Текст книги "Граф поневоле (СИ)"

Автор книги: Павел Барчук

Соавторы: Павел Ларин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Глава 2
Не верьте трактирщикам! Так и норовят обобрать!

Вообще, если верить всем этим чудикам, которые якобы пережили клиническую смерть, я должен был увидеть свет, тоннель и, возможно, какие-то картинки из прошлого. Ничего подобного.

Первое ощущение, которое испытал после собственной смерти, – боль. Причём эта боль была весьма характерной и очень знакомой. Последний раз такое случалось на первом курсе, когда на радостях не рассчитал с алкашкой и налакался в хлам.

Башка раскалывалась так, будто по ней всю ночь работали отбойным молотком, а потом ещё для верности переехали асфальтоукладчиком. Во рту ощущались отвратительная сушь и мерзость, словно я лизал пепельницу. Пульсация из затылка отдавала куда-то в глазные яблоки при каждом ударе сердца.

Какой, однако, у меня идиотский ад. Говорили, там – черти, сковородки. Оказалось – похмелье.

Стоп.

Похмелье.

Мёртвые не страдают с бодуна. Это факт. Значит, я… живой?

Мысль не обрадовала. Скорее удивила. Последнее, что помню, – ствол, направленный в лицо, сухой щелчок и добрая улыбка пацана. По всем законам логики я должен очнуться разве что в больничке, и то не факт.

Ладно. Допустим, мне достался криворукий киллер и он ухитрился промахнуться даже с такого расстояния. Мысль, конечно, абсурдная, но она хоть как-то объясняет тот факт, что я остался жив. Однако… твою мать, почему похмелье?

Открывать глаза не хотелось категорически. Я и не открывал. Просто лежал, прислушивался к собственному организму.

Что-то было не так. И не только с головой. Моё тело…

Оно ощущалось чужим, подозрительно лёгким. Будто я резко помолодел лет на тридцать и скинул килограммов пятнадцать разом. Не ныла поясница, к выкрутасам которой уже привык. Не тянуло правое колено, убитое ещё по молодости. Вообще ни черта не тянуло и не ныло. Если бы не адская головная боль, подумал бы, что мой организм удивительным образом обновился.

Чуйка снова зашевелилась. Тихо, недобро. Возникло чёткое ощущение приближающихся проблем. Хотя, казалось бы, куда ещё больше?

Я всё-таки открыл глаза и зачем-то поднёс руку к лицу. Пошевелил пальцами.

Эти пальцы меня сильно удивили. Они были длинными, тонкими, с гладкой кожей. С молодой кожей, так точнее. Ни мозолей, ни старого ожога между большим и указательным. Ни шрама на костяшке.

Я мог поспорить на всё, что имею, – рука категорически не моя.

Какого хрена⁈

Так. Спокойно, Андрюха. Просто выдохни и анализируй ситуацию. Разберёмся.

Я медленно приподнял голову и попытался осмотреться.

Комната небольшая. Потолок низкий, тёмный, из старых брёвен. Поперёк него – толстая балка, об которую по неосторожности можно долбануться головой. Стены такие же – голое бревно, в пазах торчит пакля. Ни обоев, ни краски. То есть это… изба. Точно! Прямо самая настоящая изба.

Одно маленькое окошко, и вместо стекла в нём – что-то мутное, желтоватое, натянутое, как бельмо. Поэтому свет в комнату проникал очень скудный.

Я прислушался. Где-то за окном, если это убожество можно так назвать, надрывались птицы. Громко и радостно. От их щебетания мгновенно загудело в башке. Ещё сильнее.

Но самое удивительное – мебель. Для начала – её было очень мало. У стены стояла широкая лавка, застеленная какой-то дерюгой. Собственно говоря, на ней я и лежал. В углу, чуть в стороне от окна, – стол, тёсаный, некрашеный. Тут же одинокий табурет. На столе – оплывшая свеча в глиняной плошке. И никаких признаков электричества. Вообще.

Я завозился активнее и тут же с удивлением понял, что накрыт тулупом. Хотя в комнате не сказать чтобы холодно. Под этим «одеялом» было чертовски жарко. Я весь взмок и провонял овчиной насквозь.

В общем, вывод странный и довольно-таки неутешительный. По непонятной причине нахожусь в какой-то уродской дыре.

Куда, спрашивается, меня занесло?

