Текст книги "Граф поневоле (СИ)"

Автор книги: Павел Барчук

Соавторы: Павел Ларин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава 14
(2)

Судя по мёртвой тишине, повисшей в кабинете, эта мысль пришла в голову не только мне.

Я выпрямился. Посмотрел на Агафью, которая уже набирала в грудь воздуха для очередной порции завываний, на дворовую девку, которая снова начала трястись как припадочная. На Сеньку, стоявшего неподалёку с мертвенно-бледным лицом. И, наконец, на Наума.

Этот вообще окаменел окончательно. Чистый монумент. Только взгляд у денщика был… Как бы это поприличнее сказать…

Думаю, если бы не мой статус и не положение графа, теперь уже единственного, денщик точно придушил бы меня без малейших сомнений. Потому как хуже отцеубийства быть ничего не может.

– А ну, успокоились все! – гаркнул я так, что у самого в ушах зазвенело.

Сработало идеально, в первую очередь из-за неожиданности. Все присутствующие резко подобрались. Даже дворовая девка постаралась вытянуться, как солдат на плацу.

– Агафья! – Повернулся к няньке, которая всё ещё стояла рядом со мной. – Уведи…

Посмотрел на застывшую девицу.

– Дарью, – тихонько подсказал Сенька из-за моей спины.

О, так вот она, Дарья. Которую предлагали на замену Марусе.

– Дарью уведи. – Я снова глянул на старуху. – Ступайте в кухню. Дай ей воды. Сама тоже выпей. И чтоб без причитаний у меня. Живо!

Агафья захлопала глазами, но привычка подчиняться уверенному барскому приказу взяла верх над истерикой. Она сгребла прибалдевшую Дарью за плечо и вытолкала в коридор.

– Сенька! – Я перевёл взгляд на слугу. – Беги во двор. Найди Тимофея. Пусть немедля берёт лошадь и гонит в Епифань. К уездному исправнику или кто там у них главный по сыскной части. И чтобы одна нога тут, другая там.

Честно говоря, насчёт исправника не был уверен. Так ли называется чин того, кто расследует убийства. Вспомнил просто наш разговор со слугой в трактире, когда он рассказывал про наказание за избитого дворянина. Если даже ошибусь, спишут на волнение. Всяко лучше, чем бестолково спрашивать крепостных: «А нам кого вообще звать полагается?» В этом случае о том, что графёнок малясь не в себе, узнают вообще все.

Сенька посмотрел на меня испуганно, потом сделал маленький шажок в мою сторону, оглянулся на денщика и тихонечко спросил:

– Ваше сиятельство, прямо исправника? Прямо сюды звать? Оно ж может нехорошо выйти, ежли исправник начнёт спрашивать, что было вчерась. И позавчерась…

Судя по Сенькиной физиономии, он на полном серьёзе сомневался, стоит ли барину приглашать местного сыскаря, когда велика вероятность, что сам графёнок папеньку и порешил.

Я даже растрогался от такой Сенькиной преданности. Он, по сути, открытым текстом намекал: мол, что ж вы, барин, себя под монастырь подводите.

Мне, конечно, было крайне любопытно послушать, куда зайдёт Арсений в своём желании защитить барчука. Что он придумает по данному поводу.

Спрятать тело графа и никому не признаваться, что тот помер? Утопить покойного в пруду и официально объявить пропавшим без вести?

Жаль, времени нет на такое развлечение. Надо побыстрее разобраться в ситуации с папенькой и ехать по делам.

Граф умер, ему теперь ничем не поможешь. А я пока жив. Очень хотелось бы сохранить имение.

А ещё, когда засыпал прошлой ночью, в голове крутились варианты того, как преумножить благосостояние Вельяминовых. При вводных данных, которые имеются, при активах в виде земли и загадочной пустоши, шансы стать обеспеченным человеком крайне велики.

Сенька высказался и смотрел на меня с волнением. Ждал, что решу. А что тут решать? Трупы надо прятать, когда их никто не видел, а не когда в комнате куча свидетелей. Да и потом… при всей моей богатой биографии, подобных фокусов проворачивать не приходилось. Вот тут у меня опыта никакого.

– Сенька… – Я покачал головой, мол, ну ты даёшь, братец. – Бегом за Тимофеем!

