Текст книги "Пограничное состояние (сборник)"

Автор книги: Павел Мартынов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)

«Хай, Гитлер!»

Вот вы все пьете… Я не спрашиваю, разумеется. Я утверждаю. Это сложная тема, но… Очевидно, вы пили, пьете и будете пить. По поводу и без такового. Потому что это жизнь. И в этой жизни вы нет-нет да и, выражаясь словами старика Портоса, «пьете, потому что вы пьете…».

И что отрадно? Отрадно то, что сегодня в родной стране выбор выпивки наконец-то имеется невероятной глубины воображения. В магазинах радует обывательский глаз необъятная широта ассортимента и льет бальзам на душу российских граждан дающий непростую, но такую желанную свободу выбора ранжир по платежеспособности спроса.

Вот, нате вам, пожалуйста, напитки всяческие: «твердые», слабоалкогольные, домашние или, как говорится, «от кутюр», то бишь «от сомелье». Чего душеньке угодно? Сладенького? Не вопрос! 38 наименований, извольте! Завернуть? Для дамы-с? Можем предложить чудненький ликерчик или, к примеру, восхитительного букета наливочки. Не желаете? Превосходно, благоволите! Вам как постоянному клиенту – скидочка с наценочки! Заходите еще, всегда рады-с. А вот кому пива, пивка, пивасика?! Чешского, баварского, баночного, в разлив. И вобла тоже есть, сухарики опять же.

Фантастика. «Гнать» вот, кстати, тоже хорошо стали, с подходцем, с душой, знаете ли. Ну, или вот еще «шило». На любителя, конечно, но что делать, когда край как надо, а нету?

А ведь было, было совсем не так давно еще место и время, где люди не то что на вкус – на запах и цвет забывали, как оно, это пойло всяческое, выглядит.

Даю пеленг. Время это было «самое лучшее и точное в мире» – советское, которое нынешнему юному поколению, как ни крути, прошлый век и архаика, а ветеранам «гондурасских» революций – лишь редкая ностальгическая слеза в глазу.

Местом же был Памир, или, если быть точным, территория бывшей Горно-Бадахшанской автономной области Таджикской ССР, расположенная в самом высокогорном аппендиксе «широка страны моей родной».

То есть буквально там, где в 1895 году русские казаки по указу царя-батюшки обустроили границу для защиты южных рубежей империи. А всего через каких-то сто лет на Руси, на которой и так-то не очень подозревали о существовании этой, извиняюсь, дыры (кроме того что есть «замечательные» сигареты марки «Памир», и это-де такие высокие-высокие горы, куда вроде бы лазил сам дедушка Ленин, за что «благодарные» потомки в его честь одну вершину именем Мавзолея обозвали), напрочь россияне позабыли и оставили к бесу все это богом проклятое и никому задаром ненужное, провернув-таки колесо истории «взад».

И жили там замечательные советские люди таджикско-шугнанской национальной наклонности: гостеприимные, приветливые, улыбчивые, то есть в общем неплохие и по-своему порядочные. Но по причине трудовой недозанятости имели они скверную привычку учиться в высших учебных заведениях всея ЭсЭсЭсЭр. В вузы, как жители национально-кадрированных окраин, они поступали легко и непринужденно, чем с течением лет обеспечили родному краю потрясающую статистику: самый высокий процент на душу населения людей с высшим образованием! Видимо, это, а может, и смесь партийно-перестроечных веяний вкупе с тайными исламскими, а то и зороастрийскими верованиями подтолкнуло их к тому, чтоб установить в области «зону трезвости». То есть лишить не только постоянно проживающий, но и безвременно служащий контингент населения, включая славную когорту отдельного корпуса пограничной стражи, возможности снимать стресс без применения холодного и огнестрельного оружия.

Однако не таков российский воин, чтоб не разжечь огня в пустыне, потеряться в каменных джунглях или не организовать в «безъядерной зоне» испытания асимметричных ответов нападкам невероятного врага.