Снова поднял руки. Теперь обе. Несколько секунд пялился на них. Ну да, точно не мои. Тогда второй вопрос, не менее важный, чем первый. А какого чёрта вообще происходит?

Внезапно дверь скрипнула, в комнату просунулась лохматая башка.

– Батюшки-светы, очнулись! – громко восхитилась она.

Затем створка распахнулась шире, и в помещение просочился непосредственный хозяин головы – парень лет восемнадцати, может, чуть старше. Самым примечательным у него было лицо. С такой физиономией только на рынке кошельки подрезать. Или впаривать порядочным людям акции «МММ».

– Аркадий Петрович, миленький, живой! А я уж думал, всё, преставились! Всю ночь ведь пластом лежали, я и свечку затеплил, и лоб вам мочил… – бубнил пацан без перерыва.

Аркадий Петрович? Преставился? Это что, прикол какой-то?

Но самое главное, вихрастый не только странно говорил, но и выглядел весьма сомнительно.

Он был одет в рубаху, фасон которой напоминал съёмки исторического сериала. Свободная, в мелкую клетку, длиной до середины бедра. Подпоясана тканой верёвкой. Штаны серые, тоже свободные, заправлены в сапоги. Сапоги, кстати, разбитые вусмерть. Поверх рубахи болтался кафтанишко явно с чужого плеча: рукава длиннее, чем надо, плечи висят.

Ряженый какой-то. Или блаженный. В любом случае – не санитар и не мент. Скорее похож на пациента психушки.

Парнишка тем временем подскочил ближе, сунул мне под нос глиняную плошку, расплескав половину по дороге.

– Рассольчику! Испейте, барин, вам полегчает. Вы вчерась так изволили гневаться, так гневаться…

Я взял посудину. Молча. Пить сразу не стал – понюхал. И правда огуречный рассол, мутный, с укропом.

Молчание парень расценил по-своему. Осёкся, побледнел, сделал несколько осторожных шажочков назад.

– Вы… вы не серчайте, барин. Я ж как лучше.

Барин… С какого перепугу он называет меня барином? С другой стороны, мне и «Аркадий Петрович» вообще никак не лепится. Бред какой-то.

– Где мы? – Голос звучал хрипло, будто я всю ночь орал песни. И ещё… он, как и руки, сильно не походил на тот баритон, обладателем которого я был всю жизнь. Моложе, что ли.

– Дык на постоялом дворе, батюшка, в Аксиньине! – Пацан уже не стоял на месте – метнулся к лавке, подхватил чьи-то сапоги, видимо, мои, пристроил их у стены, тут же поднял с пола валявшийся кушак и принялся его наматывать себе на локоть. – Не признали спросонок? Оно и немудрено, вы вчерась такие были…

Он замялся, посмотрел на меня с сомнением, будто не был уверен, стоит ли говорить это вслух.

– Сильно выпимши. Мы ж как из Питербурха выехали, вы всю дорогу серчали, а тут, на последнем перегоне, и осели. Столпово отсюда рукой подать, вёрст тридцать, ещё вчера дома были бы, а вы – стой, Сенька, никуда не поеду, наливай…

Пацан бросил кушак на стол, подлетел к окну, зачем-то толкнул раму – та не поддалась, – махнул рукой и развернулся обратно.

– И то ведь понять можно, Аркадий Петрович, боязно вам. Батюшка, Пётр Николаевич, письмо прислали строгое, немедля, мол, быть – а с чем быть-то? В полку вас, почитай, полгода не видели, только числитесь. Господа офицеры интересовались, где, дескать, юнкер Вельяминов пропадает, а юнкер Вельяминов… – Сенька снова осёкся, зыркнул на меня, потом понизил голос и продолжил: – Ну, вы сами знаете, где пропадали. По каким домам.

Юнкер Вельяминов. Значит, я не просто Аркадий Петрович. Я ещё и Вельяминов, и юнкер, и полгода где-то шлялся вместо службы.

Копилка сведений пополнялась. Правда, легче от этого не становилось.

– А главное – деньги, – трагически сообщил Сенька, снова хватаясь за кушак, причём с таким видом, будто он или меня хочет им удавить, или сам на нём удавиться. – Денег-то нету, Аркадий Петрович. Всё спустили. И что из дома было прислано, и что в карты… Ох, не мне бы вам это сказывать. – Он прижал кушак к груди. – Вы ж давеча сами убивались: как, говорите, батюшке на глаза покажусь, что про долги ему сказывать буду… Может, придумали уже? За ночь-то?

