Текст книги "Пограничное состояние (сборник)"

Автор книги: Павел Мартынов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)

Бе-е-ешка

Как и когда Борька, здоровенный, черного цвета козел, появился в мангруппе, никто уже не помнил. Казалось, он был в мангруппе всегда. Ее неотъемлемой частью, как знамя, как сын полка, как комната боевой славы, как строевая песня.

У редкого бойца в дембельском альбоме не было набора фоток с Борькой: «Я и мой ефрейтор», «Я и мой боевой конь», «Я и Вовка, который попил водички из „дурного“ колодца», «Я с пленным духом» и так далее, и тому подобное.

Неизвестно где пропадавший в течение дня Борька обычно появлялся на публике строго к боевому расчету и вставал позади начмана. Народ, припухавший и скучающий в строю, начинал тихо «умирать».

– Опять встали, как бык поссал?

«Не бык, а козел!»

Борька в это время тихо струил в песочек.

– Командиры, доложите наличие людей (за спиной тихо: бе-е-е…)! Отставить шум и возню! Чарыев, подтяните ремень! Все? Р-р-рав-няйсь! Смир-на-а! Слушай боевой расчет! Обстановка на участке ответственности нашей мангруппы продолжает оставаться сложной (у-хр-хр, бе-еее…). Гм-х, выход отдельных вооруженных групп и банд возможен на следующих направлениях… Епонский городовой, старшина, откуда так воняет – опять отходы не вывезли?

Отходы… Отходы – это семечки. А вот когда Борька валит – это аут! Фосген по сравнению с его дерьмом – просто «Шанель № 5», парфюм от Диора! Ну а как иначе: козел – он и в Афгане козел.

Старшина (мертвый от смеха) сквозь зубы:

– Никак нет, товарищ подполковник, увезли вовремя, лично контролировал.

– Контролировал? Может, говновозка протекла?

– Проверю, товарищ подполковник!

Ветерок сменился, и начман продолжает:

– Отставить смех! Кому смешно, предоставлю возможность насмеяться до коликов – умрете на говне! Слушай боевой расчет!

(Хр-хмх-хр-бе-ееее…)

И тут Борька, потеряв бдительность, перестает чувствовать дистанцию и начинает тереться об начмана.

– Это что за тварь?!! Опять?!! Старшина, я же вчера приказал – в «зиндан» гада! Какого хера он опять здесь трется?! Расстрелять! За баню и расстрелять! Немедленно! Из пулемета!!! Нет, привязать жопой к СПГ – и бронебойным!!!

Боря, включив заднюю, пятится. К нему уже мчится бригада «добровольцев», остальной народ лежит на плацу «мертвый». Еще минут пять продолжается коррида. Борьку ловят и прячут от начманова гнева в «зиндан». С глаз подальше. А то пальнет, правда, в запале – и прощай, реликвия.

– Приказываю выступить на охрану Государственной границы Союза Советских Социалистических Республик!..

Начман отходчив. А Борька… Борька вечен, как индийская корова. Потому что у него есть священная обязанность: он всегда провожает рейды на выходе. Это – примета, добрый знак. И мы уже стали настолько суеверны, что не тронемся с места, пока он не потрясет своей бородой нам в дорогу на прощание.

А еще у Борьки есть право – право на вечернюю сигарету. После ужина Борька «курит». Бойцы раскрывают пачку «Охотничьих» («Смерть на болоте») и скармливают ее всю этому черному козлу. Борька «курит» вдумчиво, по одной, медленно пережевывая и смешно шевеля губами, а бойцы пускают ему дым в нос. Глаза его постепенно краснеют.

– Бе-ее-е-шка, сука, Бе-ее-шка. Смотри-смотри, кайф ловит, чистый наркоман, гы-гы-гы! Небось мама много конопли кушала, когда тебя сиськой кормила? Че молчишь, баран?

– Не баран, а козел.

– Монопенисуально, брат, один хрен, тварь полорогая и парнокопытная.

– Умно. Слышь, а интересно – он ведь, наверное, еще мальчик-одуванчик, ни разу не целованный ниже пояса?

– Ясный пень, и че?