* * *

– А еще, Митя, в наших суровых заставских условиях можно запросто сделать «Хайль, Гитлер».

– Это как это, батяня? Чего это за такое, за фигня такая?

– Чего-чего… – поморщился Деда Вова (он же – древний и потертый, как седло Батыя, майор Блинов Владимир Александрович, начальник славной погранистической заставы). – Бражка это такая, сынок, полпиво! Андерстэнд? Горцы-шерпы называют это пойло «ракси», непальцы – «чанг», японцы – «саке», корейцы – «макколли», ну а мы, «озверевшие» русаки, зовем его «Хайль, Гитлер». Почему «Хайль, Гитлер»? Эх, молодежь, ни черта-то вы не знаете, и всему-то вас надо учить. Ладно, слухай сюды внимательно. Конспектировать не обязательно, чай, не на лекции. Тем более что математика проста как дважды два. Итак, чтобы сделать наше «домотканое» ракси, берешь обычную трехлитровую банку и хорошенечко ее промываешь. Да, правильно, водичкой. Род-ни-ко-вой, ключевой водичкой. Готовишь ингредиенты – килограмм сахара, сто грамм дрожжей и полкило риса. Аккуратно засыпаешь всю эту хрень в банку, заливаешь чистой. Ну, конечно, ключевой. Заливаешь чистой водой, а сверху!.. – Пауза. – А сверху натягиваешь на горловину резиновую перчатку. Да, медицинскую. И все. И баста! Ставишь «изделие» на две недели в теплое место. Наблюдаешь: как только пена прекратит образовываться и перестанут выделяться пузырьки – значит, готово. Далее по схеме: сцеживаешь в нужном объеме и употребляешь с удовольствием. Тинктура не шедевр, но, как говорится, на безрыбье и брага – «Чивас Ригал»!

Сказано – позабыто. Пролетело слово по изгибам и лакунам военного мозга и ушло в атмосферу. Лишь осталась в подсознании, где-то на периферии нейронно-рефлексивного, куфическая вязь интонаций неглупого и чуткого старшего товарища да брошенные в беспорядке цифры, коды и алгоритмы.

Но… Проводив вскорости после того разговора Деда Вову в такой всегда в этой местности долгожданный отпуск, «ма-ла-дой» лейтенант загрустил от перспективы встречи Нового года в гордом и до безобразия трезвом одиночестве. А до «елочки зажгись!» оставалось-то всего две быстродогорающие недели! Тут и поперло из подсознания, тут-то и вспомнилась ему незатейливая «батина» рецептура во всей ее простоте и, так сказать, исключительной надежности.

Следуя строго по унаследованной схеме, Митя «зарядил» заветную банку и нежно, как, наверно, никогда в жизни не натягивал даже презерватив на своего «друга», обтянул ее сверху резиновой перчаточкой. Проставил дату и время в настенном календаре и стал наблюдать.

На вторую ночь, устав вести научные наблюдения, Митенька сморился и уснул, даже не сняв «камуфляжа». Разбудил его негромкий хлопок, легкий свист и последующий за ним шлепок. Митя, хронически недосыпающий в отсутствие командира (один офицер на заставе – вечный ответственный), на два счета оторвал тренированное тело от койки, в прыжке передернул затворную раму Макарова, мягко упал на пол, перекатился и изготовился для стрельбы лежа.

Тихо… Придя в себя, медленно встал, зажег свет и, разрядив пистолет, протер глаза. «Ничего. Никого. Ага, вижу… Фу… Перчатка на полу валяется… Слетела, значит… Ну-ну…»

Заинтригованный, он снова водрузил ее на горловину и, заварив свежего чайку, решил понаблюдать еще немного… Обвисшая на банке, безжизненная, как снятый после употребления кондом, перчатка сначала медленно, потом чуть быстрее, словно кобра, раздувающая капюшон, стала подниматься, поигрывая пальчиками и пытаясь гипнотизировать его, как кролика-сомнамбулу… И вдруг – бац! – взвилась в воздух и медленно спланировала на пол.