Он остановился, впервые за всю тираду, посмотрел на меня с надеждой – так собака смотрит на хозяина, ожидая, что тот сейчас достанет из воздуха колбасу и всем сразу станет хорошо.

Придумал ли я, что сказать отцу про долги… Зашибись. То есть по итогу, помимо чужого тела и чужого имени, у меня имеется какой-то там батюшка.

Отвечать на Сенькин вопрос не пришлось. Дверь снова скрипнула, и в комнату бочком протиснулся новый персонаж этого художественно-исторического дурдома.

Персонаж выглядел не менее колоритно, чем мой слуга. А то, что вихрастый Сенька именно слуга, уже не оставалось сомнений. У меня вообще в принципе сомнения имелись только по одному вопросу – не сошёл ли я с ума?

Явившемуся мужику на вид было лет пятьдесят. Кряжистый, с солидным брюхом, обтянутым засаленным жилетом. Борода лопатой, глазки маленькие, цепкие. Вошёл – и с порога окинул меня взглядом, каким барыга на рынке окидывает покупателя-лоха: сколько с тебя, милого, можно взять?

– С пробуждением, ваше сиятельство. – Голос елейный, а глаза холодные.

Сенька тихонечко переместился левее, встал так, чтобы мужик не мог его видеть, затем принялся активно сигнализировать мне бровями. Что означали эти сигналы, я не понял, но общий смысл мизансцены уловил: сейчас будет неприятно.

– Благодарю, – сказал я осторожно. – А вы кто, позвольте поинтересоваться?

Это «позвольте поинтересоваться» вырвалось у меня само собой. Будто я всю жизнь только то и делал, что изображал из себя юнкера и молодого повесу.

– Гаврила Пантелеич я, хозяин трактира, – с невозмутимой физиономией ответил мужик. – Немудрено что запамятовали. После такого-то… – Он многозначительно почмокал губами, а потом отвратительно ехидным тоном поинтересовался: – Как почивали?

– Как почивали, как почивали⁈ – тут же взвился Сенька. – Барин все бока себе отлежал на твоей лавке. Мог бы нумера и поприличнее сделать. Кровать какую-никакую поставить. А то, видано ли дело – барин спит на лавке, как конюх!

– Вот и славно, – совершенно не в тему выдал Гаврила Пантелеич.

Затем, игнорируя причитания слуги, без приглашения присел на табурет, сложил руки на животе.

Что славного он увидел в словах Сеньки, непонятно. Думаю, у трактирщика уже была заготовлена речь, и он действовал строго по сценарию. То, что этот сценарий не совпадал с происходящим, его очень мало колыхало.

– А то я уж, грешным делом, забеспокоился. – Гаврила Пантелеич снова причмокнул губами, покачал головой. – Гость дорогой, а поднялся ни свет ни заря. Слуга евойный мечется по двору, всё какой-то экипаж высматривает… Уж не съехать ли, думаю, собрались? Не рассчитавшись?

Ага. Вот и Сенькины брови расшифровались.

Значит, Аркадий Петрович не только пил прошлой ночью. Он ещё и намылился слинять по-английски. А хозяин, старая лиса, это просёк, пришёл караулить гостя лично.

– И в мыслях не было, – ответил я с невозмутимым лицом.

Хотя понятия не имел, что там вообще было, а чего нет.

Одно понимал чётко. Не знаю, как, почему и каким удивительным образом, но я, похоже, оказался в теле какого-то барчука. Явно в прошлом.

– Ну и слава богу, ну и славно. – Трактирщик покивал, довольный, но с табурета не встал. – А то, знаете, всякое бывает. Иной барин погуляет, нашумит, а поутру – ищи ветра в поле. Вы-то вчерась знатно душу отвели, ваше сиятельство.

Он произнёс это с такой ласковой укоризной, что сразу стало понятно: сейчас мне подробно, с удовольствием перечислят, что именно я вчера натворил. И перечислят так, чтобы каждая строчка потом непременно оказалась в счёте.