– Че-че? Пень в очо! А что, если ему невесту надыбать? Во прикол, а?

Мысль запала в головы. Кто-то вспомнил, что в старые добрые времена казаки, воевавшие Сибирь, умыкали себе невест из местных племен. Али мы не казаки?

И во время одного из рейдов бойцы, отжав, отрезав бортом БТРа от основного козьего стада красивую белую козочку, затащили ее внутрь. Трофей тут же окрестили Машкой.

– Хороша, вакханка! Гляди, какой стан, а? Мадам Помпадур, принцесса Будур! А глаза? А рожки, а ножки, а? Мисс Бариабаф-88, шемаханская царица! Улетная стерва… Ну, Боря, не подведи!

На «свадьбу» собралось полмангруппы. Алик Мишин, начальник 2-й заставы, был и за тамаду, и за бабку-повитуху, и за генерального продюсера. Процесс!

– Боря, давай!

Боря ошалело крутил головой и не двигался с места.

– Маша, Манюня, сделай козлику глазки!

– Алик, а может, они при свете стесняются?

– Ага, а может, им еще свечку принести и подержать? Давай, Боря, давай! Маша, не строй из себя целку, смотри, какой у нас парень, красавец мужчина в самом расцвете сил! Ну?

– Алик, а может, им помочь?

– Угу. Помочь, показать, поднаправить… С головой-то у тебя как, нормально? Это ж козлы… А хотя, why бы и not? Ну-ка, парни, давай, вы вот держите Маню, а вы давайте-ка тащите Бе-е-ешку поближе. Давай-давай поднимай. Так-так, ну, Боря, Боренька, елочки зеленые, мужик ты или где?

– Алик, а ты ему помастурбируй!

– Я сейчас тебе помастурбирую, гиббон!

Цирк этот мог бы продолжаться долго. Уж больно тема была интересная и животрепещущая.

– Мишин! Чем это вы тут занимаетесь?.. Увлекшись процессом, никто не заметил, как появился начман.

– Ассимилируем местное население, товарищ подполковник! Используем, так сказать, половой процесс как мощное средство спецпропаганды. Культуру в массы, советский образ жизни! Опять же, честь мундира – никак нельзя ударить в грязь лицом! Мы – казаки…

– Что за бред? А ты, стало быть, за инструктора? Так, а ну-ка, войска, жопу в горсть и скачками к старшине! Он вам нарежет фронт работ до отбоя. Марш-марш, клоуны мои загорелые! Олег Николаевич, как не стыдно? Ну ладно пацаны, но ты-то взрослый мужик, йопрст…

– А что я, Николай Иванович?!! – Мишин завелся с пол-оборота. – Я три месяца не видел женского тела! Я из рейдов не вылезаю, я что, не человек? Я тоже имею право на отдых! Даже в Древнем Риме императоры понимали – без хлеба и зрелищ толпа звереет. Ну может боевой пехотный офицер расслабиться один раз?

– Ну ты бы, Олег, еще личным примером показал личному составу, что-ли, как оно да куда! Ты, знаешь, вот что – побрейся, приведи себя в порядок. Завтра колонну отправляем в Термез за пополнением. Давай-ка дуй, там пару-тройку дней у тебя будет. Вот и отдохнешь. Смотри только – без дури, чтоб потом с опергруппой не пришлось объясняться.

– Товарищ подполковник, какой разговор, вы ж меня знаете, все будет о'кейно, тип-топ!

– Знаю, Олег, то-то, что знаю. Потому и предупреждаю – пей, но в меру, и с пьяными дураками не связывайся.

Бе-ее-е-е!!!

– Ты смотри, засранец, вдул-таки! Ай, молодца, знай наших! Ай да Боря, силен бродяга! Ты видел? Мужчина!

– А, Николай Иванович, задело? Я ж говорю – честь мундира…

– Так, отставить! Все. Пошел вон с глаз моих.

Утром Мишин уводил колонну в Союз.

А на бархане стояла «счастливая семейная» пара и качала бородами в такт покачиваниям тяжелых боевых машин.

Наследники Парацельса

Медикаменты вам не помогут.

