Текст книги "Пограничное состояние (сборник)"

Автор книги: Павел Мартынов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

Об отпуске и картошке

Пашу Дронова, когда он об отпуске говорит, заслушаешься.

Паша Дронов, крепкий майор, боевой офицер, простой труженик границы и неутомимый вояка, грудь в орденах и «жопа в шрамах» и при этом, заметьте, просто кладезь русской словесности. Паша Дронов ради красного словца… Да что это я, впрочем? Послушаем лучше Пашу, братцы. Расслабимся, настроимся на народную волну и с превеликим нашим удовольствием послушаем все эти южнорусские «г-э» и «шо», все эти изыски незатейливой офицерской речи и плавные выверты блуждающей мысли государева человека, волею судьбы и командования поставленного в строй и заброшенного на край света, в самую что ни на есть тмутаракань. Я тут, братцы мои, как-то в отпуск приехал к жениной родне. Они у меня хохлы, знаете ли. Да. И не просто хохлы, а западенцы кондовые, коренные. Под Хыровым живут, на Львивщине. Я супруге своей до сих пор смеюсь: «О-от, Гала, и угораздило ж меня, советского пограничника, красного, можно сказать, потомственного казака, на „бандеровке“ жениться!» Мама дорогая, и хде мой шмайсер-кулэмет?!

Ну вот, приехал я, значит, в отпуск. Ага. А дело было, как сейчас помню, в начале сентября. До этого, с самой нашей с Галой свадьбы, я все как-то зимой к родне попадал. Нет, ну до того, как связался с их семейством, конечно, бывал и летом. В училище пока учился. Но уж после свадьбы – зимой и только зимой. Как снег на голову… Сами знаете командование наше, они ведь большие забавники, и летом молодому лейтенанту об отпуске лучше просто забыть.

А тут, хлопцы мои драгоценные, осень золотая! Тепло, хорошо – природа, братцы, погода, все вокруг в цветочках-лютиках! Краски изумительные, воздух чистый ноздри с хрустом раскрывает, и ласкает, и щекочет. Хатка беленькая, плющом кучерявым увитая, – красота феерическая. Одним словом, душа прямо так и поет. Радость щенячья и жить хочется. Сказка!

По приезде, пень мой ясный, с уважаемым тестюшкой посидели, приняли горилки домашней пол-литру под такую палитру, да под пельмешки. Как положено. Чинно, степенно, по-взрослому. За родных, за друзей, значит, за мир во всем мире. Хорошо, лепо! Галушки, смятана! Птички поют, коровки мычат, яблочки налитые в саду падают. Деревня, мля, идиллия…

Ну и вот. Только я, значит, настроился отдохнуть, как мне теща любимая, душа-человек, без всяких предварительных ласк, эдак запросто объявляет:

– Сынок, мы вот с папой завтра хотим картошку копать. Пока погода хорошая. Ты как, поможешь?

О-от, здрас-с-т-и, мама дорогая, Зинаида Иванна! Привет – приехали! Как серпом по помидорам! Отдыхать я собрался, в отпуск намылился, расслабиться, рассупониться, узелок развязать! Только ремешочек ослабил, крючочек расстегнул, только слюни пустил. Наивняк! Haте вам! У них тут битва-жатва, оказывается.

Ни днем раньше, ни днем позже! Ну, е-мое! Колхоз «В голодный год», «Сорок лет без урожая», прости господи! И народ весь в поле, едрена кочерга! Ага. И ждали вот только меня, родимого, блин!

Ну, я теще, конечно, «вежливо» так и отвечаю:

– Мама! Ма-ма, я – майор! Фигли я буду в законном отпуске картошку эту фитофторную, колорадским жуком коцанную копать? Это ж вилы в «задний бампер»! Я ее, эту бульбу-картошку, курсантом столько накопал-навыкопал, что там весь ваш колхоз за пятилетку! Да я пойду лучше и по три рубля куплю вам на базаре той картошки, чтоб вы были здоровы. Я – офицер, мама, пограничник! Начальник штаба, между прочим, специального подразделения! Не говно коровье на дороге! Я вам ее столько могу купить, что вы ее за год не съедите. Сгниет она у вас – и на здоровье! Нет, ну это ж надо? Я, майор, мама, достойный представитель отдельного корпуса пограничной стражи России, буду картошку копать?! Вот хрен вы, мама, угадали! Я лучше к тетке Ганне пойду. Я вообще люблю к тетке Ганне ходить – у нее самогонка хорошая. И сало. И огурцы соленые с листом смородиновым и оч-чен-но душевным хрустом. Картошку копать… Я – ма-й-о-о-ррр! И картошку… Щ-щ-щ-а-з-з!..

