Текст книги "Граф поневоле (СИ)"

Автор книги: Павел Барчук

Соавторы: Павел Ларин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Глава 11
Назвался графом – изволь соответствовать

Дорога до Епифани и правда оказалась более-менее нормальной. Тимофей пустил лошадей ровной трусцой, даже тарантас перестал скрипеть, как ненормальный. В итоге через час с небольшим мы добрались до города. Ну как до города… До Епифани. Называть это место городом было бы крайне опрометчиво.

Стоял городишко, так более точно, на холмах, а под холмами протекал всё тот же Дон. Над крышами торчала колокольня, крытая жестью. Ниже расползались улицы, которые можно описать в несколько слов: пыль, плетни, сады, дома, по большей части деревянные. Некоторые даже в два этажа.

По местным меркам – уездный центр с амбициями.

Тимофей сразу направил тарантас к базарной площади, которая соединяла все улицы в одной точке. Здесь находилось разом всё, что имело хоть какой-то вес: торговые ряды, собор, казённые дома, кабак.

Что меня поразило сразу, так это удивительная пустота, царившая на площади.

Во-первых, как пояснил Сенька, день нынче не торговый, а потому народу нет никакого интереса толкаться между закрытых рядов. Торг собирается по воскресеньям, то есть был вчера, а до следующего делать на площади решительно нечего. Во-вторых, время перевалило далеко за обед, а в 1827 году к этому часу вся деловая жизнь давным-давно закончилась.

Выглядела базарная площадь… ну, пожалуй, как и должна выглядеть базарная площадь уездного городка в девятнадцатом веке. Ряды стояли запертые, над ними уныло телепались рогожные навесы. По вытоптанной земле ветерок гнал луковую шелуху и сенную труху. Там и сям валялись перья. Много перьев, будто на площади всем городом драли кур.

Тут же с видом хозяина разгуливал чей-то весьма самоуверенный гусь. На перья он поглядывал свысока, будто его это вообще не касается.

Неподалёку упитанная, матёрая свинья копала пятаком землю у крыльца единственного дома на площади, который выглядел по-настоящему солидно. Два этажа, крыша железная, стены выкрашены в казённый жёлтый цвет.

У полосатой будки на углу замер будочник с алебардой.

– Это что за дом? – спросил я.

Сенька посмотрел на меня, потом глянул на Тимофея. Тот как раз остановил тарантас и вроде как погрузился в изучение собственного внутреннего мира. То бишь наш разговор не слушал.

– Дык присутствие, барин, – ответил слуга тихо. – Присутственные места. Казённый дом. Там судьи сидят. И исправник. И казна, куда подати сдают.

Он глянул на жёлтые стены, затем понизил голос ещё больше:

– Только ничего хорошего, ваше сиятельство, туточки нет. Батюшка ваш, как сюда поедет, так потом два дня сердитый ходют.

Я уставился на здание с чуть большим интересом. Получается, если мне что-то понадобится по юридической части, идти надо именно в присутственное место.

Самое забавное, свинья откровенно игнорировала важность данного заведения и упорно продолжала рыть землю рядом с крыльцом. То ли искала что-то съедобное, то ли демонстрировала неприязнь к чиновникам. Будочник столь неуважительное отношение к казённому дому не замечал. Он вообще стоял с закрытыми глазами и, по-моему, самым бессовестным образом спал.

Я покрутил головой, пытаясь сообразить, какое из близ стоящих зданий является постоялым двором. Раз Тимофей привёз меня сюда, в центр уездной жизни, значит, гостиница где-то рядом.

Сенька барский взгляд расценил правильно, тут же вытянул руку и ткнул чуть правее от казённого дома:

– Вон он, ваше сиятельство! Вон, за рядами, ворота с навесом… – потом осёкся, вздохнул тяжело и добавил: – Хотя не мне вам сказывать. Вы-то энто место знаете хорошо. Или опять запамятовали? Ежли присутствие не признали, так оно, может, и трактир не помните…

– Помню, Сенька. Всё помню, – ответил я слуге с абсолютно уверенным выражением лица. Затем посмотрел в сторону, куда указывал грязноватый Сенькин палец с обломанным ногтем.

Постоялый двор находился в двух шагах от площади, на углу. Выглядел он поприличнее остальных строений, но гораздо скромнее казённого дома. Низ у него был каменный, побелённый. Верх деревянный. Окон я насчитал семь штук на первом этаже и столько же на втором. То есть номерной фонд немаленький.

Ещё у постоялого двора имелись забор и высокие ворота с калиткой. Сейчас створки были открыты настежь, а потому внутреннюю территорию гостиницы можно было разглядеть прямо с площади.

