него что-то жалобно екнуло: «Убьет, как пить дать, убьет! Не сейчас, так потом обязательно! Смотри, как морда налилась, вспухла! А глаза, глаза-то – щ-щас лопнут! Мамочки…»

– Уф-ф… Квадрат какой, сволочь? А?! – хрипел багрово-синий и полузадушенный шеф. – Хы-хх… Какой? Ух-ф-ф… Точно?! Сейчас проверю, гад вакханский… Х-м, ты смотри-ка, точно (Циркуль хренов!)… Так, а этот?… Кх-эх, г-гы-де?! – И уже вполголоса и не оборачиваясь: – Пиши, родной, пиши быстро. Диктую…

Утром Пашка спросил Лахова:

– Иваныч, ты как так смог по памяти-то квадраты?

– Какие квадраты?!

– Ну, кишлаков там…

– Каких кишлаков? Побойся бога… Ты о чем, Пашуль?

– Ну, шеф… тебя вчера… спрашивал… звонил…

– Бред какой-то. Шеф звонил? Мне?! Когда? Ты ничего не перепутал? Он, поди, и номера-то моего не знает. Не-е-е… Не может быть. Ты че-то напутал, сынок. Этого не может быть.

– Ну извини… Да ладно, правда, не грузись, Иваныч, это шутка. Ну, шучу я, шучу…

– Глупая шутка… Помилуй тя Господи. Вот и мастерство – оно от Бога. И материя это тонкая. Оно либо есть, либо его не дано. Веришь?

– Это – точно.

«Предатель»

«Родился я не помню где, звали меня первые две недели Никак, а разговаривали все вокруг на непонятном мне человеческом языке. В мамкином помете нас было четверо. Но те, другие трое, так и остались ничем, в вечном бараньем запахе и дерьме. А мне повезло, наверное.

Уродился я белым-белым, как первый снежок, и меня подарили странным людям в пятнистой одежде, которые, прости меня собачий бог, жили, ну совсем как, тьфу, коты: ночью в любую погоду с неизменным упрямством все куда-то ходили-бродили, возвращаясь, долго чесались, чистили свои пятнистые шкуры и страшно пахнущие металлические палки, гремели железом и всяким другим барахлом, плескались в умывальнике, потом чавкали, хрумкали, глотали, поминутно срыгивая. Ну а потом до полудня эти двуногие землеящеры обычно спали, сладко похрапывая и сопя на разные лады.

Я сразу выделил одного из них, похожего на тех, у которых я впервые ощутил себя щенком. Чернявенький такой, с усами, чисто как у котяры. Голос у него был громкий такой, даром что на кота похож, – лаял, как взрослая собака, на всех остальных, спал он незнамо когда, но душа у него, я чувствовал, все же добрая была. Утром рано, бывало, все спят еще – этот уже на ногах: идет, зевает, потягивается, глаза протирает. Меня увидит – за ухом потреплет, а я терплю – даже приятно и внимание все ж какое-никакое. Гавкнет по-своему – глядь, уже бежит один двуногий, семенит, сердешный, косточки мне несет. Нет, все-таки добрый он был, хоть и на кота похож.

А еще у него, у чернявого этого, самка была, не то что у всех остальных, „бесконвойных“. Ну я, понятно, сразу в этих двоих хозяев себе присмотрел и признал, потому как и другие двуногие к ним тоже с уважением. И еще. Я вот в человечьей красоте не шибко разбираюсь, но, судя по тому, как все оглядывались и шептаться начинали, когда она мимо проходила, догадался – стоящая сучка! И что характерно – я ей тоже приглянулся. Она меня Шариком назвала первая. А я ее – Гулей про себя, потому как „гуль“ – цветок по-таджикски значит. Потом уж, а я рос быстро, и когда стал взрослым, крупным псом, все никак в ум не мог взять: с чего это я – Шарик? Согласитесь, когда у тебя вся морда в боевых шрамах, а сам ты сгусток мышц и неукротимой песьей энергии, какой тут Шарик? Ладно бы Полкан или там Мухтар на худой конец. А то Шарик. У меня хоть и родословная темная, зато это, как его, экстерьер, прикус, то-се… И Шарик… На тебе! Но на людей нам, собакам, грех обижаться. Тем более на хозяев. Да и не умеем мы, по чести сказать. Уж такие вот мы привязчивые и верные.

