Текст книги "Граф поневоле (СИ)"

Автор книги: Павел Барчук

Соавторы: Павел Ларин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Прекрасно. Просто прекрасно. Если я правильно понимаю устройство помещичьего дома, в людской ужинает вообще вся дворня. Я как минимум, кроме кучера, няньки и денщика, в день приезда видел ещё двоих.

То есть про саблю, спрятанную под моей кроватью, Сенька объявил публично, со всей торжественностью.

– Значит, – подвёл я итог, – знали все.

Сенька задумался. Видимо, честно перебирал в голове обитателей усадьбы, чтобы ненароком не соврать барину.

– Не все, – наконец твёрдо заявил он. – Глашка не знала. Агафья сказала, её Пётр Николаевич ещё в прошлом месяце выдал замуж за Егорку, который пастух. Глашка уже, почитай, месяц в усадьбе не живёт. Токма убираться приходит.

Вот и всё расследование. Стройная версия про «Сеньку и, возможно, Наума» развалилась, не успев толком сложиться. Под подозрением теперь находилась вся дворня.

Оделся я в итоге снова самостоятельно, к великому Сенькиному огорчению. Слуга ходил вокруг кругами и страдальчески вздыхал, будто барин отнимал у него последнюю радость в жизни.

Потом мы отправились вниз, в сторону кухни.

Совершенно неожиданно выяснилось, что Аркашкин организм, которому полчаса назад едва не стало дурно от вида крови, теперь настойчиво требует еды. Причём требует громко, с урчанием на весь коридор. Удивительное дело. Упасть в обморок при виде покойника это тело было готово, а вот от завтрака отказываться не собирается.

В кухне было пусто. Дарью Агафья, видимо, куда-то пристроила, Маруси тоже не наблюдалось. Только у печи возился Наум.

Я остановился на пороге.

Денщик как раз вытаскивал ухватом из печи чугунок. Поставил его на стол, снял крышку. Взял с полки большую глиняную миску с отбитым краем. Наложил каши с горкой, сверху бросил кусок масла. Поставил миску на край стола, у окна. Положил рядом ложку.

Всё это Наум проделал быстро и чётко, ни на секунду не задумавшись. Руки сами знали, что делать. Видимо, то же самое они проделывали каждое утро. Годами.

А потом денщик выпрямился, посмотрел на миску… и замер. До него только сейчас дошло, что кашу подавать больше некому.

Он стоял неподвижно, наверное, целую минуту. Затем обернулся и наконец заметил меня. Лицо его не изменилось ни на йоту, оставалось каменным, как и до этого.

– Петру Николаевичу варил, ваше сиятельство, – ровным голосом сказал Наум. – С утра. Сам не понял, как меня ноги сюда принесли. А руки принялись кашу накладывать.

Он снова замолчал, глядя на миску с таким видом, что мне реально стало не по себе. Денщик страдал. По-настоящему страдал. Без всяких рыданий, завываний и вырывания волос. Но ему было, пожалуй, больнее, чем всем нам вместе взятым.

Не знаю, что подтолкнуло меня к следующим действиям, может, как раз понимание горя Наума, а может, обычный голод. Я прямой наводкой направился к столу, подвинул табурет, сел. Притянул к себе миску, взял ложку и принялся уплетать за обе щеки. Потому что, чего уж скрывать, было и правда вкусно.

Каша оказалась гречневой, рассыпчатой, со шкварками и жареным луком. Простая и сытная. Если это и есть знаменитая полковая каша, теперь понятно, каким образом суворовские солдаты перебрались через Альпы. На такой каше можно куда угодно перебраться.

– Барин! – Сенька, который просочился на кухню следом за мной, вытаращил глаза. – Вы ж её на дух не переносите! Агафья Тихоновна сказывала, в малолетстве Наум Егорычу цельную миску на сапоги вывернули. И ругались сильно, что солдатскую бурду есть не станете!

Ну конечно. Кто бы сомневался. Было бы странно, если бы Аркашка хоть в чём-то оказался приличным человеком.