Слуга вздрогнул, крутанулся на месте и рванул в коридор, только босые пятки сверкнули. Мы остались в кабинете вдвоём с Наумом Егорычем. И с трупом, разумеется. Но покойный граф сейчас при всём желании не мог составить нам компанию.

Старый солдат смотрел на меня тяжело, исподлобья. Не поручусь, но, кажется, он всерьёз прикидывал, не скрутить ли барина от греха подальше, пока тот не сбежал или кого-нибудь ещё не проткнул сабелькой.

– Наум. – Я вздохнул, набираясь терпения. Разговор предстоит сложный. – Ты ведь не дурак, раз с батюшкой несколько военных кампаний прошёл и остался жив. Подумай спокойно. Если бы мне пришла в голову безумная мысль отправить Петра Николаевича на тот свет, стал бы я делать это своей собственной саблей? Оружием, которое все в доме знают? А потом взял бы и бросил её тут, торчать из груди, чтобы с самого утра каждый мог сказать: «Ба! А сабелька-то Аркадия Петровича!» Я, по-твоему, совсем дурак?

Наум нахмурился. По его лицу было видно: дураком молодого графа он как раз и считает. Репутация зарабатывалась годами. Однако денщик с моим доводом, похоже, был согласен. Имею в виду насчёт сабли. Больно показушно она торчала в груди Вельяминова-старшего.

– Вы, ваше сиятельство, не обессудьте, – заговорил Наум. – Не мне виновных искать или невиноватых оправдывать, но… с Петром Николаевичем у вас всегда больно сложно всё складывалось. Не один раз ругались. Вот только…

Старый вояка шагнул вперёд, переступил порог комнаты:

– Вот только вы сызмальства крови боитесь. Ежли даже вгорячах кого и убьёте, сами рядом без чувств ляжете.

Я мысленно выматерился. Ну что за кретин мне достался. Имею в виду графёнка. Он ещё, оказывается, при виде крови сознание теряет. На кой чёрт его граф вообще на службу тогда отправил? Хотя, надо признать, именно сейчас Аркашкины недостатки скорее выглядят как достоинства.

– Вот-вот… – кивнул я Науму. – Батюшка умер не от моей руки, но всё удивительным образом говорит об обратном. А значит, кто-то сильно хотел, чтобы все подумали на меня. Знаешь что… В комнате могут быть следы убийцы. Надобно осмотреться.

Наум помолчал. Потом задумчиво посмотрел на пол. Видимо, искал те самые следы. В его понимании, думаю, следы – это когда кто-то вляпался сапогом в грязь, а потом этим же сапогом прошёлся по чистому.

– Ежли так… – пробормотал денщик. – Оно, конечно, можно и следы. Только тут за утро народу, почитай, цельная свадьба крутилась. Агафья, Дарья, Сенька пятками своими босыми… Ну и вы, ваше сиятельство.

Последние слова он произнёс с особым выражением. После чего отступил обратно к двери, скрестил руки на груди и привалился плечом к косяку. Аккурат так, как стоят часовые, которым велено никого не впускать. Или, наоборот, не выпускать.

– А так оно, конечно, верно, – добавил денщик. – Ежли надо осмотреть, так осматривайте.

Ясно. Уходить Наум никуда не собирался. Оставить барина наедине с мёртвым графом и вывернутыми ящиками – нет уж, увольте. Мало ли что барин тут «осмотрит». Сунет какую бумажку за пазуху или саблю спрячет, а потом поди докажи. Логика у денщика была железная, тут не поспоришь. На его месте я бы и сам с себя глаз не спускал.

Но и копаться в бумагах, лежавших на полу, на глазах у человека, который мысленно уже заковал меня в кандалы, – затея так себе. Что бы я ни нашёл, к обеду вся усадьба будет знать: графёнок, не успел батюшка остыть, полез его документы перебирать. А до исправника эта история доберётся уже с такими подробностями, каких и не было.

Значит, денщика надо куда-нибудь деть. Ненадолго.

– Наум, – сказал я. – Ты же у нас обычно двери запираешь?

– Так и есть, – согласился он. – Ключи завсегда при мне.

– Воооот… – протянул я с умным видом. – Ступай, обойди дом. Двери проверь – парадную, чёрную, какие там ещё есть. Окна внизу. Убедись, всё ли выглядит как должно. Не сломано ли где, не отодвинуто ли.