«Зиг хайль! Зигхайль! Зиг хай…»

Так продолжалось, пока Митю снова не бросило в объятия Морфея.

А утречком, уходя на заставу, Митя уже без всяких церемоний и телячьих нежностей вздернул перчатку на горлышко банки.

– Сидеть-бояться, резиновая Зина!

Сказано было сильно, но не зло, скорее тускло и как-то без особой надежды в бесцветном голосе.

Время шло. Перчатка большую часть времени аморфной обездвиженной амебой лежала на полу, а Митя практически потерял интерес к вялотекущему эксперименту.

И лишь 31 декабря, ближе к вечеру, ближе к этим ритуальным танцам вокруг колючего в лампочках дерева, он вспомнил об отложенной задаче и решил, что пришла пора ставить практические опыты. С некоторым любопытством и изрядной долей скепсиса он сцедил мутную жидкость, понюхал. Сомнительно. Но пахло чем-то отдаленно напоминающим спиртное. Мужественно зажмурив глаза, осторожно отхлебнул… Б-ррр!..

– Еп-понский гарррадавой, блин! Ну и гадость! Нет, уж если нет в жизни счастья, так это пожизненно!!! Эх, Деда Вова, Деда Вова! Пень старый! Небось опять чего-то напутал… Алхимик бенедиктинский, конь педальный… Алкаш! Ну, блин, вернись мне с отпуска… Не поленюсь – поставлю еще раз, а потом угощать буду! Ректально!

С этими словами Митя, закинувшись, схватил баночку и бегом, бегом на улицу.

«Куда? Куда бы ее? А! Ага, вон, сейчас мы ее в сортир, родимую! Заодно хоть замороженный столбик дерьма размыть тепленьким! А то скоро с ломиком ходить надо будет. Или с топором… Порубишь „столбик-колышек“ – сядешь по-большому! Не порубишь – будешь справлять нужду гордо, то бишь стоя! Чтоб эти памирские морозы! Эх, жизнь! Нет… Надо было все-таки летчикам водки заказать! Давно бы из Душанбе пузырек переправили».

Да-с… Вот так и встретил Митя Новый год трезвым, в одиночестве и гордым.

А потом… А потом с утра неожиданно быстро на улице потеплело. Устойчивая, державшаяся весь декабрь морозная погода сменилась обильными снегопадами, лавинами, а уже к вечеру первого января столбик термометра уверенно торчал в плюсе.

Выпустив очередной наряд на границу, Митька, повеселевший от такой почти весенней погоды, решил отлить по-быстренькому. «Ух, уф… Бляха-муха-цокотуха, позолоченное брюхо… Так-так-так… Ой, мама-мама, не могу, давай-давай-давай, раз-два-три!..» Подбежал к туалету, рванул дверь и… О, ужас!.. О, майн гот! Сапоги… Спасло только то, что был Митяй в тот момент в сапогах. А ведь, подумать страшно, бежал бы из дома – был бы в тапочках.

Когда «селевый» поток дерьма с непередаваемым дрожжевым запашком, или, на местном пограничном сленге выражаясь, «мумие», успокоился, когда сапоги были отмыты (слава богу!) в близко журчащем незагаженном арыке и обильно политы незабвенным «Шипром», Митька, ругая в бога-душу-мать и Деда Вову, и местную власть, и всю эту гребаную «безъядерную» зону, пошел звонить летчикам:

«Выручайте… Люфтваффе… Чаечки вы мои…»

Не бери меня «за здесь»

Серега Охмянин стоял, сильно покачиваясь, на центральной аллее погранотряда. Его штормило. Белым днем.