Там, на этой территории, стояли несколько телег с задранными в небо оглоблями. Вдоль дальней стены тянулась конюшня с сеновалом над ней. Посередине двора виднелась коновязь: врытые столбы с перекладиной. Несколько унылых лошадок меланхолично жевали сено.

Трактир, судя по всему, имел свой, отдельный вход. Я определил это по двери, над которой болталась вывеска с нарисованными на ней самоваром и калачом. Самовар, если честно, напоминал творчество Пикассо – кривой, косой, с острыми углами. То, что это именно самовар, можно было понять только по пририсованным колечкам дыма и кранику. А вот калач у художника вышел на удивление натурально.

Тут же виднелась надпись: «ТРАКТИРЪ КУПЦА 3 ГИЛЬДІИ ФРОЛА ИГНАТЬЕВА»

На расстоянии десятка метров от входа в питейное заведение была ещё одна дверь. Эта уже выглядела более солидно, никакие убогие изображения самоваров её не портили. Вывеска тоже имелась. Она гласила: 'ПОСТОЯЛЫЙ ДВОРЪ

КУПЦА 3 ГИЛЬДІИ ФРОЛА ИГНАТЬЕВА'

Не знаю, зачем на обеих досках владелец написал своё звание и статус. Может, тут так положено, а может, ему просто нравится лишний раз видеть уточнение про гильдию и купца.

Окна первого этажа были открыты, оттуда доносился нестройный хор голосов, который тянул унылую песню о тяжёлой доле. Похоже, народ в заведении имеется. Значит, будет кого послушать, а там, чем чёрт не шутит, может, и с кем поговорить.

Наш тарантас въехал внутрь двора, остановился. Я выбрался из повозки, замер, соображая, куда лучше идти: в трактир или сразу в гостиницу. Решение приняли за меня.

На чурбане неподалёку от коновязи сидел мальчишка лет десяти и чистил сапоги. Он поднял голову. Посмотрел в мою сторону. Уронил сапог.

А потом заорал так, что со стороны казённого дома громким визгом отозвалась свинья.

– Фрол Игнатьич!!! Граф!!! Граф приехали!!!

Дверь, та, что посолиднее, распахнулась, и на крыльцо выкатился мужик. Причём слово «выкатился» тут вовсе не для красивого оборота речи. Он на самом деле весь был какой-то круглый. Голова как шар, пузо такое же, ноги короткие и немного кривые. Хотя, надо признать, некая обширность совершенно не мешала ему двигаться с приличной скоростью.

Не успел я и глазом моргнуть, как круглый тип оказался прямо передо мной и тут же принялся кланяться, как заведённый. После каждого поклона он выкрикивал радостно по одному предложению:

– Ваше сиятельство! Аркадий Петрович! Батюшка! А мы уж думали, вы нас забыли совсем! Заходите, заходите, всё как вы любите, всё будет!

Так вот о чём говорил Сенька… Аркашку в питейном заведении знают очень хорошо. Более того, ему тут рады, как самому дорогому гостю. То-то слуга недоумевал, с какого перепуга барин интересуется, есть ли в Епифани трактир.

– Афонька! – не оборачиваясь, рявкнул хозяин мальчишке. – Горницу готовь наверху, ту самую! Аксинью зови! Игнашку со скрипкой! Живо, дьявол!

Мальчишка исчез в одно мгновение. Его буквально ветром сдуло. Даже несчастный сапог забыл подобрать.

Хозяин между тем подхватил меня под локоть и уверенно повёл к той самой солидной двери, из которой сам только что выкатился. А то, что это хозяин и есть, уже было понятно без пояснений.

– Погодите! – Я остановился, вырвал собственный локоть из крепких ручонок купца. – Сначала в трактир.

Круглый замер. Лицо его резко погрустнело, но ненадолго. Через мгновение оно снова стало счастливым и довольным.

– В трактир! Конечно! – восторженно крикнул Игнатьев. – Дык оно и вернее, ваше сиятельство! Оно завсегда сперва вниз, а уж потом наверх! Милости просим!

– Ну всё… теперича и не вырвешься от этого ирода… – раздался за моей спиной тихий Сенькин голос.

Слуга выбрался из тарантаса и преданно топал вслед за мной. Так понимаю, опасался оставлять барина наедине с неадекватно радостным Фролом. Либо второй вариант: Сенька лучше прочих знал, как часто и по какому поводу в трактире бывал Аркашка, соответственно искренне боялся, что сегодняшнее посещение заведения закончится привычным пьяным угаром.