– Кричали громко, – Гаврила Пантелеич начал загибать пальцы, толстые, как сардельки. – Что вы, дескать, юнкер и особа приближённая ко двору. Что с самим государём императором лично знакомы. Купцов Афанасьева и Бричкина в общей зале в рядок построили. Требовали: «К ружью, сучьи дети!» Потом заставили за ваше здравие пить. Окромя купцов ещё народ в зале имелся. Так вы, кто не вставал и не пил – тому лично в ухо норовили дать. Чаще промахивались.

Сенька, который по-прежнему держался в стороне, вне зоны видимости трактирщика, вытаращил глаза и принялся как умалишённый кивать в сторону окна. Наверное, он потому и хотел раму открыть. Чтобы мы через это окно свалили.

– Потом плясали. – Вдохновенно продолжал Гаврила Пантелеич. – На столе. Стол, к слову, треснул, ну да бог с ним, я уж и не поминаю. – Он сделал скорбное лицо, ясно давая понять, что на самом деле помянет, ещё как. – А после…

Трактирщик вдруг замялся. Скосил глаза в сторону, на Сеньку, потом на пол.

– А после вы, ваше сиятельство, к дочке моей приставать изволили. К Глашке. Она девка честная, смирная…

– Ага, смирная, – тут же влез мой слуга. – То-то у барина синяк под глазом.

– Да какой глаз? Какой глаз? – Трактирщик вскочил на ноги. – Ента она на радостях обнять его сиятельство хотела.

– От поди ж ты какая брехня, – восхитился Сенька. – Выходит, дочка у тебя скудоумная? Перепутала барское тело с евойным лицом?

Пока слуга и трактирщик пререкались, я осторожно потрогал скулу. Сначала правую, потом левую. Левая моментально отозвалась ноющей болью.

Прекрасно. Просто прекрасно. Мало того очнулся в чужом теле, в уродской дыре, с чужим именем и чужими долгами, так чёртов барчук ухитрился хозяйскую дочку лапать. А та, видимо, счастья не оценила, дала наглецу в морду, наплевав на дворянский титул. Хотя…

Выходит, она аристократа ударила… чёрт… а какое сейчас время? Петербург уже есть, раз юнкер там гульбанил по рассказам слуги.

– Сенька, – прервал я увлечённый спор Гаврилы и слуги, – зеркало у нас имеется?

– Дык… – Пацан завис, пытаясь сообразить, не сошёл ли барин с ума. Тут того и гляди трактирщик начнёт деньги трясти, а его сиятельству зеркало подавай. – Это… зеркальце-то есть…

– Неси!

Сенька потоптался, вздохнул, полез в угол, где свалены были какие-то узлы, покопался и с явной неохотой протянул мне маленькое зеркало в оправе. Держал он его так осторожно, будто подавал гранату с выдернутой чекой.

Я глянул.

И, надо сказать, впечатлился.

Из зеркала на меня смотрел молодой парень – лет двадцати, не больше. Парень этот, справедливости ради, был красив. Той самой породистой, чуть надменной красотой, из-за которой барышни на балах, надо думать, падали штабелями. Прямой нос, чёткая линия скул, тёмные волосы, брови вразлёт. Профиль хоть на монету чекань.

Всё это, впрочем, изрядно портили некоторые детали.

Под левым глазом набух и переливался всеми цветами заката знатный фингал – сине-багровый, с прожелтью по краю. Правый вроде бы выглядел нормально. При этом под обоими наблюдались такие отёчные мешки, что в них можно было спокойно прятать монеты. Лицо помятое, серое, губы обметало. Красавец-аристократ выглядел так, будто его сначала неделю мариновали в вине, а потом с чувством отходили по физиономии. Что в принципе, если верить рассказу Сеньки, очень близко к правде.

– М-да, – сказал я зеркалу.

Отложил его в сторону, медленно спустил ноги с лавки. В голове тут же зашумело сильнее, к горлу подкатило. Несколько секунд сидел, опираясь руками о колени, и делал вид, будто размышляю. На самом деле боролся с собственным организмом, чтобы меня не вывернуло прямо на пол.

В общем-то, ситуация складывалась весьма знакомо. Трактирщик – это кредитор, а я должник. Прямо аж смешно, честное слово. Выходит, решать ситуацию будем известным способом. Как умеем.