Наум при этих словах даже не шелохнулся. Только глянул на Сеньку так, что тот сразу вспомнил о каком-то неотложном деле в углу кухни.

Доел я всё, до последней крупинки. Потом протянул миску денщику.

– А добавки можно?

Наум посмотрел в пустую миску с абсолютно невозмутимым лицом. Молча взял её и навалил ещё каши. Поставил передо мной. Масла на этот раз положил вдвое больше.

– Батюшка ваш тоже по первости носом крутил, – вдруг сказал он, глядя куда-то в окно. – Как только служить пошел, барчуком ещё. Покривился, есть, мол, не буду. А в походе, как с голодухи живот скрутило, распробовал. С той поры другой и не признавал.

Когда вторая миска опустела, Наум забрал её, повертел в руках, затем спросил, снова глядя куда-то в сторону:

– Завтра, стало быть, тоже варить?

– Вари, – великодушно разрешил я.

Денщик кивнул, отвернулся к печи.

За моей спиной Сенька истово перекрестился и прошептал тихонько себе под нос:

– Ну трактирщик, ну сукин сын… Не вино, а зелье, поди, наливал. Как есть барина подменили…

Знал бы Арсений, насколько правдивы были его слова.

Глава 16
Не пойман – не вор!

Исправник прибыл около двух часов пополудни.

Вернее, сначала я услышал характерный звук. Где-то со стороны села зазвенел колокольчик. Звенел он долго, настойчиво и с каждой минутой всё ближе. Собаки во дворе подняли лай, дворовые повыскакивали изо всех щелей. Я их, наконец, пользуясь моментом, смог пересчитать.

Помимо тех, кого видел до этого, по двору взметалось ещё человек пять. Чёрт… Когда разберёмся с папенькой, надо будет сесть и составить список, кто чем занимается. Поимённо.

– Исправник едет, – со знанием дела сообщил Сенька. – С колокольчиком, барин, только он ездит. Да почта ещё.

Я вышел на крыльцо, ждал появления местной полиции. Слуга топтался рядом.

Через несколько минут во двор влетела тройка. Лихо описала круг, распугав кур, и замерла у самого крыльца. Следом, отстав шагов на сто, трусил верхом Тимофей. Вид у кучера был мрачный и пыльный.

Из тройки начал вылазить мужчина. Я бы хотел сказать: выскочил, выбрался или появился. Но нет. Именно начал, потому что процесс этот занял у него определённое время.

Природа наделила исправника весьма специфическими внешними данными. Он был невысоким, метр шестьдесят, вряд ли больше, но при этом очень упитанным. Больше всего напоминал самовар, на который зачем-то натянули мундир. Мундир, кстати, держался из последних сил. Пуговицы на животе натянулись так, что я невольно отступил на шаг назад. Так и казалось, что они сейчас с треском полетят в разные стороны.

На голове у исправника сидела шляпа, какие в моём времени можно увидеть только на портретах времен Наполеона. Чёрная, высокая и плоская, будто по ней проехал тарантас, с двумя углами, торчащими в разные стороны. Наполеону она, говорят, шла. Исправнику не очень. При его росте и ширине шляпа смотрелась как крышка, которой самовар накрыли, чтобы не выкипел.

Лицо у прибывшего было багрового цвета, то ли от жары, то ли от недовольства, что его потревожили в неурочный час такими глупостями, как чья-то незапланированная смерть. Под носом у исправника топорщились пышные рыжеватые усы с подкрученными кончиками. Усы, кстати, выглядели неуместно ухоженными. Думаю, что этой частью своего тела исправник неимоверно гордится. В руке он держал платок. Непрерывно вытирал им лоб, шею и затылок.

– Ваше сиятельство! – Самовар, отдуваясь, взабрался на крыльцо и отвесил поклон, насколько позволял живот. – Вы меня, наверное и не помните. Малы совсем были при нашей крайней встрече. Земский исправник Епифанского уезда, капитан в отставке Пряников. Евсей Мартынович. Примите, так сказать, глубочайшие… Ах, несчастьице-то какое! Какое несчастьице!