Я хотел было обернуться и велеть Сеньке остаться во дворе, но куда там. Купец третьей гильдии вцепился в мою руку с новыми силами и так активно потянул меня в трактир, что через пару минут мы уже оказались внутри. Еле успел пригнуть голову, чтобы не вхреначиться лбом в притолоку.

Сразу на входе располагались сени, из сеней несколько ступенек вели вниз, в зал для посетителей.

Первым делом я, конечно, огляделся, оценил обстановку. Не могу сказать, что этот трактир сильно отличался от того придорожного, в котором очнулся вчера. Здесь был такой же потолок с тёмными балками, до которых при желании можно дотянуться рукой. Дощатый пол зачем-то усыпали песком. Наверное, так проще убирать всё, что нагадили гости. Стены покрывала побелка, но ближе к потолку она выглядела слегка потрескавшейся и облезлой.

Слева стоял прилавок, за прилавком – шкаф с посудой, штофами и бутылями из тёмного стекла. На самом прилавке царствовал самовар размером с бочонок, надраенный до слепящего блеска. Тульская губерния, между прочим. Тут самовар – это чуть ли не главное достояние.

В красном углу висела божница с лампадкой. А на стенах, что развеселило меня особенно, были наклеены лубки. Яркие, кривые, с подписями.

На одном казак с пикой гнал по снегу несчастного француза. Француз где-то потерял шляпу и, судя по выражению лица, остатки веры в человечество.

На другом десятка полтора мышей волокли на санях кота. Кот лежал связанный, лапами кверху, но помирать явно не собирался – художник нарисовал ему совершенно живой и крайне ехидный глаз. Что примечательно, один.

Мыши при этом получились размером с телят, а сани вышли меньше любой из них.

Третий лубок изображал кота отдельно, крупно, во всю доску. Тут же имелась подпись, которая сообщала, что кот сей казанский, ум у него астраханский, а разум сибирский. Видимо, с тем хвостатым, которого тащили мыши, этот не имел ничего общего. Смотрел кот прямо на меня с таким выражением, будто ему всё обо мне известно.

Кроме вышеописанного, в зале ещё имелись три длинных стола, при каждом по две лавки.

Посетителей было немало. Человек десять в общей сложности. Несколько мужиков сидели по одному. У дальнего окна расположилась компания. Она как раз и распевала унылую песню.

– Сюда, ваше сиятельство, сюда, – суетился Фрол Игнатьич, оттесняя меня к перегородке в дальней части заведения. – Тут у нас для господ отдельно. Вы же знаете.

За перегородкой обнаружилась комнатка поменьше. В ней стояли четыре стола, и не лавки, а настоящие стулья со спинками. Столы были накрыты белыми скатертями. На стене висели часы с гирями.

Один стол у окна оказался занят скромного вида молодым мужчиной. Ну и чёрт с ним. По мне вообще было бы лучше устроиться в главном зале. Там люди. Там можно послушать и поспрашивать. А тут? Только если на самом деле отужинать.

Другой вопрос, что по местным правилам графу сидеть в компании обычных мужиков, похоже, нельзя. Вернее, можно, но не поймут.

Я выбрал стол поближе ко входу. Сел. Фрол Игнатьевич суетился рядом, чуть ли не плача от счастья. Он уже предвкушал выручку, которую ему обеспечит постоянный гость.

Сенька, который с мученическим видом проследовал вслед за мной, топтался здесь же. Он явно не знал, куда себя девать в «господской» половине. Пытался встать то слева от меня, то справа, и каждый раз оказывался ровно там, куда собирался шагнуть хозяин.

Фрол Игнатьевич терпеливо отодвинул слугу в сторону, затем склонился надо столом так низко, что едва носом не уткнулся в белую скатерть.

– Чего заказывать изволите, ваше сиятельство?

Любопытная деталь – заказ у графа Вельяминова принимает сам хозяин. Выходит, Аркашка и правда был в числе любимых клиентов.

– Щей, – велел я.

Улыбка на круглом лице трактирщика застыла, как приклеенная.

– Щей? – переспросил Фрол Игнатьевич.

– Милейший, я разве как-то плохо выразился? Непонятно? Что тебя смутило в слове «щи»?

Хозяин моргнул. Затем, придя к какому-то только ему понятному выводу, вдруг успокоился и снова начал лучиться счастьем.

– Понял! – кивнул он с уважением. – Щи наперёд, для порядку. А уж к щам-то чего прикажете?

Ответить я не успел. Дверь, отделявшая эту часть зала от основной, резко распахнулась.