Но существует другая сила, которая

одна стоит всех ваших снадобий…

О. Генри. «Джефф Питерс как персональный магнит»

Западная медицина базируется в основном на принципе излечения болезней. Восточная – на излечении человека. Русской же душе, вечно метущейся между Востоком и Западом, привыкшей с детства к таблеткам, уколам и клизмам, отнюдь не чужды и нетрадиционные формы лечения.

И что характерно – русского человека очень привлекают всякие методики, основанные на использовании энергии – внутренней, био, космоса и других ее разновидностей. И способен наш человек на достижения в этом вопросе, достойные внимания филиппинских врачей, тибетских лам и зороастрийских жрецов, вместе взятых. Короче, Гиппократ отдыхает…

* * *

Пустыня, припорошенная ночью мокрым декабрьским снежком, с утра снова умывалась дождиком. Вторая боевая группа возвращалась на базу после трехнедельного рейда заросшая, немытая и голодная. Не воевавшая, а стало быть, в этот раз и непобежденная. Но с одной «потерей».

С КШМки «выгрузили» лежащего на палатке бревном Ерофеича.

Ерофеич, в миру просто Володя, а в «войсках» – батя, к своим сорока годам уже был капитаном. Вдобавок к длинному послужному списку из ряда «пехотных» должностей и череды «строгих» благодарностей имел два ранения и хронический радикулит. Последний достаточно регулярно навещал Ерофеича, а в этот раз особенно трогательно настиг его после холодной ночевки на плато.

– Сынки, ити его мать, поаккуратней, бога душу! Ой, маманя, роди меня обратно…

– Ерофеич, ты не болтай. А то и правда, помрешь молодым – родне семью твою кормить, – балагурил замполит.

– Стыдно, Веня, стыдно и грешно смеяться над больным человеком.

– Ничего-ничего, Ерофеич. Сейчас в блиндажике на коечку тебя положим. У дока, я знаю, барсучий жир есть. Спинку разотрем, печку протопим. Поспишь, завтра как огурец будешь, а там и баньку организуем. Мужики мне с Хабаровска лимонничка подогнали. Ты в Союзе сколько не был?

– Чего вспомнил! Я из пустыни уж полгода не вылезаю.

– Вот-вот! А послезавтра борт будет на Термез. Там какая-то конференция комсомольская. Мы тебя и делегируем.

– Ага, тоже мне комсомольца нашел, так меня начман и отпустит.

– А мы объясним. Дядя Коля, он только снаружи грозный, а внутри – белый и пушистый. Он поймет. А там, Ерофеич… Сказки Шахерезады, «Тысяча и одна ночь»! Конечно, тебе лично тысячи ночей не обещаю. Но одна ночь у тебя будет! Розы на термезских газонах еще не отцвели, шампанское не высохло, а девушки ждут и любят героев. Найдешь себе красавицу – попроси, чтоб поплевала тебе на спинку и растерла. Говорят, змеиный яд помогает.

В блиндаже под оханье и кряканье Ерофеича наш док Васька растирал ему спину барсучьим жиром. Веня аккуратно нарезал колбасный фарш и готовил посуду. Ренат, прапорщик минометной батареи, меланхолично выдергивая из тротиловых шашек запалы, подкидывал их в буржуйку. Тепло… Сонливо…

Шашечки горели хорошо, долго, давая жар и потихонечку навевая сон. Веня все уже настрогал и теперь просто умирал от нетерпения.

– Вася, хорош уже! Ты ж ведь его до костей сотрешь! А я от голода сдохну. И нас похоронят. Но ты за это ответишь.

– Вень, ты лучше спой чего-нибудь. Я ж тебя не учу, как боевые листки писать.

Вениамин взял гитару и противным голосом затянул:

– «Вот умру я, умру я, похоронят меня-а-а-а…»

– Ну ты и зараза, Венчик, докаркаешься точно, смотри…

– Да я… – начал было говорить что-то замполит. – Э, э, э, Ренат, ты что творишь?!

Дальше все было как в замедленном кино. На глазах у изумленной публики уже полусонный Ренат легким движением руки бросает очередную шашечку, но с невыдернутым запалом прямо в печкино хайло.

Через секунду все были наверху. В гробовой тишине прозвучал глухой разрыв, и из-под наката повалил дым.