Я поблагодарил за соболезнования, но не успел увернуться от крепких объятий исправника. Эти объятия меня, кстати, немного удивили. Не знаю, нормально ли, что чиновник лезет обниматься с графом. Впрочем, думаю, таким образом он выразил сочувствие. Мол, крепитесь, Аркадий Петрович, мы ещё даже не начали. Ладони у исправника оказались мокрые. Как, впрочем, и всё остальное. Это чувствовалось даже сквозь ткань одежды.

– Ваш человек, – Евсей Мартынович кивнул в сторону Тимофея, – так ничего толком и не рассказал. Прискакал, говорит: «Барина зарезали». И всё. Я ему: как зарезали, кто, когда? А он смотрит на меня, как баран на новые ворота, и молчит. Всю дорогу молчал. Я уж, грешным делом, думаю – может, и не зарезали? Может, напутал чего? Мужик ведь, что с него взять. Может, Пётр Николаевич, царствие ему небесное, просто… того? Оступился? Несчастный случай?

Последнее слово исправник произнёс с такой надеждой, что мне стало его почти жаль.

Человек проехал десять вёрст по жаре и, судя по всему, все десять вёрст уговаривал себя, что это недоразумение. Сейчас Евсей Мартынович смотрел на меня так, как должник смотрит на кредитора в день платежа. Мол, скажите, что можно ещё подождать.

Таких людей я в прошлой жизни видел сотнями. Они сидели в налоговых, в судах, в арбитражах. Всех их объединяла одна черта – категорическое нежелание, чтобы на вверенной им территории что-нибудь случалось. А если уж случилось, то пусть оно случится как-нибудь поменьше. Желательно – вообще никак.

– Лекарь наш, Карл Фёдорович, в тройке дремлет, – доверительно сообщил исправник, понизив голос. – Всю ночь у купчихи Ерофеевой роды принимал. Двойню. Я уж будить не стал. Пущай поспит, покойнику-то спешить некуда.

– Пойдёмте, Евсей Мартынович, – сказал я. – Сами посмотрите.

По дороге наверх исправник успел дважды пожаловаться на жару, один раз на дорогу и один раз на губернатора – видимо, за компанию. Так увлёкся, что на середине пути, когда поднимались по лестнице, зацепился каблуком за один из тех самых медных прутьев, которыми когда-то прижимали ковровую дорожку.

Пряников качнулся, взмахнул руками, ухватился за перила и чудом устоял на ногах.

Я за эти мгновения успел напрячься и представить следующую новость, которая всколыхнёт весь уезд. Исправник явился в дом Вельяминовых запротоколировать смерть графа, но сам упал с лестницы и сломал шею. Потом и не докажешь, что сделал он это без чьей-либо помощи.

Помимо нас с Пряниковым, в кабинет графа отправился ещё и писарь. Он тоже прибыл на тройке. Писарем оказался тощий молодой человек с оттопыренными ушами и сумкой через плечо. В сумке что-то позвякивало стеклом и булькало. Как выяснилось позже, чернильница.

Наум, который топал впереди всех, отпер кабинет. Исправник шагнул внутрь, увидел графа и замер.

Несколько секунд Евсей Мартынович просто стоял и смотрел. Потом стянул свою идиотскую шляпу, перекрестился и проговорил вполголоса:

– Эх, Пётр Николаевич, Пётр Николаевич… Как же это вас угораздило-то…

Слово «угораздило» мне сразу не понравилось. Угораздить человека может споткнуться на ровном месте. Или неудачно жениться. Но чтобы саблей в грудь – тут, как ни крути, кто-то другой постарался.

Однако исправник уже оправился от первого потрясения и, похоже, принял какое-то решение. Он прошёлся вокруг тела, стараясь не наступать в кровь, наклонился, посмотрел на саблю, на ящики, на бумаги. Потом выпрямился и с облегчением вздохнул.