И что характерно – день был белый-белый, а Серега был красно-рубиновый. Он сегодня принял. На грудь. Белого вина. Немного. Полкилограмма. Был повод…

И вот парадокс – вино то было белое. А морда стала красной. И не то чтоб он был алкоголиком. Или горьким пьяницей. Нет.

Сегодня он помянул друга. Однокашника. Они вместе, в одном взводе, в одном отделении, учились в училище. Они шесть лет назад приехали на Памир. Тянули лямку на соседних заставах. Потом Серега ушел в разведку. А друг уехал в Афган, на участок другого отряда.

Шло время. Они умудрялись не терять друг друга, изредка переписывались. Не очень часто, но дозванивались, общались. Подгадывали отпуска. Ездили в Крым, в Прибалтику. Погреть пузо, попить пива да отведать женской ласки. И вернуться к службе на кордон и за него.

Серега стал заместителем коменданта по разведке, а друга назначили заместителем командира десантно-штурмовой маневренной группы. Дослужились оба до капитанов. Не знаю, как насчет детей, но семьями оба так и не обзавелись. Не сложилось как-то.

А вчера Сереге позвонили и устало-буднично сообщили, что капитан Козик погиб на боевом задании. Тупо так.

Подробности? Да какие, на хрен, подробности, брат? Колонна на марше, шли в район боестолкновения, сидел на броне в каске, в бронике. Втянулись в «зеленку». Шальная пуля. В голову. Летальный исход.

Тупо, глупо и нелепо.

Серега покачивался, мотая головой, смотрел на горы и не видел их, а в голове шумело, свербило, царапало: «Витек, как же это? Как же ты так? Столько лет ни одной царапины, и вот приплыли… Почему? Зачем это?»

В отряде все, начиная с командира, знали, что у Сереги погиб друг. И его сегодня никто не трогал. Даже начПО. Сочувствовали. Шептались. Но не трогали. Сегодня Серега был «блаженным». День такой. Командир подписал ему краткосрочный отпуск, и завтра он улетал к Витьке на родину. Хоронить друга.

«Вот я стою. Живой. Точнее – чуть живой. Елки-метелки, палки-моталки… Пьяный, правда. Почти в ж… Но живой. А Витек того… Витек! Дружище! Ау-у-у!.. Был – и нету Витька. Неправда какая-то… Неуютность и тоска зеленая. Хрен знает что такое! Человека нет, а мы сидим, пьем. Чревоугодием занимаемся. Свинство, господи! Свинство, блинство и паскудство. А с другой стороны? Ему уже все равно, а у нас, у русских людей, традиция, понимаешь… Ежели без дури, то и можно, наверное, а? Я думаю – можно. Помянем? Помянем, конечно. Царствие небесное, Витек. Спи, дружище».

 
Остались песни и стихи
На разрозненных листах,
А самого, как за грехи,
Взял к себе Афганистан…
 

– Охмянин?!

«О! Здравия желаем, товарищ подполковник! Чем это мы не угодили „любимому“ особому отделу, если целый начальник обратил на нас свое внимание?»

– Я, товарищ подполковник!

– Ох-мя-нин, все пьете?

– Пью, товарищ подполковник. Но не все. Только водочку. Исключительно. Вот-с. Под огурчики-помидорчики. Сало опять же, м-да…

– Вижу. Все пропили? Честь, совесть, человеческий облик?! Вы посмотрите, на кого вы похожи? – Особист начинал заводиться. – Я ведь уже давно за тобой присматриваю! – неожиданно перешел он на «ты», – Еще с заставы, где вы с начальником твоим, Лешенькой, куролесили. И вообще, все вы разведчики – пьянь! Ведь ни хрена ж не делаете! Только «ханку» жрете. Пользуетесь, что командир к вам благоволит.