Багровый Ерофеич медленно повернулся к Ренату.

– Ерофеич, это… того, прости засранца, клянусь мамой, не хотел!

– Да я тебя, козел! В бога душу ма-ать! Су-ка-а-а! – заорал было Ерофеич и вдруг неожиданно тихим голосом произнес: – Братцы!

Тут все обратили внимание, что Ерофеич стоит. Стоит прямо, стоит на двух ногах. Стоит и светится блаженством.

– Братцы, родные, а ведь отпустило, ей-богу!

* * *

Ужинали (а потом и заночевали) уже в бане. И сидя после парной в «Большом колодце», то бишь в маленьком бассейне, как всегда, мечтали о бабах и доме. И пили чай с лимонником, и смотрели на черное афганское небо, перечеркнутое Млечным Путем. И вели неспешные разговоры о чудесах нетрадиционной медицины.

СКОТОБАЗА

Теория дружбы народов

– Женя, встаешь? Время – уже без пяти.

Одеяло единым рывком сползает с макушки под подбородок, и навстречу вашему неприветливо-утреннему лицу вытаращиваются чистые, искренние глаза ребенка, в которых плещется невинность агнца Божьего, безмятежно заспавшегося и обмочившего собственную постель.

– Брат, не могу. Скажи Хакиму, что у меня неплановый факультатив. Я учу белуджский…

Ага, белуджский. «Ту пак иштум… Санг-э принта…»

На самом деле с таким же успехом это мог быть и урду, и пушту, и даже хинди или санскрит. На самом деле это означает всего лишь, что вчера была встреча друзей, приехавших в солнечный и приветливый Ташкент по делам службы. Это означает, что в попытке не отстать от группы тел, иссушенных вечной жаждой каракумских пустынь, Женя с лихвой перевыполнил норматив подъема с переворотом жидкостей повышенной градусности. А контузия годичной давности после подрыва на «духовской» мине дает себя знать как ни крути. И теперь, как честный человек, офицер, джентльмен и практически эсквайр, он не может предстать пред светлые очи своего любимого преподавателя Хакима в таком виде.

– Хорошо, брат. Я передам Хакиму все, что ты хочешь. Тебе точно ничего не нужно?

Потрескавшиеся губы плотно сомкнутого рта не могут отслоиться друг от друга, но характерный жест рукой ясно указывает на графин с водой.

– Держи, пей.

Графин был опустошен одним глотком, как дождевая туча, попавшая в жерло вулкана.

– Спасибо, ты настоящий друг.

После занятий застаю друга уже побритым и сидящим на аккуратно заправленной постели. В руках у него – русско-итальянский разговорник.

– Брат, смотри, как интересно. Бокал, фужер по-итальянски – бикьеро. Стаканчик поменьше – бикьерино. Стопочка, маленький стаканчик – бикьериччо. Ты знаешь, что это значит?

– Х-м, понятия не имею. Объясни.

– Я понял: несмотря на то что в сущности истинно – человек человеку волк, – все люди друг другу где-то немножечко братья. Конечно! – с жаром продолжает он, видя мое удивленное лицо. – Об этом можно было догадаться давно, стоило только обратить внимание на схожесть языковых форм разных народов! Смотри, пару лет назад в одном туркменском магазине я видел набор кастрюль, три предмета. Как ты думаешь, что было написано на ценниках?

– Не может быть?!

– Точно! Так и было! Большая кастрюля – каструл, чуть меньше – каструлка и самая маленькая – каструлчик!

И был вечер. И было выпито за международное братство и Интернационал.

А утром снова был неплановый факультатив. Итальянского…

Великий русским языка

Вовке Малахаю, неизвестному вам, как говорил Бенцион Крик, но ныне уже покойному, жена прислала развод через месяц после того, как он снял в Ташкенте… Нет, не девушку, а двухкомнатную квартиру сроком на два года. То есть на весь не слишком короткий, но и не очень длинный курс обучения афганскому языку. Языку дари. И вместо уютного семейного гнездышка из этой затеи получилось… Впрочем, о том, что из этого получилось, вы узнаете немного позже.