В комнату натуральным образом ворвался хромой мужичонка с бельмом на левом глазу и скрипкой под мышкой. Не тратя времени на такие пустяки, как приветствия, он вскинул смычок и с ходу вжарил «Камаринского». Просто ни с того ни с сего. При этом сам притаптывал ногами на месте, подёргивал плечом и даже, по-моему, пытался подмигивать.

– Это что? – Я удивлённо вытаращился сначала на скрипача, потом на хозяина трактира.

Тот мой вопрос понял буквально.

– Игнашка! – рявкнул в голос так, что музыка мгновенно оборвалась.

Мужичонка закивал, прижал инструмент к груди, отступил немного назад и замер с выражением полной готовности на физиономии.

– К щам каши давай, – вернулся я к прерванному разговору. – И хлеба.

– Каши, – с некоторым усилием повторил Фрол Игнатьевич. – А может, поросёночка? У меня поросёночек с утра…

– Каши.

– А кулебяки?

– Каши. И всё.

Я не выдержал, поглядел на мужика со скрипкой. Слегка напрягало его присутствие и очень загадочное поведение.

Тот мой взгляд принял за прямое распоряжение, мгновенно вскинул инструмент и снова рубанул «Камаринского». Ровно с того места, где его прервали.

– Да вели ты ему остановиться! – прикрикнул я на хозяина.

Круглый хоть и выглядел неоправданно счастливым, но создавал впечатление более разумного человека, чем скрипач.

– Игнашка!!! – тут же рявкнул трактирщик.

Мгновенно наступила тишина. Затем последовал кивок, аналогичный предыдущему, и выражение готовности.

При этом Игнашка пялился на меня с таким обожанием, что я невольно напрягся. Видимо, прежде Аркадий Петрович благоволил музыканту. Иначе на кой чёрт этот недоделанный Паганини ловит каждый мой взгляд и сразу кидается играть?

Сенька, воспользовавшись общим замешательством, переместился в новое положение – и снова умудрился встать так, что лишил трактирщика возможности подобраться ко мне поближе. По сути, просто ненавязчиво оттеснил Фрола Игнатьевича плечом.

Хозяин заведения зыркнул на Арсения с недовольством, потом наклонился ко мне и заговорил тоном человека, который предлагает деликатное, но давно необходимое решение:

– Ваше сиятельство… А может, слугу вашего в общую отправим? Там и накормят, и посидит по-людски. А нам тут посвободнее будет.

– Отправим, – согласился я, но совсем по другой причине.

Во-первых, Сенька проголодался не меньше моего. Во-вторых, трактирщик, сам того не подозревая, подал отличную идею. Арсений такой же простой человек, как и те мужики, которые обосновались в главном зале. Значит, он может потереться между ними и поспрашивать.

– Щей ему тоже дай, – велел я Фролу, – каши, чего там ещё есть. И кучеру моему во двор вынеси пирогов с чаем.

Хозяин открыл рот. Закрыл. Несколько раз растерянно моргнул. Видимо, прежде Аркашка сытостью собственных слуг особо не озадачивался.

А вот Сенька окончательно расстроился.

– Дык… это… – Он переступил с ноги на ногу, в который раз локтем отпихнув Фрола Игнатьевича. – Аркадий Петрович, да пошто…

– Помолчи, – осёк я парня, потом поманил его пальцем, намекая, чтобы он наклонился.

Сенька послушно подскочил ко мне, подставил ухо.

– Иди ешь и с людьми попытайся поговорить, – прошептал ему тихо, чтобы не услышал Фрол. – Узнай, не видал ли кто осенью людей, которые ездили на пустошь. Добудь мне любые сведения.

Слуга выпрямился, посмотрел на меня. Взгляд его теперь стал решительный и деловой. Он оценил важность порученного задания. Однако при трактирщике виду не показал. Наоборот, несколько раз вздохнул тяжело, мол, как тревожно ему бросать барина, и поплёлся к двери.

Вообще, так понимаю, все Сенькины «пляски» под носом у Фрола Игнатьевича имели только одну цель – постараться, чтобы его сиятельство снова не налакался. Потому как сам Фрол Игнатьевич как раз именно этого и добивался.

Только Сенька вышел из комнаты, дверь снова распахнулась, и в помещение вплыла девица. Крепкая, румяная, в рубахе с вышивкой и широкой юбке. Перед собой она несла поднос – на подносе стоял запечатанный графин и зачем-то две рюмки.

Девка приблизилась к моему столу, водрузила поднос прямо передо мной, затем сделала шаг назад и поклонилась почти до пола. Мне в какой-то момент показалось – её лоб звонко стукнется о доски.

– Это что такое? – поинтересовался я.

Девка выпрямилась, повела плечом, игриво улыбнулась.

