Текст книги "Граф поневоле (СИ)"

Автор книги: Павел Барчук

Соавторы: Павел Ларин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

– Да так. В Петербурге нынче про это много болтают.

– В Петербурге много про что болтают, – сказал купец. Без улыбки.

Интересно… Про вино он говорил как добрый дядюшка. Про сахар – как Пряников на допросе. Что именно Гордея Силыча так напрягло, я пока не понимал, но пометку в голове сделал.

Пора было откланиваться. Ещё раз поблагодарил хозяина, кивнул тётушке, потом повернулся к невесте.

– Варвара Гордеевна, рад видеть вас в добром здравии. Берегитесь жары. Говорят, от неё нынче даже мёд усыхает.

Платок замер. На мгновение маска исчезла, и я увидел ту, настоящую Варвару. Которая торговку поставила на место. Но тут же купеческая дочь снова вернулась к роли.

– Фи, – сказала она. – Какой ещё мёд? Я в этом ничего не понимаю.

Клавдия Силишна кашлянула в кулак и отвернулась к мешкам. Гордей Силыч тоже, по-моему, изрядно удивился.

Я еще раз вежливо кивнул всем присутствующим и вышел.

Сенька, счастливый до одури, взвалил бочонок на плечо, мы двинули к тарантасу. На этот раз обошлось без сопровождающих. Видимо, народ отчаялся увидеть на мне кандалы или меня в Сибири и успокоился.

Как только загрузились и уселись, Сенька с надеждой спросил:

– Домой, ваше сиятельство? Все, что Агафья приказывала, купили. Вон оно, в узелочке лежит. Обед уже скоро…

Я посмотрел на слугу, покачал головой, а потом велел Тимофею:

– В Пронино езжай. Проведаем господина Сычева.

– Барин! – Сенька аж подпрыгнул. – Исправник же не велели! Сам вчерась слыхал: имение покидать нельзя!

– Верно, – усмехнулся я, – Покидать нельзя. Только я в него ещё не вернулся. Значит и покинуть чисто физически не могу.

Арсений открыл рот, подумал и закрыл. Тимофей молча тронул лошадей.

Глава 20
Пришла беда, открывай ворота

От Епифани до Пронино, по словам Сеньки, выходило вёрст девять. Причём сообщил он это таким тоном, будто речь шла о дороге в Сибирь.

– А оттуда до дому ещё возвращаться, – добавил слуга и покосился на солнце. – К ужину, дай бог, поспеем. Агафья меня со свету сживёт. Скажет, опять барина голодом морил, по уезду катал…

– Скажешь ей, что барин сам велел.

– Ага. – Арсений тяжело вздохнул. – Скажу. Она мне за такое отдельно всыплет. У Агафьи только два слова верные: божье да ваше.

Он обнял бочонок обеими руками и замолчал. Так понимаю, единственное, что примиряло Сеньку с действительностью, – два ведра дарового вина, которые он лично «сторговал».

Ехал я к Сычёву с вполне конкретной целью. Мне нужен человек, который знает, что именно батюшка успел сделать относительно своих планов про завод и куда при этом делись деньги. Судя по заложенному имению, немалые.

Таких людей, насколько понимаю, двое. Один – приятный господин из Тулы с фамилией, которую никто не помнит. Этого еще поди разыщи. Второй – Пров Матвеич. До первого мне пока не добраться. А второй вот он, девять вёрст по хорошей дороге.

– Расскажи-ка мне про Сычёва, – велел я слуге. – Что за человек?

– Дык вор, – уверенно ответил Сенька.

– Это я уже понял. Ещё что?

Арсений задумался.

– Хитрый, – сказал он наконец. – Вы неужто и его не помните?

Потом подумал, махнул рукой. Видимо окончатльено смирился с моим «беспамятством»

– Пров… Он из наших был, из дворовых. Грамоте выучился, поначалу писарем стал, книги барские вёл. Сколько хлеба намолочено, сколько оброку собрано. Потом Пётр Николаевич ему вольную дали, за службу. А он как вольную получил, так и начал… – Сенька пошевелил пальцами в воздухе, изображая, видимо, воровство. – У него в Пронине дом, корова, две лошади. Сказывают, и кубышка имеется. С каких таких доходов, спрашивается?