Тещу после такой речи ветром сдуло, но тут моя половина встряла:

– Паша, ты вымогаешь?! Имей совесть! Здоровый же мужик! Что тебе десять ведер картошки? Что слону дробина! Там поле-то – с гулькин нос! На час работы! Что ты, переломишься?

– Любимая, ты несправедлива. Я, между прочим, не с курорта, не с санатория приехал, а совесть имею наравне с правом на отдых! Нельзя же так – только шнурки развязал, а тебя сразу с порога за рога и в стойло! Ну никакого ж уважения, я уже не говорю о почете! Мне, солнышко, Родина людей доверила и оружие – а вы? Ка-р-тош-ку ка-а-пать?!

– И не стыдно тебе? Вот бы дети тебя послушали…

В общем, слово за слово, членским билетом по столу – уломали меня эти бабы! Укатали горку крутые Сивки! Подняли меня теплого спозаранку, накормили, напоили сироту и вывели в поле. Гляжу: ба, участочек-то и в самом деле тьфу – десять грядок в широту, смех! Я на ручки поплевал, копочку поухватистей подобрал, корзиночку-кошичек. Только на грядочку пристроился, как теща мне в спину, по-доброму так:

– Ты не спеши, сыночка, сейчас папа коника приведет, грядочки разъедет, а мы тока потом собирать будем.

– А на кой черт нам коник? – И тут меня осенило в самый мозжечок и неприятно засосало под ложечкой. – Постой-постой! А где наш участочек-то заканчивается?

Вы будете смеяться, но это была засада! Участочек-то наш десятигрядочный окончаньице имел вдаль за линией горизонта и по площади очень даже простенько и со вкусом уложился на минуточку в гектар с гаком! Вуаля! Всего-то и делов!

Я не погиб на этом минно-картофельном поле исключительно благодаря качественной физической и профессиональной подготовке, но моя морально-психологическая устойчивость колебалась на волоске. Только присутствие «в строю» тестя с тещей да еще двух жениных тетушек, пожилых, снедаемых сотней болезней, но не унывающих и терпеливо пашущих людей, поддерживало мое угасающее самолюбие. Ближе к ночи, оттащив на вихляющихся ногах последний мешок картошки к телеге, я сказал любимой жене:

– Дорогая, я все понял! Мне открылось, меня озарило, на меня снизошло, наконец!

– Что такое?

– Я люблю русскую зиму! Все вот эти метели, снегопады, сугробы, пляски у костра, колядки и Масленицу! Я люблю лыжи, санки и зимнюю рыбалку. Или вот, например, русскую баню с прорубью после хорошей парилки. Я все понял: летом мое место в строю, на границе – тяжелая оперативная обстановка, сложные инженерные работы, напряженная боевая учеба! Я должен быть там.

– Зараза ты Паша! Наглая и бессовестная зараза…

А я так понимаю, мужики, – не жили с детства на земле, так и не фиг начинать! Нет, не крестьянин я. Я – майор!

Пашу Дронова, когда он об отпуске говорит, заслушаешься.

А сегодня вступаем в партию

Вступать в партию раньше, в добрые советские годы, было занятием «увлекательным»… А еще более «увлекательным» это занятие выходило в наших славных «погранических» войсках. И уж совсем «зашибись» весь этот процесс происходил в гарнизонах афганского направления.

Нет, конечно, такого, как в кино про войну – «А если же я не вернусь, считайте меня коммунистом!..», – не было. Потому что процесс – управляемый. Планы, графики, диаграммы, жесткий контроль старших товарищей, неглупых и чутких. Тенденции опять же…

– Что-то у нас в Мормоле партийное влияние ослабло! Чем там замполит занимается? Кто у нас там направленец? Борисюк? Пусть зайдет ко мне. – «Внезапно» озаряло секретаря парткомиссии.