На курсе Вовик – самый молодой офицер, к тому же без опыта работы в азиатской стороне. Но зато редкостного обаяния человек, да и здоровьем Бог его не обидел. Богатырь! Эдакий, знаете, русоволосый, почти двухметровый мальчик неописуемой красоты и писаного интеллекта. Или наоборот? Ну, не важно…

Язык ему давался не очень легко. Точнее, не давался вообще. К концу первого года обучения Вовик твердо усвоил только сакраментальное «бале, саиб», что в переводе означает «да, господин», и глагол несовершенного вида «аст» – «есть, быть»… Муаллим Вовика, видя своего «любимого» Джахонгира (Владеющего Миром) на занятиях (а случалось это в принципе нечасто), сразу начинал неадекватно улыбаться и подмигивать:

– Салям алейкум, Джахонгир-саиб! Хубастид, четур астид? – Ну, в смысле, он его спрашивал: «Как дела? Все ли в порядке?» или что-нибудь в этом роде.

На что Вовик, сначала оглянувшись вокруг и убедившись, что обращаются именно к нему, с неизменным постоянством отвечал:

– Бале, саиб! Аст, – и делал характерный жест рукой, загибая указательный палец сверху вниз, как бы предлагая ему налить в несуществующий стакан. После этого он обаятельно улыбался во все свои тридцать три с учетом золотой фиксы зуба и мечтательно зажмуривал глаза. Муаллим хватался за сердце и как к спасительной соломинке тянулся к старшим Вовкиным товарищам, дабы найти успокоение в мерно журчащей живой материи языка из уст более способных учеников.

Мне и сегодня непонятно, почему афганцы не канонизировали, не причислили клику своих мусульманских святых нашего первого российского Гаранта… Если бы не он, «давший народам волю», племена, живущие к югу от Амударьи и волею судеб оказавшиеся на участке будущего обслуживания пограничника Малахая или сотен других, ему подобных, были бы обречены через месяц заговорить по-русски, и другой альтернативы им бы не светило. Ассимиляция коренных аборигенов Балха, Тахора, Бадахшана или других приграничных с СССР провинций неизбежно наступила бы через непродолжительное время вследствие неумеренного потребления водки, сала и слабочленораздельных фраз «русским языка» типа «ты меня уважаешь?»

Нет, Аллах – не соперник русскому богатырю Пересвету. К тому же кто бы мог представить, что в этих девяноста килограммах мышц, костей и крови вперемешку с алкогольными ингредиентами живет не только душа кумулятивного характера, но и просто кладезь, просто неограненный изумруд русской словесности? Ведь присущая Малахаю краткость и точность изложения, заметная в потугах перейти на любой другой, кроме русского, язык, была столь же естественна, как солнце на небе, и в родной его речи. То есть в родной речи он совершенно «как рыба об лед»! Не напиши Чехов в свое время про «краткость – сестру таланта», это сделал бы я, пообщавшись с Вовой долгими южными вечерами. А будь в России область, аналогичная древнегреческой Лаконике, Вовка стал бы ее признанным почетным гражданином и непревзойденным мэтром.

Тут самое время вернуться к квартирному вопросу. Широкая Вовкина натура быстро, всего за какой-то месяц после присланной молодой женой индульгенции, сделала из несостоявшегося очага супружеского тепла переходящее «бордельеро» общего пользования. Это было настоящее гнездо разврата и беспорядочного «дружеского» секса. Там изливались литры шампанского, слюней и других жидкостей, животворящих и не очень. Благодаря чему знаменитая в те годы фабрика изделий № 2 перевыполняла месячные нормы производства и ковала премиальные по результатам квартала. Там соседи назубок знали все хиты и шлягеры военной песни, просто советской эстрады и пробивающегося на широкую сцену шансона. Там были все. Кроме Вовки. Вовка там только бывал.

Иногда ему удавалось отловить очередного счастливого обладателя ключей от «рая» и, приобняв стальным бицепсом за шею, вставить пару слов, ласково глядя в глаза:

– Отдай. Постираться хочу…

В один из таких дней после недельного загула братьев по разуму, в чистую как слеза субботу, Вовик переступил порог своего кубла. Представшая взору картина так сильно впечатлила его раскисшую от февральских дождей лаконичную натуру, что он превзошел самого себя, только и сказав:

– За…бали. Все…бутся, а яразъ…бываюсь.