Одна беда: понятия не имею, какой сейчас год, а потому не врубаюсь, что почём реально стоит. С веком-то понятно. Скорее всего, девятнадцатый. Трактирщик сказал, Аркадий Петрович хвастался знакомством с императором. То есть у власти сейчас не Елизавета, не Екатерина. Остаются Павел Первый, но тот недолго правил, далее Александр Первый или Николай.

– А скажи-ка, любезный… что у нас нынче причитается девке из податного сословия за рукоприкладство по отношению к дворянину? – поинтересовался я ласковым голосом.

Гаврила Пантелеич резко загрустил. Принялся мять своими сосисочными пальцами край жилета.

– Дэк, ваше сиятельство… она же не со зла, больно рада́я была…

Потом вдруг резко сорвался с места, подскочил к двери, открыл её и заорал басом в коридор:

– Глашка, дура стоеросовая, ну-к подь сюды!

Не прошло и минуты, как в комнате обозначилась особа, при виде которой мне стало совсем плохо. Буквально. Тошнота многократно усилилась.

Во-первых, назвать дочку трактирщика девкой не поворачивался язык. Скорее гренадёр в женском платье. Росту она была не меньше метра восьмидесяти, в плечах косая сажень, над верхней губой «очаровательные» усики. Это сколько же чёртов Аркадий Петрович винища выжрал, что его на эту «красавицу» потянуло.

Во-вторых, по её взгляду я бы не сказал, что девке внимание барчука не понравилось. Даже наоборот. Она зыркнула на меня с таким вожделением, что впору брать ноги в руки и бежать отсюда. Боюсь, ночью драматическая история выглядела совсем не так, как мне её преподносят. Это Глашка приставала к Аркадию Петровичу, а тот пытался отбиваться. Силы явно были неравны, и молодой барин получил фингал в процессе сражения за собственную честь.

– А ну давай, расскажи его сиятельству, как всё было! – велел Гаврила Пантелеич.

– Дык… ну… вы же ж… – замямлила девка.

Судя по всему, известный постулат о том, что красота и ум ходят порознь, в её случае не работал. Потому как тут не было ни красоты, ни ума сразу.

– Ох, ваше сиятельство, – заголосила вдруг Глашка и натурально кинулась мне в ноги.

Причём это было так неожиданно и так громко, что я подскочил на месте и еле успел поджать собственные конечности. Совершенно не имелось желания, чтобы гренадёрша их трогала.

– Не сгуби, отец родной, – продолжала надрываться девка, при этом упорно пытаясь ухватить меня за босые пятки.

– Вот дура! – обрадовался непонятно чему Сенька, кинулся к дочке трактирщика и принялся её отдирать от барского тела.

– Ах ты охальник! – тут же дурниной заорал трактирщик и, в свою очередь, вцепился в Сеньку, пытаясь оттащить его назад. – А ну не трожь Глашку! Я те дам, дочь мою лапать вот так, при свете дня!

Дальше всё случилось разом, как это обычно и бывает, когда дураков в одном помещении набирается слишком много.

Гаврила Пантелеич таки оторвал Сеньку от дочери – рванул с силой, от души. Вот только Сенька, паразит, Глашку не выпустил. Вцепился в неё мёртвой хваткой. А Глашка, в свою очередь, не отпускала меня. Точнее – мои штаны, в которые вцепилась обеими руками, продолжая голосить «не сгуби».

И вот эта живописная гирлянда – трактирщик тянет Сеньку, Сенька тянет Глашку, Глашка тянет мои портки – качнулась, потеряла равновесие и с грохотом повалилась на пол.

Хорошо хоть не на меня.

Штаны поехали за компанию. Ткань послушно скользнула вниз, и я, дёрнувшись назад, сел обратно на лавку. В одной рубахе. С голыми ногами.

Передо мной образовалась куча мала.

Внизу – Гаврила Пантелеич, придавленный к половицам. На нём, сверху, раскинув руки и ноги, – Сенька. А на Сеньке, венчая всю пирамиду, лежала необъятная Глашка и прижимала к своей могучей груди мои штаны. Как трофей. Как знамя поверженного полка.

Все трое орали. Каждый своё.

Я сидел на лавке, полуголый, смотрел на эту барахтающуюся кучу и думал одно.

Твою же мать. Куда меня занесло? Сдаётся мне, даже в аду было бы поспокойнее.

Глава 3
Не задавайте лишних вопросов. Ответы могут вам не понравиться

Через час мы всё-таки выехали из трактира.