– Игорь Анатольевич, вы вообще контролируете ситуацию на ваших объектах? Вы когда последний раз там были? На прошлой неделе? Удивительно… И чем вы там вместе с замполитом занимались? Дуканы и кантоны[45]45
  Дукан, кантин – магазин (дари). – Примеч. авт.


[Закрыть] шерстили?

– Пал Юрьевич, зря вы так… Мы работали, провели совещание… – мялся Борисюк, мучимый страшным похмельем со вчерашнего – обмывали сына Юрки Чумайкина, отрядного по комсомолу.

– Да вы что?!! И что же вы обсуждали на совещании?

– Ну, довели основные положения политики национального примирения в Афганистане в свете последних указаний, так сказать…

– Вы меня удивляете! Игорь Анатольевич, вы отдаете себе отчет? Что вы мне тут туфту вешаете – проводили, доводили… Кому вы там что доводили? Вы гляньте сюда – вот! Вот, посмотрите, по сравнению с прошлым годом число коммунистов резко снизилось! Вы что же думаете, все на замполита свалить? Не выйдет! Это уже тенденция! А какова ваша роль как инструктора? Где рост партийных кадров? Где партийное влияние на массы? Я поражаюсь вашей беспечности…

– Пал Юрьевич, мы с Дмитриевым этот вопрос тоже обсуждали. У него там есть два человека на вступление: один – в кандидаты, другой – в члены…

– Обсуждали они… Почему я не знаю, а? П-а-ч-и-м-у-у?! Где документы? Где? – я вас спрашиваю. У нас год заканчивается, а вы – «обсуждали, есть люди, в члены…». Что вы сиськи мнете? Прямо ясли какие-то! Я вам что, нянька? Давайте быстро со своим Дмитриевым документы, и готовим парткомиссию… – немного успокоившись, подытожил Чембарин.

– Да, и людей этих подготовьте. Чтоб они тут не блеяли мне. Ну там чтоб устав хоть почитали, последние решения там… Ну, что мне вас учить. В общем, чтоб все было пучком. Иначе я с вас обоих штаны спущу и к начПО запущу. Будете там с замполитом вашим на пару пыхтеть, пердеть и получать многократный оргазм. Он вам быстро и популярно разъяснит политику партии на современном этапе. Распердолит по самое «не балуйся»! Вставит по самые гланды! Чтоб голова не качалась! Бутоны мои нежнотрепетные… Ясно? Свободны.

И закипела после этого бурная деятельность. Накалились линии связи, переполнился радиоэфир, зашуршали бумаги. Пыхтя, потея и высовывая язык, кандидаты обреченно заполняли анкеты, писали автобиографии. Делали вид, что читают устав и программу партии. Даже на «очко» ходили с «Манифестом» под мышкой. Отлынивали под уважительным предлогом от рейдов и дежурной службы. А начальство понимающе кивало и не настаивало. Готовятся ребята! Дело нужное и ответственное. Партийное…

И ребята готовились. Вовсю. На полную катушку.

«Заряжались» друзья в Союзе, закупалось «пойло», заказывались столы, предупреждались барышни. Стирались и гладились выгоревшие «варшавки», штопались «выходные» тельники, чистились парадные туфли.

– И то сказать, повод-то нешуточный – в Союз едем, братцы, в партию вступать… Это вам не хор собачий. Это – ого-го, э-ге-гей, ля-а! Завтра беспартийной жизни кабыздец! Вовк, скажи?

– Ага, едем, брат… Летим! Завтра уже. Утренним бортом. Так-то вот. Под Лениным себя чистить, жить по совести. Вот после вступления отметим последний раз – и все! И чтоб к шлюхам – ни-ни, чтоб водки ни капли опять же. А то как же? Знамо дело – коммунисты, твердые «искровцы»… Личным примером. С партбилетом у сердца. И всю жизнь впереди. Первым из окопа, грудью на амбразуры.

 
«Светить всегда, светить везде,
До дней последних донца.
Светить, и никаких гвоздей —
Вот лозунг мой и солнца…»
 

Вот кто это написал – вот он прям брат наш! Вот ведь про нас, про молодых коммунистов, он это… Молодец какой, а?