И это был шедевр.

Потому что, когда мы всем курсом напрочь отчаялись перевести эту фразу на любой из известных нам иностранных языков, не потеряв смысла ее и колорита, я понял – мы, что бы ни говорили враги нашего народа и разных мастей отщепенцы, в принципе непобедимы. Противника достойного нас, кроме нас самих, нет.

К вопросу о приличиях

Ах!.. Какие были, пальчики оближешь, яства на этом празднике жизни! Хрустящая корочка запеченных на гриле лещей притягивала взгляд, нарушая при этом фокусировку зрения и баланс охлажденного в ведерке со льдом сухого белого и красного кахетинского рядом с горочкой дымящегося румяного шашлычка, обложенного кусочками свежайшей узбекской лепешки. Ноздри щекотал аромат пряных соусов, свежевымытой зелени и тонко, «в лапшу» нарезанного репчатого лука, чуть сбрызнутого смесью уксуса с кориандром и еще чем-то.

Легче легкого было б броситься акульим желудком на остывающую эту красоту. Зачавкать, захрумкать, замусолить косточки, загрызть эту сочную, шипящую мякоть, запивая все немыслимыми глотками божественного веселящего нектара.

А после солидно щелкнуть крышкой фамильного брегета, опустить его в специальный кармашек бархатной жилетки, ослабить узел галстучка, нащупать под столом фетровые гамаши и выкатиться с газеткой в руках на террасу для вкусного и смачного перекура.

Но вместо этого нужно протомиться ожиданием гостей, пустопорожними разговорами и бесцельным за ними курением на голодный, заметьте, желудок. Соблюсти протокол, организовать церемониал, сделать и держать попеременно то умное, то располагающе-простовато-добродушное лицо. К месту изрекать: «Э-ммм, это вы, батенька… да-с… Сударыня, позвольте?.. А вот, кстати, чудненькие канапешечки… О! Вот этот вот соус, он, экскюз ми, просто восхитителен, право…» И тосты. Конечно, мы, как грузины, умеющие жить торжественно, не можем без тостов. И пусть у нас в крови этого нет. Ну, не заложено от природы в отличие от детей солнечных гор. Но мы обязаны, мы должны, мы не можем иначе. И вот уже твоя очередь, с трудом отдирая потные ягодицы от жалобно стенающего и угрожающе скрипящего стула, вставать, умудрившись не опрокинуть весь этот дивный в сказочном убранстве стол, стучать вилочкой по фужеру, призывая аудиторию к вниманию, и произносить эти неуклюжие нагромождения шаблонных и затасканных фраз. А потом…

«Броситься акульим желудком на уже почти остывшую эту красоту. Зачавкать, захрумкать, замусолить косточки, загрызть эту сочную, шипящую мякоть, запивая все немыслимыми глотками божественного веселящего нектара…»

И с каждым тостом руки тостующих все длиннее, тосты «вдумчивей, стройнее и внятней», до полного слияния их с окружающим шумовым тоном. А потом песни! О, эти русские, тягучие, ухающие, охающие, раздольные и протяжные, жалостливые и задорные песни! О, эти арии и а капеллы а-ля «Трепещи, сосед! Твоя очередь завтра…». Феерия!

А потом…

…Тяжело отдуваясь и поминутно отрыгивая, откинуться в изнеможении на спинку стула, хлопнуть подтяжками и, выловив липкими пальцами девственную зубочистку, залезть ею, как птичка тари, в натруженную пасть и выдавить уже почти в полусне: «Н-да… Сиеста, однако…» А после солидно щелкнуть крышкой фамильного брегета, опустить его в специальный кармашек бархатной жилетки, ослабить узел галстучка, нащупать под столом фетровые гамаши и выкатиться с газеткой в руках на террасу для вкусного и смачного перекура.

И подумать: «Черт бы побрал все эти приличия, каноны и догмы! Это ж надо – лещи, иссочась, пересохли, мясо остыло, вино перегрелось… Тосты эти опять же… А пою я сам по-трезвому много лучше…»