Тут же, без какого-либо предупреждения и подготовки, взвыла «Камаринским» Игнашкина скрипка.

Я уже просто без слов со всей дури долбанул кулаком по столу. «Камаринский» оборвался так же резко, как и начался. Однако сам Игнашка остался на месте. Выражение готовности с его лица никуда не делось.

– Дык вино, ваше сиятельство! – расцвёл хозяин. – Аксинья принесла, ваше любимое. У меня осталось. Держал. Для вас и держал, вот как бог свят.

Я закрыл глаза, сосчитал до пяти. Думаю, надо было до ста, но это странно выглядело бы со стороны. Потом снова открыл, посмотрел на трактирщика.

– Я не просил вина. Принесите чаю или квасу.

– Дык и квасу принесём! – обрадовал меня Фрол Игнатьевич. – Оно же одно другому не мешает. Сначала винца-с, потом можно и квасцу. Или наоборот, как угодно.

В общем, стало понятно: если не взять этот набирающий обороты идиотизм под контроль, произойдёт что-то нехорошее. Например, я удавлю Игнашку на скрипичной струне, а потом достанется и хозяину заведения.

Этот чёртов купец либо прикидывается тупым, либо реально не понимает, что Аркадий Петрович Вельяминов на самом деле не желает пить, гулять и развлекаться с девками. Особенно раздражали в этой ситуации девки. Вернее, одна. Которая по-прежнему стояла возле моего стола и пялилась жарким страстным взглядом. Взгляд этот был настолько наигранный, что аж скулы сводило.

– Унеси вино, – приказал я девке.

Аксинья улыбнулась ещё соблазнительнее, но с места не двинулась. Её улыбка однозначно говорила следующее: барин шутит, а шутки мы понимаем и готовы поддержать в любом объёме.

– Унеси, – повторил я сквозь зубы, испытывая сильное желание перейти на русский народный мат.

Девка глянула на хозяина. Хозяин глянул на меня. Игнашка, воспользовавшись возникшей в разговоре паузой, вжарил «Камаринского».

– Пошли вон!!! – не выдержал я.

Скрипач с девкой шустро рванули к двери. Видимо, интонации моего голоса были наконец понятны правильно. Причём скрипка звучала ещё пару тактов, постепенно удаляясь в сторону общего зала. Там её встретили одобрительным гулом.

Фрол Игнатьевич остался на месте, но улыбка с круглого лица сползла окончательно. Ей на смену пришла глубокая печаль. Трактирщик смотрел на меня как человек, потерявший веру в мировой порядок.

– Так и что ж, ваше сиятельство, – грустно начал он. – Неужто правда каша да щи?

Я в ответ просто очень выразительно посмотрел на него.

– Понял, ваше сиятельство. Понял, – Фрол Игнатьевич затряс головой.

Так и думал, что дураком он только прикидывается.

– Сейчас же будут. Щи и каша.

– Ну слава богу, – «обрадовался» я, – И вот что еще… Как поем, зайди, хочу кое-что спросить у тебя. Но только после ужина. А то никакого аппетиту не осталось с твоими Игнашками да Аксиньями.

Трактирщик попятился к двери, кланяясь на каждом шагу. Затем крутанулся на месте и выскочил из комнаты с видом человека, у которого произошла личная трагедия.

Запечатанный графин остался стоять на столе. Про него в суматохе забыли все, включая меня.

Наконец наступила благословенная тишина. Никаких скрипок, девок и купцов третьей гильдии. Зато появилось ощущение чужого взгляда.

Я обернулся.

Молодой мужчина за столиком у окна действительно смотрел на меня. Без страха и без подобострастия – с откровенным, почти детским любопытством. Примерно так разглядывают диковинную птицу, залетевшую в окно.

Поняв, что его поймали, он смутился. Привстал, поклонился.

– Доброго дня, ваше сиятельство. Позвольте представиться. Коллежский регистратор Гиацинтов, Аристарх Львович. При уездном суде состою, по письменной части. Третий год.

Я завис, не веря собственному счастью.

То есть этот молодой человек собственной рукой переписывает все бумаги, которые проходят через уезд. Купчие, прошения, описи, доношения. И держит в голове, подозреваю, куда больше, чем положено держать мелкому чиновнику.

А вот и фарт попёр. Неожиданно, но очень вовремя.

Графин на моём столе внезапно перестал быть проблемой и превратился в инструмент.

– Аристарх Львович, – я придвинул к себе поднос с рюмками. – Составите компанию? У меня тут вино, которое я совершенно не собирался пить, но с огромным удовольствием предложу вам.

Где-то в общем зале весело и задорно заиграл «Камаринский».