И вот настал день X. И два наших друга (узда и подпруга, волчий хой и колбаса…), лейтенант Жора Джиоев и прапорщик Вовка Крицын, два героя – минометчики, к слову сказать, и правда отменные, от Бога, – стояли на «взлетке» в ожидании бортов. При «звезде», при шпаге. С горящими взорами на кислых лицах.

И Саша Дмитриев, замполит второй маневренной группы, провожал их, как в последний путь.

– Александр, не волнуйтесь, все будет хорошо. Мы вступим как по маслу, или я не артиллерист! – успокаивал замполита Жора.

– Жора, это у меня чисто нервное. Что-то на душе как-то… Вы уж не подведите, не опозорьте, – заламывая руки и хрустя пальцами, отвечал Дмитриев.

– Борисыч, не гундось! Пять минут позора – и мы в партии, отвечаю! – пробасил Крицын. Уверенно так. С чувством, – Поставишь галочку, включишь в годовой отчет. Начальство отметит. Все в шоколаде. Я вот, нимфетки-пипетки, прям уже чувствую себя коммунистом. Прям вот щ-щас взял бы флаг в руки – и в бой. Духов мочить со всей пролетарской ненавистью. Вот так вот по-партийному, без компромиссов, до полной победы… мировой революции над блоком НАТО. Янки, гоу хоум!

– Это-то и пугает, Володь, это-то и пугает…

На парткомиссии все было прозаично. Буднично даже как-то. Формальные вопросы. Формальные ответы. Все по сценарию.

– Еще вопросы есть, товарищи коммунисты? Вопросов нет. Поздравляю вас, товарищ Джиоев! Поздравляю вас, товарищ Крицын! От всех присутствующих. Надеюсь, что вы будете достойны высокого звания. И будете личным примером своим подчиненным во всем, так сказать, и везде. Хотите что-нибудь сказать?

– Да, можно, товарищ подполковник?

– Да, товарищ Джиоев, пожалуйста…

– Товарищ секретарь парткомиссии, товарищи коммунисты! Спасибо за оказанное нам доверие. Вот были мы с Вовк… то есть с товарищем Крицыным, простые минометчики, хоть там я – офицер, а он – прапорщик. Вот, ходили мы в рейды, били дух… то есть душманов, и ни о чем таком не думали. А теперь вот я лично чувствую высокую ответственность и – скажу, не побоюсь этого слова – солидарность с трудящимися и всеми коммунистами. Так что будем бить дух… душманов то есть, еще яростней, повышая свой профессиональный уровень и мастерство и передавая свой бесценный боевой опыт молодому пополнению. Спасибо.

Сказал и, похоже, сам офигел от сказанного. А Вовка посмотрел на него оторопело и произнес:

– Я это… тоже… Присоединяясь к сказанному… То есть… Оправдаю…

Итак, они вступили. И это был пролог.

Перекурив это дело, наши молодые коммунисты перешли к основному действию. К торжественной части. К отмечанию столь трогательного и волнительного события. К опрыскиванию и взбрызгиванию акта вступления.

– Войска!!! К торжественному маршу! Побатальонно! Стройными колоннами по шестнадцать! На одного-другого-третьего дистанции!.. Ша-а-г-о-о-о-м… а-арш!

Время пошло…

В 23.00 по термезскому времени наши герои в основательно теплой компании юзом выкатились из «Сурхана». Организм уже слушался плохо, но душа еще требовала продолжения банкета. Им хотелось шампанских рек и паюсных берегов. И борьбы нанайских мальчиков с камчадальскими девочками.

Тут мнения разделились. Жору уже неудержимо манили белые хрустящие простыни, пенящиеся ванны и сексодромы 3х3. А Вовка… Врешь, нас так просто голыми руками не возьмешь! Вовка настаивал радикально по водке…

– Жора, еще джуз грамм и… в койку! Не будь отщепенцем! Нельзя идти на поводу полового безволия! Это никуда не уйдет! Успеем, правда, девочки? Видишь, кивают и хихикают! Хихикают и кивают! Ну, брат, пару капель на каждый глаз! Для усиления потенции.

И они пошли в ночной бар. На вокзале. Усиливать. Или усугублять.

– Девочки, вы тут выпивайте, закусывайте, а нам с Вовой пошушукаться надо. Подышать, попить наоборот, типа…

– Жора, так тут же туалет есть внутри.