– Понятно, – кивнул я.

– И ещё он хворый, – добавил слуга. – Завсегда хворый. Как Пётр Николаевич осерчают, так у Прова Матвеича сразу сердце останавливается. Ляжет и помирает. Стонет, плачет, мол, всё, пришла моя смертушка. Батюшка ваш покричат, ногами потопают, плюнут и уйдут. А Пров полежит-полежит, встанет и опять за своё.

Ну ясно. Приходилось мне и с такими гражданами дело иметь. Только ложились они не на лавку, а в больницу, и непременно в тот день, когда приезжала проверка.

Дорога тем временем пошла вдоль поля. Сначала я не обратил на него внимания. Поле как поле. За четыре дня этих полей насмотрелся на всю оставшуюся жизнь и даже научился отличать рожь от овса. Рожь высокая, овёс пониже.

А потом заметил баб.

Их было много, человек тридцать. Они шли по полю цепью, согнувшись, и что-то дёргали из земли. Причём шли ровно, по рядам, как по линейке. Ни на ржи, ни на овсе, сколько я успел увидеть, в эту пору никто не работает. Растёт себе и растёт.

Да и само поле выглядело странно. Никаких колосьев. Имелись только ряды невысокой ботвы, похожей на мелкие лопухи, от дороги и до самого перелеска.

– Тимофей, стой, – велел кучеру.

Тарантас тут же послушно затормозил. Несколько секунд мы коллективно пялились на «лопухи». Я всеми силами пытался вытащить из своих скудных знаний сельского хозяйства хоть какую-то информацию, способную пояснить, что за культура может так выглядеть. Ни черта не вытащилось.

– Это что? – произнёс вслух.

Вопрос адресовался Сеньке. Он посмотрел на поле, почесал затылок. По лицу слуги было видно, что ответа у него нет и это обстоятельство Арсения сильно задевает.

– Свёкла, – ответил вместо вездесущего Сеньки Тимофей.

Мы со слугой оба уставились на кучера. Он так редко разговаривает, что любая фраза из его уст кажется настоящим откровением. Тимофей же оставался совершенно невозмутимым. Сидел на облучке, глядел на лошадиные уши и, судя по виду, считал разговор законченным.

– Какая свёкла? – уточнил я.

При этом лихорадочно принялся вспоминать, как выглядел данный продукт в моём времени. Имею в виду, конечно, уже не «корешки», а ещё «вершки». К сожалению, свёклу мне приходилось видеть только в готовом виде или максимум на прилавке магазина. У моих родителей даже дачи не было или деревни, где можно наблюдать её в естественной среде обитания.

– Белая. – Кучер помолчал, но всё-таки расщедрился ещё на несколько слов: – Батюшка ваш весной велели сажать. Куриловские сеяли.

– Кто сеял? – искренне удивился я.

– Дык наши же, барин! – встрял Сенька, обрадовавшись, что наконец хоть что-то знает. – Куриловка! Маменьки вашей покойной деревня, приданая. Вон она, за Пронином, у реки. А это, стало быть, ихняя земля, досюдова тянется. Запамятовали опять?

Запамятовал. Мне про третью деревню вообще никто не рассказывал. Вернее, Сенька что-то такое говорил… «Село да две деревни»… Но без подробностей. Гарёвку я видел. А вторая, получается, вот она.

– Тимофей. А ты откуда знаешь, что батюшка велел ее сажать? – спросил я, задумчиво изучая поле и баб.

– Возил его.

– Куда возил?

– В Куриловку. – Кучер пожал плечами. – Всю весну. Раз в неделю.

– И молчал⁈ – возмутился Сенька. Причём возмутился, по-моему, сильнее меня.

– Дык не спрашивали, – резонно ответил кучер.