Вот и распустились. А тебя я вообще… Я говорил командиру, что нельзя тебя в разведку переводить. Тебя надо было вообще с границы убрать. Так нет же! Не послушали, настояли на своем, перевели тебя в отдел, алкоголика. А ты пьешь и клал с прибором на всех! Ты алкаш, Охмянин! Алкаш и разгильдяй. Подожди, дрянь! Я тебе еще устрою. Я тебе обещаю – будешь в скором времени в тылу, в самом распоследнем гнилом стройбате. Огурчики? Помидорчики? Ну-ну! Я тебе сделаю! Так напьешься – обыкаешься потом.

И… О, боже! Вот только что стоял красавец особист, пылал праведным гневом и клеймил позором – и вдруг… упал! Батюшки! Сам взял и упал. Вдруг. Упал некрасиво, согнувшись циркулем, подняв кучу пыли плотным задним «бампером».

И стало тихо-тихо. Только катилась прямо в грязный арык по неожиданно безлюдной аллее его модная, с высокой тульей фуражка да клацала «отрихтованная» челюсть.

Серега, трезвый как стекло, резко сорвался с высокого старта и догнал фуражку. Отряхнул ее об колено и, помогая встать «катапультированному» в одночасье подполковнику, участливо молвил:

– Вот. Вот я пью, а меру знаю. А вы на ровном месте… к-хм, споткнулись. Так ведь и убиться недолго, товарищ подполковник. Зубы-то целы? Вот и ладно. Вам помочь? Так-так-так, встаем, встаем. Вот, фуражечка.

– Ф-фука, я тебя поф-ф-ажу, гаденыф-ф!

– Не докажешь, ублюдок! Не докажешь, да и побоишься. Я в отпуске. И у меня друг погиб. Все знают – значит, имею право. А ты?.. Я тебе так скажу: не бери меня «за здесь», я – вся такая! А впредь думай, что говоришь! Нельзя так с людьми. Не по-божески. Сволочизм это. Ну, помочь, что ли?

– Да иди ты, ф-фука.

Вот и живет же, гнида. А Витьки больше нет. Кончился Витька. Или это справедливо?

Адюльтер как повод

Юра был в шоке. Я бы даже сказал в ступоре. В состоянии, близком к коме. От полной потери чувств его пока еще удерживали водка и основательно теплая и радушная компания.

Водки было много. Когда на единственной гитаре добрыми, но сильными руками ветеранов «гондурасской революции» была оборвана последняя струна, Юра взорвался:

– Козлы! (Браво, Юра!) Все козлы! (Брависимо!) Твари! (Кто бы мог подумать?) Меня мама ждет, у меня жена, ребенок… (Поздравляем…)

– Мне командующий, – продолжал он, – лично (А вот это, брат, ты загибаешь!) обещал: «Соболев, два года – и вернешься обратно на Камчатку!» (Ой-е-ей, пошли понты!) На хрен мне не уперлась эта Средняя Азия! В гробу я видел этот Хорог, этот весь Горный Бадахшан! (А вот это ты зря! Зур, башан – Горный Бадахшан, понимаешь!)

Юре после вывода его маневренной группы из Афгана отцы-командиры различных уровней сказали, что все ранее командированные из других мест офицеры остаются для дальнейшего прохождения службы в краснознаменном Среднеазиатском пограничном округе. И теперь каждое утро Юра встречал начальника отряда на крыльце штаба с рапортом о переводе. И каждое утро желающие могли наблюдать, как командир рвет Юрин рапорт на мелкие кусочки и бросает в урну. Эта комедия продолжалась уже полтора месяца.

– Я хочу к морю, к океану! – орал Юрка – Я люблю Камчатку, я скучаю по сопкам, гейзерам, крабам и красной икре. (Юра, Юра, это жлобство!)

– Я даже ничего не имею против инея на кутикулах! Но мне не нравится… Нет, не так. Я ненавижу песок на зубах! (Гад, обидеть хочешь?)

– Козлы! (Так, все, он повторяется, похоже, пора прервать эту «песню прерий»…)

– Братцы, кто поближе? Плесните в кружечку нашего героя еще «пунша»! – простонал Саня Лахов – А то у него, наверно, в горле пересохло.