– Э-э-э! Внутри и дурак может. Нет, кто куда, а мы на воздух! На волю, в пампасы, давай, брат, пошли.

Под одиноким фонарем на платформе стояли писающие мальчики. Два брата, два «сиамских» близнеца, два коммуниста. В две струи, как в два смычка, они звенели по рельсам, уходящим в темноту. И все было хорошо, пока на эту картину взирали только зодиакальные созвездия.

Но скучно в вокзальной дежурке одинокому менту. Скучно и душно. И решил он тоже выйти на воздух. И предстала перед ним та дивная в южной ночи картина. И не вынес он такой наглости. Обидно ему стало за правопорядок и социалистическую законность. Не знал он, что это молодая партийная поросль соками и парами исходит от переполнявших в этот торжественный день чувств и яств. Сам виноват.

– Ребята, вы бы постеснялись хоть. Здесь люди ходят…

– А ты кто такой?!! – Сфокусировались на нем две пары мутных глаз. – Пошел на… И-к, п-шел, п-шел, зараза. Не мешай, и-к, людям сливать конденсат…

В общем, милиционер непонятливый оказался. И через минуту с погасшим «табло» улегся на рельсы. Отдыхать.

– Артиллеристы, Сталин дал приказ…

А что же дальше? Нормальные герои всегда идут в обход?

Ну что вы, никто и не подумал уйти с поля боя в глухие леса. Ще польска не згинела! Их ждали дамы с маслеными глазами и райскими кущами. Какой же гусар сбежит от выпивки, закуски и дам?

Там-то их сердешных и повязал наряд милиции, вызванный на подмогу «ожившим» после нокаута стражем вокзального порядка.

И увез в «тюрьму». И лишил «сладкого». Такой праздник испортили!

А на следующий день обоих исключали из партии…

И орал начПО:

– Скоты! Паразиты!! Шланги гофрированные ваши папы!!!

А Юрка Лукашин, командир их минометной батареи, сказал:

– Братцы, зато детям своим будете песни петь когда-нибудь: «Знаешь, сынок там или доча, я расскажу тебе, как я почти целые сутки был членом партии…»

Все имеет свою цену

Я достаю из сундуков своей памяти еще один день. Один день на чужой земле.

Один день в зоне ответственности… Один день за три…

Начальник Главного управления – ГУПВ – пограничных войск КГБ СССР проводит встречу с командованием и офицерами спецподразделений пограничного отряда таджикско-афганского направления.

– Товарищ командующий! Товарищ генерал армии, разрешите обратиться? Капитан Клячко… вопрос можно?

– Пожалуйста, слушаю вас, капитан.

– Товарищ генерал, а как так получается, что гражданский специалист получает «за речкой» до 3000 чеков в месяц, а мы в 2–3 раза меньше? Он в тепле, нос в табаке: пробурил скважину и полдня – пузом в небо. А мы – воюем, в грязи, в дерьме по уши, под пулями, каждый день под прицелом? Почему у меня командир саперов каждый день рискует кишки размотать где-нибудь на дороге и получает 500–700 чеков? А эта пьянь в «гражданском платье» двигается за ним, как по Арбату, и ему – две с половиной тысячи? Почему наши офицеры, я уж не говорю о рядовом составе…

– А потому, товарищ капитан, что мои офицеры воюют не за деньги!.. Вот так…

Вот оно что! Вон оно как! Не за деньги, оказывается… Господи, а за что же еще? За Родину, «за Сталина»? А где она, Родина? С какой стороны границы? (Мы еще не знали, что через несколько лет между местом нашей службы и Родиной будет две страны как минимум! И тысячи верст чужой земли.)

Ну, тогда, может, за интернациональный долг?

Да за какой-такой долг?! Спросите любого афганца, из самого наиглухого кишлака, и он вам скажет: ему в Союзе никто ничего не должен… Ну, по крайней мере, был не должен. По крайней мере, до войны…

– Рябуха! Ну е-мое!! Я вас умоляю, лейтенант, ка-ко-го хрена!!! Вас, где ни поцелуй – у вас везде жопа! Ну, вот как вас угораздило, ублюдонище, а? Вы же потенциальная угроза миру (во всем мире)? Вам что – повылазило? Вы у меня в тюрьму пойдете!!! «Товарищ подполковник, товарищ подполковник!..» Застегнитесь! Я вам что – нянька? Вот посмотрите, вот – «ца-ран-дой»[46]46
  Царандой – афганская милиция. – Примеч. авт.