Я выбрался из тарантаса, подошёл к краю поля. Ближняя баба разогнулась, увидела меня, охнула и поклонилась в пояс. Остальные продолжали дёргать траву.

Я махнул рукой, подзывая работницу. Та быстро рванула в мою сторону, при этом стараясь чётко бежать по определённой траектории. Видимо, чтобы не портить свёклу.

Подбежала, замерла совершенно неподвижно. По-моему и дышать через раз дышала. Живым был только её взгляд. Активным и очень говорящим. Сначала тётка глянула на Тимофея. Естественно, узнала. Потом на Сеньку. Насчёт его наглой физиономии у крестьянки появились сомнения. Вроде видала где-то, но где точно, непонятно. Вполне возможно, кошельки на торге воровал. И только после этого работница посмотрела на меня.

– Барин помер, – с флегматичным видом сообщил с облучка Тимофей.

Баба тихонько охнула и перекрестилась. На меня уставилась с ещё большим интересом.

– Сын его, – коротко пояснил Тимофей, хотя крестьянка ничего и не спрашивала вслух.

– Батюшки! – Она перекрестилась ещё раз, затем снова поклонилась. – Молодой барин! А мы-то и не признали…

– Что сеяно? – спросил я.

Честно говоря, имелись сомнения. Вдруг Тимофей что-то перепутал. Ну не может мне вдруг так повезти. Пока в новой жизни одни только проблемы, а тут целое поле, засеянное свёклой.

– Свекловица, барин. – Баба утёрла лоб рукавом. – Только она неправильная. Белая. Мы уж говорили: порченое, поди, семя-то. А покойный барин, царствие ему небесное, велели полоть, покуда не вырастет. Третий раз полем.

– Копать когда? – спросил я, задумчиво разглядывая бесконечные ряды «лопухов».

– К Покрову, сказывали.

Я покивал с умным видом. К Покрову, ага. Знать бы ещё, когда этот Покров. В церковных праздниках разбираюсь примерно так же, как в свёкле. То есть никак. Пасха весной, Рождество зимой, на этом мои познания заканчиваются. Но не спрашивать же у крестьянки. Барин, который не знает, когда Покров, – это, боюсь, странная история.

– Хорошо, – велел женщине. – Ступай.

Она поклонилась, но с места не двинулась. Потопталась, глянула на Тимофея, будто искала поддержки, потом всё-таки решилась:

– Барин… А делать-то нам теперь чего? Ежли его сиятельство померли…

– В каком смысле «чего»? – не понял я. – Что делали, то и делайте. Полоть велено? Вот и полите. Батюшка помер, а свёкла-то жива. Или, по-твоему, раз Петра Николаевича нет, пусть всё пропадает?

– Дык мы-то думали… – Она замялась, утёрла лоб другим рукавом. – Сказывали, молодой барин хозяйством не шибко интересуются. Им, мол, карты да…

Тут до крестьянки дошло, с кем именно она делится этими сведениями. Баба осеклась, побелела и поклонилась так низко, что едва не клюнула носом в землю. Потом развернулась и шустро потрусила к остальным работницам.

Я прошёл вдоль края поля, прикинул на глаз. Гектаров двадцать с лишним, по-здешнему – десятин двадцать. Ради забавы столько не засевают. Тем более семенами, которые бабы считают порчеными. Значит, семена привозные и недешёвые.

Вернулся к тарантасу, забрался на своё место.

– Трогай, – велел Тимофею.

Затем наклонился к Арсению и тихонько спросил:

– Сенька, а Покров у нас когда?

Слуга посмотрел на меня с привычной уже тоской.

– Первого октября, ваше сиятельство. Как и в прошлом годе.

Первое октября. Сегодня первое июня. Четыре месяца ровно.

Выходит, Мухин ошибся. Всю зиму сосед ждал, когда начнут строить завод, а батюшка тем временем зашел с другого конца. Свёклу засеял. Хотя… На дурака Пётр Николаевич не был похож. Если решился засеять землю, по идее, должен был готовить и само производство. Но где? В Столпове ничего нет, в Гарёвке тоже. Куриловка? От поля до самого села не близко. Надо будет заехать, поговорить с местными. Вряд ли папенька свёклу сажал тут, а завод планировал ставить где-нибудь под Воронежем.