К слову, рецептура «Пунша восточного»: солдатский чайник, пачка чаю, стакан сахара, две бутылки водки, долить водой и вскипятить. Пить горячим.

– Саня, брось! Я же не жлоб! Но по-человечески обидно, да? Я ж не уволиться хочу. Я хочу Родине служить. Ну не климат мне тут! Я с детства, с детства жары не переношу. И потом – мне слово давали, что вернусь. А теперь что? Где справедливость, я спрашиваю, а?

– Да ладно, Юрок, не стони. Какая жара? Ты, дружок, жары еще не видел и не нюхал! Ну чем тебе здесь плохо? Смотри – тепло, фрукты, минеральные источники, чистый горный воздух. Да пальцев на двух руках не хватит все преимущества перечислить.

Но Юра был тверд, как член молодого лейтенанта в первом отпуске.

– Я сейчас напьюсь и пойду к командиру! Затею бузу прямо у него в кабинете, и он сам меня отсюда быстренько сплавит.

– Ага, сплавит. Точно. В Кара-Калу, в Серахс, в Туркмению. Вот там, Юра, жара! В пески, к скорпионам и фалангам! В Каракумы, блин!!! Причем легко! Коля вон уже шесть месяцев напивается и раз в неделю строго – бузит. И что? Один хрен – никто его не увольняет!

– Ну я не знаю… – немного сник Юрик. И после паузы тихим проникновенным голосом произнес – Только я вам так скажу, помяните мое слово, через месяц я отсюда уеду. Точно. Клянусь Аллахом, бля буду! Слово мое – крепче гороха!

Тут надо вам заметить, что на дворе шумел апрель…

А горы в апреле на Памире становятся такими красивыми! Сверху еще лежат белые снеговые шапки, атласные до блеска. Аж глаза слепит! Чуть пониже – безумно ярким ковром расстилаются красно-алые маки. А под ними – все в дымчатом розовом цвете. Как будто кто небрежно раскинул над домами шифоновое платье боговой невесты. Это цветет урюк. Вода в Гунте и Пяндже опять мутно-грязная. И бурно несется она вниз на азиатские равнины ревущим потоком. И нескоро еще она утихнет и снова станет хрустально-лазурной. Но небо уже такое чистое, такого нежно-голубого цвета!

И кажется, что начинаешь понимать, откуда на Памире среди бадахшанцев так много красивых людей – высоких и стройных, рыжих и голубоглазых. Это отражение, братишки, это эхо. Эхо весенних Памирских гор.

И оживают заскорузлые души боевых «пехотных» офицеров. Им, уставшим от ежедневных «извращений» (нас е…т, а мы крепчаем!), вдруг начинает хотеться обыкновенного женского тепла и ласки. Да так сильно, что просто невмоготу!

Но в отпуск всех сразу никто не отпустит. А необременительных служебных командировок в большие и более или менее цивильные «кишлаки» на всех не хватит. Да еще и Хорог сам по себе городок-то небольшой.

И начинается тут, братцы мои, процесс, который повсеместно на Руси называется простым русским словом – бл…дство.

Раечка Красовская работала в службе вещевого снабжения. Кто из нас не проходил через ее кабинет? Таких не было. Ибо именно оттуда начинался путь в изобилие. Раечка выписывала накладные на очень ценные для солдата и офицера вещи – обмундирование: платье военное в ассортименте, теплые зимние портянки и прочую амуницию. С ней просто по определению все должны были быть ласковы. Иначе ходить тебе и твоему личному составу в обносках или во всем не по размеру. Либо получать все в последнюю очередь.

И клянчить! Долго и нудно клянчить, унижаясь перед последним каптером и торгуясь, как в пятницу на базаре. А улыбнулся Раечке, а подарил ей коробочку конфет или духи «Черная магия» – и все у тебя, славный мой, пойдет по-другому. И получишь то, что нужно, и стоять у склада не будешь лишний час. Такая вот диспозиция!