Не бежали через окно, как Сеньке сильно хотелось, а вполне по-человечески покинули заведение через парадный вход. Даже не пришлось платить по счёту, между прочим. Тем более что в этом счёте выпитого вина значилось на добрый гвардейский эскадрон. Либо Аркадий Петрович, несмотря на юные годы, был тем ещё алкоголиком, либо трактирщик сильно приумножил цифры. Думаю, скорее всего, и то и то.

Причём я смог так повернуть ситуацию, что Гаврила вышел провожать нас лично и кланялся до земли, пока мы не исчезли из виду. Как этого удалось добиться – отдельная песня.

Когда куча-мала на полу наконец расползлась в стороны и стало ясно, что немедленного смертоубийства не предвидится, я строго велел Сеньке выставить обоих за дверь. И трактирщика, и его боевую любвеобильную дочь.

Сенька справился на удивление ловко. Сначала вытолкал причитающую Глашку, предварительно лишив её законного трофея в виде моих штанов – портки снова вернулись к хозяину. Затем выпихнул упирающегося Гаврилу. Притворил дверь и на всякий случай привалился к ней спиной, будто ждал штурма.

Гаврила и Глашка, впрочем, пыл немного поумерили, но расходиться тоже не торопились. Хозяин трактира вместе со своей дочуркой топтались в коридоре, громко дышали в закрытую створку и активно обсуждали сложившуюся ситуацию. Трактирщик боялся, что гость всё-таки улизнёт, не заплатив. А Глашка… Глашку деньги не волновали. Судя по всему, девица твёрдо вознамерилась соблазнить молодого и, чего уж скрывать, не особо умного дворянина. Отступать она не собиралась.

Вернее, дворянин был не особо умным до сегодняшнего утра. Я данное положение вещей намеревался исправить.

Для этого требовалось время. И информация.

– Сенька. – Я поманил его пальцем. – Иди сюда. Рассказывай.

– Чего рассказывать, барин? – шёпотом отозвался слуга.

– Всё. Начни с простого. Вот эта девка, что мне в глаз заехала… ей за это что по закону положено? За то, что на дворянина руку подняла?

Это была уже вторая попытка выяснить данный факт. Гавриле задавал такой же вопрос, тот соскочил. Теперь вся надежда была на Сеньку. Потому что ответ решал очень многое. Он мог дать мне реальный шанс ускользнуть из трактира без оплаты Аркашкиной гулянки.

Сенька моргнул. Посмотрел на меня странно – впервые за всё утро без обожания, с каким-то опасливым сомнением. Вопрос его сильно удивил. Не своей сутью, а тем фактом, что барин спрашивает слугу о том, что должен знать сам.

– Дык… известно что. – Он понизил голос ещё сильнее. – Ежли вы, Аркадий Петрович, делу ход дадите, ей несдобровать. Мужичку за такое – плети положены. А девку… ну, на съезжую сведут, выпорют розгами, чтоб знала. Да и отцу её достанется, за недогляд. Вы ж дворянин, барин, вам вон хоть до исправника, хоть до предводителя – всяк вашу сторону возьмёт, а не ихнюю.

Так. Уже кое-что.

Значит, рычаг для переговоров в моих руках имеется нешуточный. Одно слово – и трактирщика с его семейством можно размазать по стенке, законно, с удовольствием. Хорошо.

Впрочем, пороть Глашку я, естественно, не собирался – она мне, если разобраться, вчера ещё и услугу оказала, отбив у дурака Аркадия охоту к подвигам. Чёрт его знает, что бы он ещё успел натворить. Однако Гавриле про мои гуманные настроения знать вовсе не обязательно.

– Ясно, – сказал я. – Теперь другое…

Помолчал немного, а потом рубанул прямо в лоб:

– Какой нынче год? Что-то твой барин после выпитого малясь путается в мыслях.

Вот тут Сенька завис по-настоящему.

Он смотрел на меня секунды три, приоткрыв рот, на лице его отражалась тяжёлая умственная работа и сильное переживание. Так смотрят, когда очень дорогой сердцу человек вдруг прямо на твоих глазах без всякой адекватной причины начал петухом кричать и под себя кучу навалил.