Наум нахмурился. Смотрел он исподлобья, с прищуром. Видимо, прикидывал, где тут подвох.

– Это можно, – выговорил денщик наконец. – Только вы уж, ваше сиятельство, не того… Не трогайте тут ничего. Сами ж велели.

– Естественно! – заверил я слугу с самым честным выражением лица, на какое был способен.

Наум постоял ещё немного. Посмотрел на меня, на графа, на саблю. Вздохнул так, будто его отправляли не двери проверять, а в атаку на превосходящие силы противника, развернулся и вышел.

В коридоре под его сапогами скрипнула половица. Раз. Потом, чуть дальше, ещё раз.

Я насторожился. Звук показался знакомым. Ночью его уже слышал, прежде чем уснуть.

Если это бродил тот, кто потом воткнул в графа саблю, то сторож из меня, прямо скажем, отменный.

Кстати, насчёт сабли… Если Сенька ничего не путает, она лежала под кроватью с момента моего приезда. Но кто знал об этом? Сам Арсений и, возможно, Наум. Странная история получается.

Ладно, чёрт с ним. Об этом подумаю позже. Сейчас надо просмотреть, что за бумаги раскиданы по комнате.

Я прошёл вперёд, к столу. Внезапно почувствовал, что со мной творится какая-то хреновина. В ушах тоненько зазвенело, ноги стали ватными, а к горлу подкатила муть.

Вот ведь сволочь… Аркашкин организм, имею в виду. Стоило Науму сообщить, что барин сызмальства крови боится, тело сразу вспомнило о своих страхах и начало готовиться к обмороку.

– Даже не думай, – сказал я вслух сам себе.

Организм подумал и решил – действительно. Сейчас-то к чему такие выкрутасы? Звон в ушах потихоньку стих.

Ну всё. Теперь можно и поработать.

Собственный приказ ничего не трогать я нарушил без малейших угрызений совести. Отпечатки пальцев в 1827 году никто не снимает. Не умеют. Более того, даже не догадываются, что такое вообще возможно. До этой светлой мысли человечество дойдёт, в лучшем случае, к концу века. Так что лапать улики можно смело. Главное, чтоб никто не видел, как я их лапаю.

Для начала ещё раз оглядел комнату целиком. Книги на полках стояли ровненько, корешок к корешку. Их никто не трогал. Выходит, убийца точно знал, где искать.

Потом присел на корточки и принялся за бумаги. Те, что валялись в самой луже, трогать не стал. Не из уважения к следствию, а потому что не хотелось объяснять, откуда у меня на руках кровь. Остальные брал по одной, читал и клал обратно. Туда же, откуда взял.

Первым попался счёт от каретника. Каретник оказался петербургский, счёт выписан на имя Аркадия Петровича Вельяминова, а сумма в нём стояла такая, будто Аркашка заказывал не починку коляски, а сразу новую. С позолотой. Это при том, что самой кареты у Аркашки не имелось. Иначе он домой не добирался бы на перекладных. Видать, перед какой-то дамой выпендривался. Взялся починить ей экипаж. Идиота кусок…

Следующей бумажкой оказалось письмо от полкового командира, того самого папенькиного сослуживца, с которым они под Бородино стояли. Тут же валялась записка про штабс-ротмистра Печерина и его восемь тысяч. Счёт от портного. Ещё один счёт от портного. Кому этот кретин шмотки шил в Петербурге?

Короче говоря, ничего интересного среди документации не нашлось. Это была как раз та пухлая стопка «добрых вестей», которой папенька тряс у меня перед носом в нашу первую встречу. Полное собрание Аркашкиных подвигов. Хоть переплетай и продавай на ярмарке.

Остальное – хозяйственная мелочь. Расписки за проданный овёс трёхлетней давности. Записи, сколько холста выдано дворовым. Счёт за дёготь. Обычный бумажный хлам, который в любом хозяйстве копится годами.

А вот того, что меня интересовало, не нашлось. Ни закладных, ни векселей, ни межевых планов. Ни единого листка, где упоминалась бы Горелая пустошь или земля Вельяминовых.