А Раечка еще к тому же и симпатичная была женщина. (Стерва-курва-лярва!) Рыжая, стройная, гибкая. Огонь-баба! Глазищи зеленые, бесстыжие. Юбочка – под обрез. Грудь (что там ваши горы!) чуть на стол не вываливается. Ножку на ножку закинет – пуговицы от ширинки отлетают! Щебечет без умолку, смеется, а сама тебя оценивает. Да так, что чувствуешь себя голым, как под рентгеном.

Ты ей что-нибудь начнешь заливать, а она губки томно так приоткроет и, как будто бы невзначай, язычком облизнет. И моментально забываешь, о чем ты только что пел. Накладные получил – и бегом оттуда, как черт от ладана! А она смеется. Ну, ведьма, ей-богу.

И вот как-то раз зависали мы в очередной раз с мужиками в своем «Хилтоне». Как всегда – по случаю. (Была бы водка – случай найдется!) А когда дошло до вокала, вдруг вспомнили, что коммунальной гитарой последний раз мангал разжигали. А какой апрель без песен? Особенно когда мы по нему дежурим?

Кто-то вспомнил, что у Райкиного мужа есть классная гитара. Дима Красовский хоть и служил по «военно-политической части», но по всем оценкам мужиком был нежадным. Гонца снарядили жидкой валютой в разумных пределах и отправили к нему с напутствием без гитары не возвращаться.

Вернулся он довольно быстро. С гитарой. И поведал такую вот странную историю.

«Стучусь я к Димону. Окрывает. Заходи, говорит, чайку попьем. Я вошел, осмотрелся – квартирка однокомнатная, дверь в комнату закрыта. Чистенько, скромненько. Прошли на кухню. Я говорю: мол, Димон, дай гитару, мужики песен просят. Он говорит, что не вопрос – мол, какой разговор? Сейчас выдам. Даже без расписки. Только вот чайку давай, говорит, испьем. Я говорю, что во мне уже грамм 300 водочки есть. Боюсь, говорю, что чаек не пойдет.

Он сразу согласился и тут же наливает водочки. Давай, говорит, за нас, мужиков! Я только хотел ответить „алаверды“, так сказать, как открывается дверь в комнату и выходит оттуда Юра Соболев в военно-полевых трусах, а следом за ним и Райка в халатике.

Япона мать, мужики! Я чуть было рюмку не съел от неожиданности. Вот так пердимонокль! Ну, думаю, сейчас будет алес-капут. Юрка-то мужик здоровый, а Димон – худой и маленький. За швабру спрячется влегкую. Я на всякий случай поздоровался со всеми и за табуреточку покрепче ухватился. Сижу, глазами хлопаю. Если что, думаю, надо Юру глушить сразу, а то убийство может быть.

Но ни хрена подобного, братцы! Голуби наши оба, как ни в чем не бывало, присаживаются к столу и тоже водочки себе наливают. За что пьем, спрашивают? А Димон тоже так спокойно им отвечает, что за нас, любимых, и наше здоровье, мол. Кивнули друг другу, выпили. Сидим, скучаем. Телик смотрим. Я себя ощущаю полным идиотом. Нутром чувствую, неправда тут какая-то, а понять, въехать до конца не могу.

Очнулся я, короче, напомнил про гитару. Говорю: спасибо, хозяева дорогие, все было очень вкусно. Особенно чай. Посидел бы с вами, да вот, мол, мужики праздника ждут. Димка мне вынес подругу шестиструнную, да я и рванул. Вот такая фигня, родные мои».

Мы, конечно, сильно не удивились. Мало ли чего бывает в жизни? Весна опять-таки, гормоны бурлят, спермотоксикоз. Ну, пытались пообсуждать что да как. Только пьяные офицеры мало чем отличаются от лесорубов, которые в лесу – о бабах, а с бабами – о лесе. Помните анекдот:

– Дежурный! Где офицеры?