В общем-то, вопросов стало в два раза больше.

Минут через пятнадцать мы въехали в Пронино. Это оказалась деревня дворов на сорок. С первого взгляда было понятно, что барина в поселении не имеется.

В Гарёвке при виде моего тарантаса народ разбегался. В Столпове кланялся, едва завидят. Здесь мужик у колодца посмотрел на нас, подумал и только потом стянул шапку. Без всякой спешки. Примерно так здороваются с соседом, которого не очень любят.

– Казённые, – с неодобрением пояснил Сенька. – Над ними барина нету, один исправник. Вот и избаловались. Пров Матвеич, как вольную получил, к ним и приписался.

Занятно. Выходит, не вся Россия ходит под помещиками. Надо запомнить.

Дом Сычёва я вычислил сам, без подсказок. «Домишко», который упоминал Арсений, оказался лучшим строением в деревне. Крыша тесовая, новая. В окнах стёкла, во всех четырех. На воротах резьба. Не знаю, почём тут нынче такие хоромы, но на глаз в них ушло не меньше десятка графских похорон.

У ворот стояли двое.

Первый был мужчина видный. Плотный, румяный, в добротной поддёвке, с животом, похожим на очень большой арбуз. Держался уверенно, стоял, выпятив самую выдающуюся часть тела и сложив руки за спиной.

Второй – маленький, сухой, какой-то сильно некормленый. В одежде попроще.

– Вон он, Пров Матвеич, – шепнул Сенька.

Тарантас дёрнулся, остановился. Я задумчиво посмотрел на парочку возле ворот. Ну, судя по дому, бывший управляющий имения – тот, который выглядит сытым и солидным. Тот, что худой, если чего и может украсть, так только краюху хлеба со стола. Слишком он облезлый.

Я выбрался из тарантаса, подошёл к толстяку, остановился в двух шагах. Смотрел при этом так, как положено хозяину смотреть на вороватого приказчика.

– Ну здравствуй, прощелыга без стыда и совести, – заговорил с интонацией под стать взгляду. – Разговор к тебе имеется. Если не признал, так представлюсь. Граф Вельяминов перед тобой. Аркадий Петрович.

Румянец с физиономии толстяка сошёл мгновенно. Весь. Он сдёрнул шапку, прижал её к животу и рухнул на колени.

– Ваше сиятельство! Не погубите! – заголосил мужик. – Мешок-то я вернул! Ещё на Николу вернул, вот вам крест!

– Какой мешок? – опешил я. – При чём тут мешок?

Толстяк замер. Поднял на меня взгляд. Подумал.

– Никакой, – быстро согласился он, а потом с наигранным удивлением переспросил: – Какой мешок-то, барин?

– Ваше сиятельство… – зашипел из тарантаса Сенька. – Не тот. Энто Савва, мельник тутошний. Пров Матвеич – другой.

Я с удивлением уставился на доходягу. Этот, что ли?

Пров Матвеич тоже вытаращился на меня. Причём «вытаращился» – самое подходящее слово. Глаза у него были круглые, совиные. Он ими вообще не моргал. Ну чистый сыч и есть.

– Знаю, что не тот, – бросил я слуге через плечо с таким уверенным лицом, будто ничего не случилось. – К мельнику тоже вопросы имелись.

Пров Матвеич всплеснул руками. На лице его расцвела улыбка.

– Аркадий Петрович! Батюшки-светы! Сокол вы наш! Из Петербурга воротились! – Он принялся кланяться мелко и часто. – А выросли-то как! Возмужали! Я ж вас вот этаким помню…

Сычёв показал ладонью где-то на уровне своего колена. Учитывая его собственный рост, получалось, что помнит он меня размером с кошку. Это при том, что Аркашка так-то из имения полгода назад уехал.