Интересная выходила история. Убийца забрал то, что представляло ценность для него и, видимо, для меня. А компромат на дурака-Аркашку оставил. Разложил по полу, чтоб исправнику далеко не ходить. Вот, мол, извольте ознакомиться: сын – мот, картёжник, кругом в долгах, с отцом в ссоре. А вон и сабелька его торчит. Дело можно закрывать к обеду.

– Да твою ж мать… – высказался я вслух, глядя на эти чёртовы бумаги.

Где граф держал финансовые документы? Здесь? И тогда их как раз утащил убийца. Или в другом месте?

Спросить бы у самого Петра Николаевича, да вот незадача – он теперь не в том положении, чтобы отвечать на вопросы.

Поднялся на ноги, посмотрел на окно.

Его, как и в нашу первую встречу с графом, закрывала штора с парочкой дыр в левом углу. Утренний свет пробивался сквозь них двумя тонкими лучиками и падал на пол, прямо на рассыпанные Аркашкины долги. Очень символично, ничего не скажешь.

В два шага оказался рядом с окном, отодвинул занавеску.

Окно оказалось закрыто. Рама плотно сидела в проёме, оба шпингалета – и верхний, и нижний – задвинуты до упора. Изнутри, понятное дело. То есть через окно убийца не мог пробраться. Если только он не чёртов волшебник. А все мы люди взрослые и прекрасно понимаем – не в сказке живём.

На всякий случай всё-таки открыл створку и высунулся наружу.

Второй этаж. Высоко – метра четыре, а то и все пять. Внизу двор, утоптанная земля. Ни лестницы, ни дерева поблизости. Прыгать отсюда с охапкой бумаг – верный способ сломать обе ноги. А если повезёт и не сломаешь, внизу тебя встретят две собаки, которые вчера вылетели нам навстречу так, будто собирались сожрать вместе с тарантасом. Пока не признали.

Да и потом, прыгнуть-то, допустим, можно. А вот задвинуть за собой шпингалеты – уже никак. Значит, убийца ушёл, как воспитанный человек. Через дверь.

Во дворе тем временем активно суетился Сенька. Он метался заполошной курицей вокруг Тимофея, который с чувством, с толком и расстановкой запрягал лошадей в тарантас. Арсений энергично размахивал руками и что-то торопливо пояснял кучеру.

Да уж… такими темпами, пока приедет исправник, батюшка трижды окоченеет.

– Сенька! – крикнул я слуге. – Что за задержка?

– Барин! – заметил меня Арсений и замахал руками ещё сильнее. – Тимофей запрягать хочет! Говорит, в тарантасе сподручнее!

– Верхом! – гаркнул я. – Верхом пусть едет! Не на свадьбу собрался!

Тимофей посмотрел на меня снизу с глубокой печалью. Видимо, верхом он ездить не любил и к тарантасу питал нежные чувства. Но спорить с барином, который торчит из окна комнаты, где лежит покойный граф, не решился. Покорно протопал обратно в конюшню и вынес седло.

Я закрыл окно, задвинул шпингалеты, как было, вернул штору на место.

Вывод получался неутешительный. Ничего реально важного в кабинете нет. Как и улик, способных пролить свет на личность убийцы. Не считая того факта, что графа грохнули в закрытом доме, оружием, о месте нахождения которого знали всего несколько человек.

Наум явился минут через десять. Встал в дверях и доложил по всей форме, глядя при этом не на меня, а на книжные полки. Видимо, полки в этом доме вызывали у него больше доверия.

– Всё целое, не поломанное, ваше сиятельство. Чёрный ход заперт, изнутри. Окна внизу закрыты, ни одно не тронуто.

– А ключи всё время при тебе были?

– Так точно, Аркадий Петрович. – Наум звякнул связкой. – Всю ночь при мне были. Под подушкой.

– Собаки?

– По двору бегали. Я их на ночь с цепи спускаю. – Денщик помолчал, потом добавил: – Ни разу не взлаяли. Чужого бы они порвали, ваше сиятельство. Не сумлевайтесь.

– А своего?

Наум оторвал взгляд от полок и посмотрел на меня многозначительно.

– Своего не тронут, – ответил он.

Мы оба замолчали. Я смотрел на Наума, Наум смотрел на меня, и думали мы, судя по всему, об одном и том же.

Чужой в дом ночью не входил. Значит, сабелькой папеньку проткнул кто-то из своих. Из тех, кто ночевал под этой крышей.