Признаться, псом я был у этих прямоходящих не единственным. На заднем дворе еще штук пять четвероногих зубастиков жило. Но те, собратья мои одинаковой и неместной породы, больно злобные были и неразговорчивые. Да и жили они как-то… Как в тюрьме – за решеткой! По ночам эти „торпеды“, поскуливая да повизгивая вроде как от радости (вот уроды!), с людьми, к ним привязанными, все куда-то уходили, а под утро возвращались с ввалившимся боками, грязные и счастливые. Я сначала подозревал, что котов из них хотят сделать. Но потом увидел, как их на людей натаскивают, – чуть под себя не наделал от страху. Нет, подумал я, не будет у нас дружбы. Это ж виданное ли дело на людей кидаться? Мы ж не волки какие-нибудь дикие. Я так понимаю: ежели ты пес, то враги твои на всю жизнь – коты. С другими псами тоже можно, конечно, пособачиться. Однако тут веская причина нужна: либо сильная личная неприязнь, либо баба, ну, в смысле самка, конечно. А вот так, чтоб на людей запросто… Это, братцы, шалишь! Правда, и меня хозяин учил другим говорящим прямоходящим, особенно тем, от которых бараном пахнет, в руки не даваться и из рук их пищи не брать. Он учил – я притворялся: еды с рук не брал, зубы скалил, щетинился дикобразом. Правдоподобно получалось, со стороны даже страшно, наверно. Ну, дано мне было от природы, чего уж там. Хозяин меня всегда хвалил: „Способная собака“… Хотя все равно в глубине души я знал про себя: „Моони о муты“. То есть: „Все равно люди…“ Это Гуля мне говорила, что, мол, такие слова один старик ихний, человечий, сказывал. Как бишь его? Дур… Дыр… О! Дерсу Узала! Вроде… Ну и язык у этих людей, тьфу! Иной раз смотришь на них и думаешь – как они сами-то друг друга понимают?

В общем, жилось мне у этих зеленошкурых неплохо. Кормили, не обижали, играли со мной, бывало, как дети малые. Палку бросят и орут, неси, мол, Шарик! Я б ни в жизнь не побежал ни разу, честное слово. Не на помойке ж меня нашли! Да и что у них у самих ноги, что ль, отсохли? Детский сад… Но они ж с подходцами, гяуры, хитрые: то сахарку дадут, то конфетку. А мне что? Ладно, я-то на четырех своих всяко быстрей их. Принесу, положу – на тебе, собака, сладенького… У меня, аж зубы стали портиться.

Или вот они любили в мячик играть. Выйдут за ворота, бывало, а там уже эти, „нерусские“, как они их называли. И вот давай по полю друг за другом бегать да мячик этот несчастный пинать. Поначалу и я пытался с ними – ногами-то у меня не больно здорово получалось, так я зубами его все, зубами норовил. Хозяин пресек это дело, правда, быстро: сидеть, говорит, а не то я тебе!.. А я что? Я ничего. Судьбу не стал испытывать, да и ремень у него, я знаю, эх, и больнючий! Ладно, сел, смотрю как бы равнодушно по сторонам, а сам замечаю: псы местные кучкуются возле поля. Тут наши проигрывать стали, а эти сидят, скалятся. Ну и не стерпел я, кинулся. Один против пятерых. В общем, дали мы им тогда. И наши выиграли, и я шерсти наглотался. Гуля потом меня всего чем-то зеленым испачкала, аж обидно было. Но зато раны быстро болеть перестали. Я ее в руку лизнул, а она мне: „Дурачок ты наш боевой!“