– Упал, – уверенно заявил Евсей Мартынович. – Оступился, бедняга, и прямо на сабельку. Я, ваше сиятельство, в двенадцатом году и не такое видал. У нас один поручик вот так же – споткнулся о барабан и прямо на штык…

– Сабля моя, – сказал я.

Исправник осёкся. Он как раз в очередной раз начал протирать лоб, но после моего заявления платок замер на полпути.

– Ваша? – с сомнением переспросил Евсей Мартынович.

– Моя. Лежала у меня под кроватью, в спальне, в другом конце коридора. Завёрнутая в рогожу. Слуга мой, Сенька, её туда сунул, как приехали.

Писарь, пристроивший бумагу и чернильницу на книжной полке, старательно заскрипел пером.

Исправник посмотрел на писаря с таким раздражением, что тот моментально прекратил писать и сделал вид, будто даже не начинал. Затем взгляд Пряникова снова переместился на графа.

– Ну так… – протянул он, и вдруг лицо его просветлело. – Ну так понятное же дело! Пётр Николаевич её у вас взял! Ночью! Не спалось, видать, старику. Сын приехал, сердце-то отцовское… Дай, думает, погляжу на сабельку сыновнюю. Вспомню, так сказать, как сам вручал. Взял да понёс к себе, в кабинет…

– Из-под моей кровати взял, – уточнил я. – Пока все спали.

– Тихонечко! – радостно закивал исправник. – Чтоб не разбудить! Отеческая забота-с!

– Ящики в кабинете вывернуты, – продолжил я. – Все четыре. Бумаги по всему полу.

– Искал! – тут же нашёлся исправник. – Искал что-то Пётр Николаевич. Свечка, вон, догорела, темно. Рассердился – он ведь горяч бывал, царствие небесное, – да ящички-то и вывалил. А потом об них споткнулся и…

Пряников изобразил рукой неопределённый жест. Что-то среднее между падением на саблю и прыжком в воду.

– Он лежит на спине, – сказал я. – А сабля вошла спереди.

– Перевернулся! – не моргнув глазом, заявил исправник. – В агонии! Упал вперёд, а потом, стало быть, перевернулся. Лицом к небу. Военный человек, ваше сиятельство. Смерть встречал грудью.

Я посмотрел на Петра Николаевича. Смерть он и правда встретил грудью, тут исправник не соврал. Вот только, по моему разумению, без посторонней помощи подобный фокус не провернёшь.

Ну что ж. Раз пошла такая игра, пора было выкладывать карты. Все сразу.

– Перстень у него на руке, – сказал я. – Не сняли.

– Вот! – Исправник аж подпрыгнул. – Не грабёж! Стало быть, и не разбой!

– Окно закрыто. Оба шпингалета задвинуты изнутри, – я упорно пытался достучаться до здравого смысла господина Пряникова.

– Вот! Не через окно! – ещё больше обрадовался он.

– Дом на ночь заперт. Ключи у Наума, всю ночь под подушкой лежали. Собаки по двору бегали и ни разу не взлаяли.

– Вот!!! – Евсей Мартынович просиял. – Видите, ваше сиятельство? Никто не входил! Никто! А раз никто не входил, стало быть, никто и не убивал!

Он смотрел на меня с таким торжеством, будто только что лично совершил героический подвиг.

Признаться, на мгновение я даже восхитился. Из каждого факта, который указывал на убийство, исправник умудрялся вывести несчастный случай. Причём со своей извращённой логикой. Не грабёж – верно. Не через окно – верно. Чужой не входил – тоже верно. Значит, никого и не было.

Вообще меня, конечно, такой поворот мог бы, наверное, устроить. Как говорится, нету тела нету дела. Если бы не одно «но».

Пряников – дурак, которому сильно не хочется на своей территории заводить дело про убийство графа. Настолько не хочется, что он готов выставить всё как несчастный случай. Однако не все в уезде такие дураки. Да и потом, Вельяминов все же человек с дворянским титулом. Военный. А что, если о его смерти узнают в Петербурге и у кого-то из старых сослуживцев, которые, к слову сказать, любят совать нос в чужие дела, взыграет желание разобраться в ситуации?