Список, надо признать, получался короткий.

Агафья. Аркашеньку обожает, графа почитала до дрожи. Убить его, а потом полчаса выть над телом на одной ноте – для такого надо быть великой актрисой.

Дарья. Девка, которую я сегодня увидел впервые и которая тряслась так, что зубы стучали. Вогнать саблю в здорового мужика? Не смешите. Хотя… женская натура крайне противоречива. Такое иной раз исполняют…

Маруся. Чёрт его знает… Она дочка Наума, который обожал графа. К тому же Маруся если на кого и нападает, то исключительно на меня. И мотивы её далеки от убийства.

Сенька. Ещё более сомнительно. Этот раздолбай, прежде чем попасть в барина саблей, скорее себя бы трижды поранил. Однако, как говорится, в тихом омуте чего только нет.

Наум. Прошёл с графом не одну кампанию, служил верой и правдой… сколько? Лет тридцать? Представить не могу, по какой причине денщик вдруг решил бы стать убийцей Вельяминова-старшего.

И я. Мот, картёжник, кругом в долгах, с батюшкой скандалил при свидетелях. Сабля моя. Лежала у меня под кроватью. Алиби – никакого.

Честно говоря, на месте исправника я бы первым делом арестовал себя. И даже долго думать не стал бы.

– Запирать, что ли? – спросил Наум, перебирая ключи.

– Запирай.

Я вышел в коридор. Наум прикрыл дверь, вставил ключ в замок и повернул его дважды. Причём сделал это с таким лицом, что сразу стало понятно – запереть он сейчас хотел вовсе не кабинет.

Глава 15
Простота хуже воровства

Как выяснилось, в 1827 году человеку нет покоя даже после смерти. Даже если его убили. Здесь людям было немножко плевать на такое явление, как криминалистика или следствие, их волновали совсем другие вопросы.

Узнал я об этом буквально через минуту после того, как Наум запер кабинет. Ключ ещё торчал в замке, а со стороны лестницы уже послышались торопливые шаги и сердитое бормотание. Следом в коридоре появилась Агафья.

Вода, которую я велел старухе выпить, явно пошла ей на пользу. От недавней истерики не осталось и следа. Аркашкина нянька неслась по коридору с прытью, которая продолжала меня удивлять. Глянешь – вроде обычная бабуля сильно преклонных лет, но через мгновение это уже какая-то активистка пенсионного движения. Теперь вместо слёз на её лице застыла решимость. Думаю, с таким выражением полководцы ведут войска в генеральное сражение.

– Аркашенька! – объявила она ещё издали. – Голубчик, как хорошо, что ты тут! Тебя батюшка хочет видеть.

Вот так номер. Неужто бабуля сошла с ума?

Я посмотрел на закрытую дверь, на Наума, который вытащил ключ и спрятал его в карман. Затем повернулся к старухе и очень ласковым голосом, чтобы, не дай бог, не спровоцировать сумасшедшую ещё больше, сказал:

– Агафья, батюшка, при всём уважении, не может хотеть меня видеть. Он в некотором роде занят. Помер, видишь ли.

Старуха остановилась, перегораживая коридор, глянула на меня как на дурачка. Хотя почему «как»? Для неё Аркашенька, видимо, навсегда остался немного дурачком. Просто любимым.

– Да не тот батюшка! – всплеснула она руками. – Отец Никодим! Вон же он!

Через мгновение, как по заказу, следом за Агафьей в коридоре появилась ещё одна фигура. Очень колоритная. Вернее, фигурища.

Отец Никодим оказался мужчиной такой комплекции, что бабка рядом с ним напоминала уже не Шапокляк, а её крысу Лариску. Тогда как местный священник был похож на огромную баржу, по недоразумению оказавшуюся в усадьбе Вельяминовых.

Собирался батюшка, судя по всему, впопыхах. Ряса оказалась накинута кое-как, а потому сидела криво и вопиюще расхлябисто. В бороде у священника застряли хлебные крошки. Видимо, Агафья выдернула его прямо из-за стола. В руке отец Никодим держал свёрток, из которого торчал край епитрахили.

Священник, заметив всю нашу честную компанию, ускорился. Стоило ему это немалых усилий. В итоге, когда отец Никодим подошёл ближе, дышал он тяжело и с присвистом.