Так и жили. Хорошо было. Зиму я в кочегарке зимовал – тепло там и сухо. А как весной потянуло, так на волю черт меня потащил. Стал я на пробежку выходить за территорию. Бойцы как своего пропускали меня туда-сюда. А я все к границе, к реке, к Пянджу, затянутому последним ноздреватым уже ледком. И ведь как на грех: раз выбегаю и обомлел – на той стороне сучка. Белая, братцы, истинный мой собачий крест, белая! Ушки вытянула, башкой мотает, на лапы припадает передние, хвостиком приветливо подрагивает – зовет, душа моя! У меня ноздри затрепетали, хвост торчком, шерсть на загривке дыбом, и ясно так в башке: „Белый, а ведь у тебя еще ни разу в жизни бабы не было!“ Прямо как пробило! И рванул я. По льду по хрупкому, через полыньи сигая. В спину еще слышал, как орал мне кяфир с вышки: „Стой! Стрелять буду!“ Да куда там… Миг – и я уже на той стороне. А там закружило меня, закрутило и понесло! Как в последний раз. Эхма, что за встреча у нас была – любо, братцы, ох, любо и сладко было! Только мы и звезды над нами.

А утром увели мою джаним пастухи с отарой в горы. Я за ней – ну-ка, гарибы палками ощетинились, пару раз мне по хребту заехали, чуть ноги не отнялись. Я к реке дернулся – а лед-то сошел. Поток мутно-бурный ревет – не подсунуться. Прыгнул я было – нет, сносит, крутит, плыть не могу. Я обратно… Ай-я, хорошие, вот он я здесь, белый, пушистый, свой! Не слышат. Лапы горят от холода, кусочки его зубами я выгрыз, завыл, закрутился – пропадай, Шарик, пропадай ни за грош, ни за табака понюшку… Пропрыгал я так дотемна, умаялся да уснул прямо на берегу.

И снилось мне, как лопоухий я, совсем кутенок, мамке своей, белой-белой, под брюхо ползу, к молоку сладкому, парному. А она меня языком своим горячим все лижет, лижет… То в лоб мой крутой, то в ухи розовые. И ворчит нежно по-своему, по-собачьи: „Баче-йе кучик-е ма…“»

* * *

Две недели бегал еще «нарушитель госграницы» по той стороне. Днем гавкал до хрипоты, а ночью в изнеможении выл, лежа на камнях у уреза кипящей воды.

Бойцы каждый день угрюмо и молча наблюдали за мечущимся на той стороне псом, а по ночам ворочались и вздрагивали от пронзительного собачьего воя. Один долговязый сержант начал было тему: «Так ему и надо. Предатель…», – как под жгучим взглядом начальника, чернявого старшего лейтенанта, умолк, прикусив язык, и больше никто не обмолвился словом на этот счет. Лишь Гуля время от времени кричала и корила мужа: «Сережа, ну сделай же что-нибудь, что ты стоишь, как я не знаю?.. Эх, мужики, мужики…» Да еще маленькая Иришка, их дочка, плакала, размазывая слезы по сморщенному личику, без конца повторяя: «Шаля, Шаличек…»

Но он молчал вместе со всеми, с бессильной злостью перекатывая желваки на скулах. Что тут сделаешь? Пяндж – сама по себе река нешутейная. Паче того еще и государственная гранила – штука серьезная, туда-сюда не побегаешь, людям «дорогу жизни» без решения свыше не наведешь. А тут – собака… Засмеют наверху в лучшем случае. Или, хуже того, пальцем у виска покрутят да кадровикам скажут присмотреться повнимательней: все ли в порядке, мол, у этого офицера? Э-э, да что говорить.

Через две недели случайные «духи» застрелили Шарика походя, чтоб под ногами не путался, и поднявшаяся с паводком в реке вода унесла его собачьей Летой в царство их песьего Харона. На зеленые равнины, в благодатные долины, откуда он, белый-белый, под абрикосовым деревом лежа спокойно, все же услышал последний раз голос хозяина:

«Царствие тебе, верный пес, небесное. Спи спокойно. И ты зла на нас не держи. А „духов“-то тех, знаешь, достали. Положили их все-таки наши, с мангруппы. И дня не прошло, как положили всех гадов до единого».