– Вы, поди, насчёт денег? – Пров Матвеич понизил голос и подмигнул. – Как прежде бывало? «Пров Матвеич, дай сто рублей, батюшке не сказывай». Я и давал… Так нынче-то я не при должности, Аркадий Петрович. Вы неужто не знаете? Батюшка ваш меня от дел отставили. Но ежли по старой памяти, рублей двадцать пять наскребу. Под расписочку.

О как интересно. А сукин сын о смерти графа, похоже, ещё не в курсе. Видать, до Пронино слухи пока не добрались. Отлично.

– Насчёт денег, – согласился я. – Угадал. В дом пригласишь?

– Милости просим! – Сычёв указал на открытые ворота и поклонился ещё раз. – Милости просим, ваше сиятельство!

Мы вошли внутрь. Мельник, само собой, с нами не попёрся. Он вообще очень быстро испарился от ворот. Наверное, чтобы снова мешок не припомнили.

Дом у Сычёва и внутри оказался более чем приличным. В горнице, куда он меня провёл, имелись стол под скатертью, окованный сундук в углу и настоящие стулья вместо лавок. Окно по случаю жары было открыто нараспашку.

Хозяин предложил мне стул, сам пристроился напротив, на краешке такого же. Сложил ручки на коленях. Святая невинность, да и только.

– Так сколько вам надобно, Аркадий Петрович? – поинтересовался он без долгих предисловий.

– Тысяч сорок, – сказал я.

Сычёв моргнул. По-моему, впервые за всё время. Стал ещё больше похож на сову. На очень удивлённую сову.

– Шутить изволите… – растерянно произнёс он.

– Какие шутки. Долги, Пров Матвеич. Батюшка платить отказывается, а мне в Петербург возвращаться надо. Вот я и подумал, ты мне подскажешь, как на папеньку повлиять. Утверждает, что денег нет, а сам, говорят, завод затеял. Свёклу вон посеял, лично видел. Стало быть, средства имеются. Ты человек знающий. Расскажи, есть ли у батюшки такие суммы. Я вроде слыхал от дворни, что он тебя выгнал, но времени прошло пока немного. Думаю, лучше тебя никто и не разбирается в денежном вопросе Вельяминовых.

Расчёт был простой. Хозяину, который приехал за отчётом, вор не скажет ничего. А вот бестолковому барчуку, который ищет, чем бы поживиться у родного отца, – отчего ж не рассказать. Тем более про человека, обещавшего спустить на тебя собак.

И Пров Матвеич рассказал. С большим удовольствием.

Завод батюшка и правда решил ставить, даже приступил к воплощению задуманного. В Куриловке, в старой винокурне у реки. Крышу за зиму перекрыли, печи переложили. Внутри четыре медных котла тульской работы, каждый пудов по двенадцать. Во дворе кирпич и известь. Семена выписывали аж из-под Черни. Заправляет всем куриловский староста Ерофеич, бывший винокур.

– Он меня и выжил, старый чёрт, – пожаловался Сычёв. – Нашептал Петру Николаевичу, будто медь не та. А я при чём? Я человека привёл, как велено было. Что он там в Туле заказывал да почём, моё дело сторона.

– Кем велено? – спросил я.

Пров Матвеич понял, что сболтнул лишнего. Замолчал. Несколько секунд пялился на меня, а потом очень натурально схватился за сердце. Закатил глаза, обмяк, начал сползать на пол. Всё как рассказывал Сенька. Не хватало только стонов про смертушку.

Я откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. Изучал развернувшийся спектакль с интересом. Батюшка в этом месте, говорят, топал ногами, плевал и уходил. Мне торопиться было некуда.

Через минуту умирающий приоткрыл один глаз. Убедился, что барин никуда не делся. Вздохнул, перестал валять дурака и сел ровно.

– Отпустило, Пров Матвеич? – заботливо поинтересовался я.