Остановился, открыл рот, собираясь что-то сказать, но снова выдал только свистящий звук одышки. Наклонился, упёрся одной рукой в колено, вторую поднял двумя перстами вверх. То ли намекал, что ему требуется пауза, то ли косил под старообрядца. Затем выпрямился и перекрестил дверь кабинета. Подумал пару секунд и, на всякий случай, меня тоже.

– Скорбим, ваше сиятельство, – пробасил он. Голос у батюшки соответствовал размерам и по звучанию напоминал церковный колокол. – Скорбим и соболезнуем. Раб божий Пётр…

– Погодите, отец Никодим, – перебила его Агафья, затем повернулась к Науму и не терпящим возражения голосом потребовала: – Ключ давай. От кабинета, ирод окаянный.

Наум ключ не дал. Наоборот, сунул руку в карман и сжал упомянутый предмет всей пятернёй. Наверное, опасался, что могут отнять. Впрочем, рядом с отцом Никодимом я тоже не был уверен, что мы с Наумом выстоим. Даже вдвоём против одного.

– Ключ… – с угрозой повторила старуха и сделала маленький шажочек к денщику.

Тот держал оборону крепко. Руку по-прежнему из кармана не вытаскивал, выполнять требование не торопился. Потом вообще взял и посмотрел в мою сторону, в поисках поддержки. Мол, Аркадий Петрович, кто тут барин, вы или лошадь из конюшни? Ну-ка угомоните старуху.

Агафья проследила за его взглядом и тоже уставилась на меня. Отец Никодим, не очень понимая, что происходит, на всякий случай уставился туда же.

– Зачем тебе ключ, Агафья? – спросил я, хотя ответ, в принципе, знал. Догадался, вернее, что сейчас услышу.

– Как это зачем⁈ – Старуха даже задохнулась от возмущения. – Обмыть надобно! Обрядить! Мундир его парадный достать, при орденах, как положено. На стол положить, под образа. Свечи поставить. Отец Никодим панихиду отслужит, а там уж Псалтирь читать, три дня, до самых похорон. Не по-христиански это, Аркашенька, чтоб человек на полу лежал! Ещё и на жаре! Я уж и зеркала все в доме завесила, и стакан воды на окошко поставила, для души. Всё как надо сделала. Осталось только самого батюшку…

Она резко втянула воздух сквозь зубы, жалобно всхлипнула и махнула рукой в сторону кабинета.

Выслушав эту тираду, я, надо признать, проникся к бабке уважением. С того момента, как отправил её на кухню, прошло от силы полчаса. За эти полчаса Агафья успела выпить воды, отпоить Дарью, послать в село за священником, завесить все зеркала, поставить на окно стакан для души и, судя по решимости во взгляде, мысленно уже отпеть, похоронить и помянуть графа. Будь у меня в прошлой жизни хоть один сотрудник с подобной хваткой, я бы ему платил втрое.

Проблема заключалась в том, что вся эта активность Агафьи сейчас была крайне неуместна. Если мы полезем батюшку на столы воскладывать, любой сыскарь увидит в наших действиях некоторый умысел. Потом хрен докажешь, что на самом деле хотели как лучше.

– Нет, Агафья, – сказал я. – В кабинет никто не пойдёт. Ни обмывать, ни обряжать. Пока не приедет исправник и сам всё не посмотрит, батюшка будет лежать так, как лежит.

Агафья осеклась, посмотрела на меня с такой обидой, будто я ей не только в душу плюнул, но и растёр сверху грязным сапогом. В бабкином понимании это было совершенное кощунство.

– Как это – так? С железякой в груди⁈ – выдохнула она. – Аркашенька! Да ты в своём ли уме, сокол мой ясный⁈

Вопрос, учитывая обстоятельства, оказался чертовски точным. Ум у меня, если разобраться, действительно не свой. Вернее, свой, но в чужой голове. Однако в такие тонкости я вдаваться не стал. Сейчас главное – держать ситуацию под контролем и не дать ей скатиться в очередной абсурд.

– Подумай сама, – терпеливо начал я увещевать старуху. – Обмоешь, саблю вытащишь, в мундир оденешь. А потом приедет исправник и спросит: где сабля? Где кровь? Кто трогал? Тебя ж первую и спросят, зачем улики прятала.