– Тыща… восемьсот… двадцать седьмой, – выговорил Сенька медленно, потом на всякий случай добавил: – От рождества христова. Барин… не серчайте, но… вы не захворали часом? Головой-то? Вас вчерась… может, приложили где темечком, а я не уследил?

– Ну-ка прекратить панику, – пришлось оборвать пацана хозяйским тоном, раздражённо. Так, чтоб отбить охоту к дальнейшим вопросам, которые у него несомненно будут, ибо мне ещё не один раз потребуется Сенькина осведомлённость. – Барин тебя спрашивает, а не ты барина.

Сработало. Слуга втянул голову в плечи, но коситься на меня не перестал – теперь уже с откровенной тревогой. Мысль о том, что барин повредился рассудком, явно поселилась в его вихрастой голове прочно.

Я решил больше не искушать судьбу с прямыми вопросами. Одно «какой год» едва не довело парня до обморока. Спрошу ещё что-нибудь в таком духе – Сенька, чего доброго, побежит за попом. Бесов изгонять из барчука.

Но один вопрос, требующий немедленного ответа, всё же имелся. Относительно папеньки. Для начала – кто он вообще есть? Меня называют сиятельством, значит, батя либо граф, либо князь. Но для княжеского сына слишком всё убого. И слуга какой-то… непутёвый, что ли. Для ночёвки, опять же, место выбрали слишком простое.

Ну и потом надо понимать, чего ждать от родителя, встреча с которым неизбежна.

Вернее, не так. Вполне очевидно – хорошего точно не будет. Потому как Аркадий, чтоб его, Петрович явно был тем ещё кретином. Судя по короткой информации, полученной от слуги, проигрался, потратился, избегал службы. Но зачем он ехал к отцу? И что мне делать дальше?

– А скажи-ка, Сенька… – проговорил я лениво, нехотя, будто проверяя нерадивого слугу, – батюшка мой он по статусу нынче кто?

– Дык граф, ваше сиятельство, – настороженно ответил Сенька. – Ничегошеньки не изменилось. И вчерась был граф, и позавчерась. Титул Пётр Николаевич ещё от своего батюшки получил, а тому, значится, Екатерина пожаловала, за доблестные подвиги. Барин… – Слуга сделал несколько маленьких шажочков в мою сторону. – Может, доктора позвать? Денег у нас нету, на батюшку вашего запишем. Поди не откажет граф Вельяминов в лечении единственному сыну. Видать, трактирщик, песий сын, вина вам дурного наливал… Или дура эта, Глашка, ударила сильнее, чем казалось…

– Вот, – кивнул я снисходительно, словно ничего странного не происходит, а Сенька несёт какую-то ерунду. – Отец граф, а значит, негоже графскому сыну с трактирного двора украдкой бежать. И не смотри ты на меня так! Это я спросил, чтобы ты суть понял.

Сенька закивал, однако во взгляде его отчётливо читалось: барин точно ку-ку.

Итак, картина сложилась. Год – тысяча восемьсот двадцать седьмой. Батюшка – граф Пётр Николаевич Вельяминов. Девке за пощёчину грозит порка, а мне достаточно шевельнуть пальцем, чтобы её устроить.

Вот с этого и начнём.

Я велел впустить трактирщика обратно. Одного, без Глашки. Глашка к такой перспективе отнеслась плохо и даже попыталась прорваться внутрь. Её потуги пресёк отец, который пообещал выпороть дурную дочь без помощи всяких графьёв.

Гаврила Пантелеич вошёл бочком, настороженный, готовый и кланяться, и торговаться. Смотря как пойдёт разговор. Я не дал ему даже рта открыть.

– Значит, так, любезный. – Говорил тихо, устало, глядя куда-то в стену, будто всё уже решил и просто ставлю в известность. – Дочь твоя нынче ночью подняла руку на дворянина. При свидетелях. Купцы видели, половина залы видела. Ты знаешь, что ей за это будет, если я скажу хоть слово.

Трактирщик посерел. Открыл рот.

– Помолчи, – взмахнул я рукой. – Ещё не закончил. Так вот. Слова этого говорить не стану. Не было ничего. Ни Глаши, ни пощёчины, ни вина твоего дурного, от которого у меня до сих пор голова как чугунная. Уехал гость тихо, всем доволен, всех благодарит. А ты за это, Гаврила Пантелеич, забудешь про счёт. Совсем. И будешь считать, что дёшево отделался. Потому что оно так и есть.