– Отпустило, – сообщил он слабым голосом. – А вы, Аркадий Петрович, чем с батюшки денег просить, лучше бы саму Куриловку продали. Что с того завода будет еще не понятно. Да и достроить его надобно. Денежки-то и правда того…

Управляющий сделал замысловатый жест рукой, намекая что финансы Вельяминовых улетели в неизвестном направлении.

– Да как же я её продам, если батюшка утверждает, что всё заложил?

– Господь с вами! Маменьки вашей покойной приданое. Стало быть, ваша деревенька-то. И земля, что к ней прилагается. Пётр Николаевич её заложить не могли, оттого завод там и ставят. – Сычёв придвинулся ближе, понизил голос. – А покупатель имеется. Человек верный, с капиталом. Вам только бумагу подписать…

Человек верный, с капиталом. Где-то я это уже слышал. Причём слово в слово. Наум вчера именно так пересказывал, с какими словами Пров привёл в дом приятного господина из Тулы.

Оставалось спросить, как «верного человека» зовут. Однако нашу замечательную беседу самым беспардонным образом прервали.

В сенях грохнуло. Дверь распахнулась, и в комнату ввалился мельник. Шапку он по-прежнему прижимал к животу.

– Ваше сиятельство! – заголосил Савва с порога. – Неужто правда⁈ Пётр Николаевич скончались⁈ Человек ваш сказывает, убили их! Саблей закололи, прямо в дому!

Человек мой. Арсений, стало быть. Оставил на пять минут без присмотра, дурака болтливого.

Сычёв замер, как суслик посреди поля. За сердце он в этот раз хвататься не стал. Просто побелел. По-настоящему, до самых губ. Секунду сидел не дыша. А потом… вскочил, в два шага оказался у окна и рыбкой нырнул через подоконник.

Вот тут, конечно, прибалдели мы оба – и я, и мельник. Потому как подобной прыти от бывшего управляющего не ожидали. Да и вообще окна не для того приспособлены, чтобы через них вороватые приказчики выпрыгивали.

– Чего это он? – растерянно спросил Савва.

Отвечать было некогда. Я метнулся к окну. Там, за окном, во всю прыть нёсся Пров Матвеич. Он уже перемахнул через плетень, отгораживающий двор от огорода, и теперь бежал в сторону сарая, за которым начиналась лесопосадка. Еще немного и мне его уже не догнать.

Я выругался, хотел уже было прыгнуть следом, тоже в окно, но тут, как по заказу, активизировался мельник. Он кинулся ко мне, упал на колени, облапил мои ноги.

– Ой, ваше сиятельство… Ой, что творится… Вы куда собрались-то… Не пущу, нельзя барину через окно прыгать, а ну как ноженьки ваши благородные переломаете. У нас потом всю деревню в острог отправят.

Несколько минут я отбивался от вопящего Саввы. Для начала пытался хотя бы освободить родные конечности.

– Да чтоб тебя… Отпусти, говорю! Не буду прыгать!

Мельник наконец отлепился, и я смог выскочить во двор. Уже, правда, через дверь.

– Где эта сволочь⁈ – заорал с крыльца.

Сенька стоял возле тарантаса с открытым ртом и пялился в сторону огорода. Тимофей молча ткнул кнутовищем за дом.

– Туды, барин! – отмер Арсений. – Через огород, к речке побёг! Я ему кричу: Пров Матвеич, вы ж хворый! А он как заяц…

Дальше я не слушал. Обежал дом, перемахнул через плетень. За какие-то секунды домчался до сарая. За сараем начинались кусты, и между ними вниз, к воде, уходила тропинка.

Далеко Пров Матвеич не убежал.

Он лежал на тропе сразу за сараем. Лицом вниз, руки вперёд, будто всё ещё нырял в своё окно. Из-под левой лопатки бывшего управляющего торчала деревянная рукоять ножа.

В ушах привычно зазвенело. Пришлось ухватиться за угол сарая и смотреть не на нож, а на кусты. Они, кстати, ещё качались. Ветра при этом не было.

Второй покойник за три дня. И возле каждого оказываюсь я. Причём возле этого мне, по распоряжению исправника, находиться не положено вовсе.