[Закрыть]! Уже здесь! Вот идите и объясните им, что вы раздолбай, что вы совершенно нечаянно убили человека! Да-да, вы, лично вы, парнокопытное…

Рябуха, шмыгая носом, молча изучал дорожное покрытие…

Головная БМП, на которой он «вел» колонну, вылетев из-за поворота на основное шоссе, практически «распласталась» на кабине афганского «КамАЗа». Бойцы, сидевшие на броне вместе с командиром, как горох посыпались на дорогу – брык! Бээмпушка, взревев движками, сползла вниз и заглохла. А в установившейся тишине слышны были только крики полураздавленного водителя «КамАЗа», афганца.

Подбегающие «царандоевцы» что-то возбужденно орали и размахивали руками, наскакивая на наших офицеров. При этом совершенно никто не обращал внимания на «жертву». Но зато отчетливо было слышно бесконечно повторяющуюся с разных сторон фразу почти на чистом русском: «Кто будет платить? Кто будет платить?!»

Водитель скончался через полчаса от потери крови. Рябуху сослали в дальний рейд на три месяца. Афганцам передали полвагона зерна (одна цена жизни…), и вопрос закрыли.

Может быть, это и был интернациональный долг?

A-а! А может, мы воевали за награды?

О, эти боевые награды! Эти славные ордена и медали! Эти «золотые часы» и памятные знаки («родимые пятна», «черные метки», «железяки», «ордена сутулого с закруткой на спине»…)!

…И награждается памятной медалью – «От благодарного (бла-го-дар-но-го!) афганского народа»! Аплодисменты…

Нет, бойцам не стыдно за ратные труды, отмеченные Родиной. И не зазорно «надеть по случаю». Но… смотришь, иной «товарищ из Центра» приедет в короткую командировочку – как говорится, «хвост за речку занести», – пофотографируется в расположении базы с оружием, на боевой технике. Или прогуляется с боевым прикрытием до ближайшего дукана, желательно в спокойном кишлаке. И все. А через полгода встретишь его где-нибудь в окружных коридорах… Ба! Поздравляю, «Семен Семеныч»! С орденом вас, с медалькой!.. Родина помнит, Родина знает…

Один начальник квартирно-эксплуатационной службы съездил так вот разок, слетал, так сказать, на два дня буквально. Из блиндажа носа не высунул. Бойцы жрать ему носили. По нужде – и то в ведерко. А потом, глядь, а мужику медаль – «За боевые заслуги»! Ну надо же! Награда нашла «героя»?! Не иначе как «за постройку туалета в боевых условиях»…

– Рафик, держись! Потерпи, брат, все будет хорошо…

– Джума, мне больно, Джума… Пить… Пить…

– Сейчас, дружище, вот водичка! Не умирай, держись, зараза!

– Покурить бы… Смешно говорить – пару тяг… Кажись, хана мне, а?..

– Я те-е умру, не смей, гад! И помолчи. На, курни вот лучше…

– Женя, я… Где моя нога? Дай посмотреть… А-а-а, сука… Танюшке… Танюшке не говори… Сыну… Женя, я… дай руку…

– Р-а-а-ф-и-и-и-к!!!…

И что ты скажешь, генерал, его вдове, его детям? За что погиб их отец, выполняя свой служебный долг? Почему на красненькой подушечке всего лишь скромный, хотя и очень почетный, орден боевого Красного Знамени (другая цена жизни…)? И почему он не Герой Союза? Потому что нет согласования партии? Так, может, мы и воевали за партию?

Не говори ничего. Не надо. Ты все равно соврешь…

Эти деньги, о которых тебя спросили, нужны не нам. Они были нужны нашим детям, нашим женам, нашим отцам и матерям. А мы воевали и не думали – за что? На войне отвлекаться опасно. На войне опасно сомневаться. На войне нужно воевать, чтобы выжить. На войне нужно воевать, чтобы дать выжить другим. И если не судьба – значит, пройти путь воина до конца. Просто так. Во имя чести. Во славу русского оружия.

Чтобы помнили…