Повисла тишина.

Трактирщик дураком не был. Он быстро прикинул в уме, что дороже – дневная выручка с одного постояльца или спина родной дочери и собственное благополучие. Вывод оказался вполне очевиден.

– Оно конечно, ваше сиятельство… – забормотал Гаврила, кланяясь. – Чего уж там… верно рассудили… езжайте с богом, не поминайте лихом… И вовсе мне того стола не жалко. А купцы… так что купцы? Им, знамо дело, не помешает взбучка. Подумаешь, маршировали по трактиру… Неча было на вас так таращиться. Да ещё вслух обсуждать, какой у графа Вельяминова сынок уродился.

Трактирщик попятился к выходу, оттопырив зад. При этом продолжал бить поклоны, как заведённый. Уткнулся пятой точкой в дверь, обернулся, распахнул створку и резво выскочил из комнаты.

Как только Гаврила нас покинул, в положительном смысле этого слова, Сенька кинулся меня одевать. Да так шустро, что я прибалдел от его резвости. Этого только не хватало!

– Отойди, – буркнул я. – Сам справлюсь.

Сенька отшатнулся, будто его ударили. Взгляд у парня стал обиженный, расстроенный.

– Да как же, Аркадий Петрович? Как вы сам-то? Вы что ж, гневаетесь на меня, что ли?

– Не гневаюсь, просто оденусь сам, – пока ещё терпеливо ответил я и с энтузиазмом взялся за дело.

Достаточно быстро понял – хрен там. Без Сенькиной помощи не обойтись.

Проблемы начались прямо с рубахи. Мало того что она была длинная, почти до колен, так ещё воротник стоял колом и упирался в уши. С этим я смирился, подумал: ну ладно, видать, у них тут в 19 веке об удобствах не слышали, придётся потерпеть. Но на этом мои мучения только начались.

В куче вещей, которую подал Сенька, обнаружился длинный узкий платок – что с ним делать, я не понял категорически. Обмотал вокруг шеи. Получилась удавка. Перемотал заново. Получилась удавка с бантиком. Попробовал завязать как классический галстук – вообще полная ерунда вышла.

Потом наступила очередь брюк. Сенька вручил их мне со скорбным видом. Я опустил голову, посмотрел на портки, отвоёванные у Глашки. Видимо, эти типа домашних, а слуга предлагает парадно-выходные.

Снял старые штаны, натянул новые и сначала даже обрадовался. Сели вроде бы неплохо. Но потом начались проблемы – застёжка оказалась там, где я её не ждал. В итоге минуты две воевал с какими-то пуговицами на боку, чувствуя себя полнейшим идиотом. В голову упорно лезла мысль – что делать, если приспичит по нужде? Гульфика нет, застёжки неудобные, пока портки снимешь, обделаешься к чёртовой матери.

Провозившись почти двадцать минут, я получил закономерный результат. Теперь посреди комнаты стоял форменный клоун в перекошенной рубахе, с красными ушами, бантом, завязанным так, будто вязали его не руками, а совсем другой частью тела, и с чётким пониманием – придется позволить Сеньке одевать меня, как маленького.

Арсений наблюдал за этим цирком молча, со страдальческой физиономией. Любопытно, но отказ от его услуг он реально принял как личную трагедию.

Я посмотрел на слугу, тяжело вздохнул.

– Ладно, – махнул рукой, – помогай. Пальцы не слушаются. С похмелья.

Сенька просиял и кинулся спасать положение. Ловко, в четыре движения, размотал мою удавку, перевязал платок как надо. Одёрнул рубаху, тут же натянул на меня жилет, застегнул, пуговичка к пуговичке. Следом накинул тёмно-синий сюртук – когда-то дорогой, а теперь с пятном на рукаве и парой недостающих пуговиц. Помог заправить штаны в сапоги так, что не осталось ни складочки.

– Вот, барин, другое дело, – удовлетворённо сказал слуга, отступив на шаг. – А то сами, сами…

Он осёкся, пару секунд молча пялился на мою физиономию, потом осторожно спросил:

– Аркадий Петрович, синяк-то у вас знатный. Что батюшке говорить будете?

Я подумал пару секунд. То есть с отцом придётся объясняться не только за потраченные деньги и просранную репутацию, но и за разбитую морду.