Судя по лицу, из всей моей речи Агафья поняла только одно – ей отказали. Слова «улики» в её мире вообще не существовало. Это я, конечно, зря ляпнул. Просто, если честно, начала немного раздражать бабкина эта безграничная простота.

Зато для Агафьи существовали слова «грех», «не по-людски» и «что соседи скажут». Их она на меня и обрушила. Все разом. Минуты на три, без единой паузы на вдох.

Спорить с ней было бесполезно. Агафья сражалась за графа, за веру и за порядок, заведённый ещё при царе Горохе. Против такой коалиции у меня не имелось ни единого шанса. Значит, требовалось зайти с другого фланга.

Я бы мог просто пристрожить Агафье и велеть отцепиться от папеньки. Что ж ему даже после смерти покоя нет. И в принципе старуха послушалась бы. Как-никак барин из нас двоих только один – я. Но мне Аркашкину няньку, честно говоря, стало жалко. На самом деле в её обычном, крестьянском мировоззрении вера и церковный порядок стоят повыше, чем какое-то там непонятное следствие. Граф помер – это важно. Он там уже перед апостолом Петром стоит, а до сих пор немытый. Что может не понравится какому-то исправнику, бабку мало колыхало. О чём она и сообщила.

– Твой исправник, Аркашенька, – категорично заявила Агафья, – стервец и дурак. Про то весь уезд знает. Ты ежли думаешь, что он приедет и разом убийцу Петра Николаевича найдёт, так про то забудь.

В итоге пришлось подключить отца Никодима. Тот стоял со своим свёртком под мышкой и переводил растерянный взгляд с меня на Агафью. Человек пришёл на панихиду, а попал на базар.

– Отец Никодим, – начал я со всем почтением, на какое был способен, – а вы ведь потом в церковную книгу запишете, что преставился раб божий Пётр?

– В метрическую, – степенно кивнул священник. – А как же. Всенепременно. Там всё по графам расписано. Кто преставился, лета, от чего умер, кто исповедовал…

Тут батюшка осёкся. Посмотрел на дверь кабинета. Видимо, в голове отца Никодима впервые встали рядом два понятия: «от чего умер» и «сабля в груди». Соседство это ему очень не понравилось.

– А что ж мне писать-то?.. – пробормотал он озадаченно.

– Вот о чём и речь, – подхватил я. – Напишете «от старости» – исправник спросит, с каких пор старость выглядит как ранение острым предметом. Напишете «убит» – спросят, кем. И откуда это священнику известно, если лекарь покойного ещё в глаза не видел. А там, глядишь, и благочинный поинтересуется. Разумнее дождаться всё-таки всех, кто должен присутствовать, а потом уже сделаем хоть панихиду, хоть отпевание.

Слово «благочинный» подействовало как ушат холодной воды. Отец Никодим поскучнел и, кажется, даже уменьшился в размерах. Видимо, у сельских священников тоже имелось начальство, и боялись его ничуть не меньше, чем исправника.

– Нельзя, Агафья, – басом, но очень тихо сообщил он. – Его сиятельство дело говорит. Покуда начальство не глянет, трогать нельзя.

Агафья посмотрела на священника. В её взгляде отчётливо читалась фраза: «И ты, Брут!» Она привела этого человека в дом в качестве тяжёлой артиллерии. А артиллерия взяла и перешла на сторону противника.

Однако сдаваться старуха не собиралась.

– Ну так хоть панихиду! – потребовала она. – Хоть свечку! Негоже ему там одному лежать без молитвы, ироды!

«Иродами» Агафья назвала батюшку и Наума, но есть ощущение, меня в этот список тоже включили. Батюшка уставился на закрытую дверь, насупился и принялся активно думать. Самое интересное – придумал.

В итоге через пять минут в коридоре, прямо напротив кабинета, отец Никодим, облачённый в епитрахиль, служил панихиду. Перед закрытой дверью. Агафья стояла рядом со свечкой и подпевала дребезжащим голосом. Наум, вытянувшись по стойке «смирно», крестился. А я наблюдал за всем этим и думал, где же я так нагрешил в прошлой жизни, что мне после смерти вот это все досталось.

С другой стороны, Господь, в отличие от исправника, сквозь запертые двери, говорят, видит. Так что, наверное, никаких нарушений с нашей стороны нет.