– В канцелярии, товарищ подполковник!

– О чем говорят?

– О бабах вроде.

– Яс-с-но! Продолжайте наблюдение!

А через полчаса снова:

– Дежурный! Это оперативный… Как дела?

– Без происшествий, товарищ подполковник, все в порядке…

– Что там офицеры? О чем спич?

– Что-то о работе, о службе.

– Ну, едрена кочерыжка, напились все-таки.

Дискуссия о шведских нравах в таджикской глубинке как-то не получила должного накала.

Зато весьма быстро перетекла в составление психологических портретов командования. Потом спонтанно пошло хоровое пение. Не сильно стройное, но очень мужественное. И очень громкое. Потом было… Потом… Потом все, блин, спать, блин…

Утром я еще брился, пытаясь отыскать себя в заплеванном зеркале, когда раздался восторженный Юркин вопль:

– Мужики!!! Все, капец! Кончетто гроссо! Аллегро модерато! Йесс, родные мои, йессс! Камчатка, плиз!!! Камчатка, это сладкое слово – Камчатка…

– Кто это там орет, как раненый мастодонт? Юра, имейте совесть и уважение к боевым товарищам. Наше душевное и физическое состояние не позволяет нам в данный момент общаться на таком уровне децибел…

– Мужики! – уже тише, но по-прежнему захлебываясь от переполняющей душу радости, гоношился Юрик, – Мое слово крепче гороха. Я еду на Камчатку. Все, блин, пакуюсь! И в 24 часа! Дранг нах Камчатка! Ура, ура, ура-а-а!!!

Тут мы все заметили, что Юра сиял неожиданно румяным, здорового цвета, чисто выбритым лицом. И вообще был элегантен как рояль – туфельки почищены, брючки отглажены.

Это поражало в самое сердце. Оказывается, пока мы еще отдирали наши бренные тела от коек, Юра уже успел смотаться в политотдел, а оттуда – сразу к командиру.

Там он честно доложил всем инстанциям, что не может продолжать службу в краснознаменном Среднеазиатском. По причине того, что отбил верную супругу у боевого товарища-офицера. (Глаза вниз, испытываем муки совести!)

Что он влюбился (на щеках румянец, глаза горят!) и что Рая тоже испытывает к нему пылкие ответные чувства. (Да уже весь отряд знает, а может, и до округа дошло, не дай бог!) И так далее… Что это – на всю жизнь, и вообще он собирается на ней жениться (фуражку к груди, на глазах скупая мужская слеза). И все такое… Что он уже даже написал (телеграфировал, телефонировал!) своей законной жене обо всем. (Стыд то какой!) И пятое-десятое…

В общем, история скверная! (Как нам с товарищем боевым друг другу в глаза смотреть? Каждый день встречаться. Да и ходим-то ведь с боевым оружием! Мало ли чего?) И самый лучший способ не выносить сор из избы – это перевести их с «молодой» невестой в другой округ. Ну, разумеется, Камчатка – это самый лучший вариант. Это всех устроит! Так будет лучше. Для всех.

Юра улетал на следующий день. На «вертолетке» Рая плакала. (Видимо, от счастья?) А он шептал ей, что заберет ее к себе на Камчатку. Вот только устроится на новом месте. И все у них будет хорошо. Любовь и семейное гнездышко. Все будет.

Через неделю улетела и Райка. К маме с папой. Ждать весточки от любимого. Милого, желанного.

А еще через месяц все узнали, что Юра, редкостная гадина, прилетев домой, к своей старой, законной жене и ребенку, упал на колени, покаялся и был прощен. И дружная, счастливая семья в полном составе укатила служить Родине дальше. На Камчатку. К морю. К океану…

…Бессоницей ветка стучится в окне…