Дождавшись, пока отец Никодим закончит и откланяется, я ретировался в спальню. Следом, разумеется, просочился Сенька. Где он пропадал последние полчаса, непонятно, но появился мгновенно. Как кот, который из любой точки квартиры слышит, что открыли холодильник.

– Одеваться, барин? – деловито осведомился слуга и тут же полез в сундук.

– Одеваться, – согласился я. – Заодно поговорим.

Пока Сенька выуживал из сундука рубаху, штаны и сюртук, я присел на корточки возле кровати, заглянул под неё.

Под кроватью было чисто. Чисто и почти пусто. Если не считать той самой мятой рогожи, в которую Сенька прятал саблю. Теперь рогожа валялась развёрнутая и брошенная как попало.

– Вот тута сабелька ваша и лежала, – скорбно сообщил Сенька.

Он встал на карачки и тоже внимательно изучал пространство под кроватью.

– Когда ты её последний раз видел? – спросил я слугу.

– Дык… – Он задумался. – Как положил позавчерась, так и не глядел больше. А чего на неё глядеть-то? Не девка, чай. Лежит себе и лежит.

Логично. Выходит, саблю могли забрать когда угодно. Вчера днём, пока мы мотались по уезду. Вчера вечером. Ночью вряд ли. У меня, конечно, сон был крепкий, но не настолько же. Хотя… Если убийца действовал максимально тихо… Я ведь устал как собака, дрых без задних ног.

Последний вариант мне совсем не понравился. Как-то неуютно осознавать, что ночью убийца шарил у меня под кроватью.

– Ладно. – Я поднялся. – Кому ты рассказывал, где лежит сабля?

– Никому! – Сенька аж подскочил от возмущения. – Вот вам крест, барин! Ни единой живой душе ни словечка!

– Совсем никому?

– Совсем! – заверил слуга. Потом подумал и добавил: – Окромя Маруськи.

Я молча посмотрел на него.

– Так она ж постель вам стелила, – принялся оправдываться Сенька. – Увидала, спрашивает: чего это там? Ну я и сказал. Не врать же. Грех.

– Маруська. Ясно. Ещё кто был в курсе? – мрачно поинтересовался я.

– А больше ж никому! – Сенька снова перекрестился, но уже без прежнего энтузиазма. – Ну… Маруська, может, Дарье сказала. Они ж в одной комнате спят. А больше никому!

– Замечательно… То есть, скорее всего, кроме Маруси ещё и Дарья знала, что под кроватью лежит сабля… – Я покачал головой, в который раз недоумевая с душевной простоты местных. – Так, может, они и Агафье рассказали?

– Почему рассказали? Агафья Тихоновна сама нашла, она дюже глазастая, – обиделся за старуху слуга. – Она ж завсегда под кроватью метёт. Ещё вчерась поутру нашла и ругалась. Нехорошо, говорит, оружие под постелью держать. К покойнику.

Сенька запнулся, покосился в сторону входной двери, вздохнул тяжело, потом тихонько добавил:

– Вот оно и вышло… к покойнику…

– Так… Маруся, Дарья, Агафья… – Список подозреваемых рос с каждой секундой. – Ты ещё скажи, что Тимофей тоже был в курсе.

– Конечно, – радостно согласился слуга. – Он ваши вещи из тарантаса помогал доставать. Ещё спросил: чего у барина там, оглобля, что ли? Ну я и поведал, мол не оглобля это…

– Ты пять минут назад говорил, что не рассказывал никому!

– Аркадий Петрович, так оно чистая правда, – с совершенно невинной физиономией согласился Арсений. – Они сами всё увидали. Вот ежли вы бы спросили, кто знал, тогда да. А говорить – не говорил. Никому, ни единой живой душе.

– Тааак… ладно… – Я посмотрел на слугу, размышляя, не потому ли он оказался возле Аркашки, что по уровню мышления они где-то на одной ступени. – Поставим вопрос по-другому. Кроме всех, кого перечислили, кто ещё знал про саблю?

Сенька посопел. Почесал затылок. Посмотрел в окно, на потолок, на рогожу.

– Ну… в людской, может, за ужином кто слыхал. Я ж только сказал, что барин мне саблю доверил. Самое ценное, чтоб сберёг. А чего такого? Пущай знают, барин мне доверяет!