Приедут, поспрашивают и охренеют с того факта, что убийство представили как череду неудачных обстоятельств.

И что тогда?

В этой ситуации всё будет выглядеть, будто мы с Пряниковым сговорились и попытались скрыть преступление. Это первое.

Второе – я вообще-то хотел бы знать, кто и зачем убил папеньку. Потому что имеется твёрдое ощущение, что смерть его связана с наступившим разорением. Вернее, даже не так. Что смерть его связана с моим приездом из-за наступившего разорения. Ибо убили Вельяминова-старшего очень спешно. И сабелька моя тут не случайная деталь. Я бы сказал, что некто, считающий себя очень умным, решил одним заходом убрать и сына, и отца.

Фишка в том, что мне самому заниматься расследованием причин папенькиной гибели категорически некогда. Мне надо разобраться с землёй и, как бы это ни звучало в присутствии мёртвого графа, посвятить своё время налаживанию дел.

Так-то, если уж меня закинуло в 1827 год, будет глупо упустить шанс и не попытаться выстроить тут нормальную жизнь. А это очень даже возможно. В отличие от местных, у меня есть знания, опыт и мышление, до которого им ещё расти и расти. Лет двести.

А значит, искать убийцу должны те, кто занимается этим по долгу службы. Другой вопрос, на Пряникова надежды точно нет. Это уже понятно. Однако списать смерть графа на несчастный случай я позволить не могу. Пусть Самовар фиксирует всё по совести, как есть. Может, и правда придётся выписывать человечка из Петербурга.

– Погодите-ка, Евсей Мартынович, – сказал я. – Вы торопитесь делать выводы, когда не знаете всех деталей случившегося.

Исправник снова вытер лоб, бросил на меня недовольный взгляд. Во взгляде этом читалось: чего ты доколупался, дурень? Обоим же выгодно раскидаться с делом побыстрее.

Я сделал вид, что взгляда этого не заметил.

– Вы должны знать все обстоятельства, – продолжал говорить уверенно. – Вчера утром мы с батюшкой поругались. При свидетелях. Громко. Весь двор слышал. Он кричал, что лучше б ему бездетным остаться.

Исправник побледнел. Частично. На его бордовой физиономии начали выступать белые пятна. Смотрелось это, надо признать, пугающе. Я снова заволновался, как бы у меня к одному трупу второй не добавился. Исправника выбирает уездное дворянство, а значит, он тоже дворянин. Это мне Сенька пояснил. Будет крайне неуместно, если в моей… уже теперь в моей усадьбе будут валяться два мёртвых аристократа.

– Ваше сиятельство… – простонал Пряников, не скрывая волнения. – Христа ради… Помолчите вы! Я же изо всех сил пытаюсь вытащить вашу дурную голову из омута, куда вы её засунули. Только потому, что помню вас сызмальства. И матушку вашу знал. Ну право слово, неужто вы сами себя закопать хотите?

Затем обернулся к писарю, который снова начал скрипеть пером, и рявкнул так, что того подкинуло на месте:

– Это не пиши, болван!

– Уже записал, ваше благородие, – растерялся писарь.

– Так вычеркни!

– Клякса будет, ваше благородие…

– А ты вообще ничего пока не пиши!

Писарь старательно заскрипел пером.

– Записал, ваше благородие. Что пока ничего не писать, – сообщил он.

Исправник снова застонал. Тихо, жалобно, как человек, у которого болит зуб.

– И последнее, – сказал я, решив сразу вывалить на голову господину Пряникову всю неудобную правду. – Бумаги пропали.

Евсей Мартынович с надеждой поднял голову.

– Какие бумаги?

– Закладные на имение. Векселя. Их здесь нет.

Исправник подумал. Пожевал ус.

– Так если их нет, ваше сиятельство, – осторожно спросил он, – может, их и не было. А если не было, как же они пропали?

Потрясающая логика у человека. Такими темпами мы вообще с места не сдвинемся.

Причём Пряников всячески пытался избежать формулировки про убийство и особенно тех фактов, которые указывали бы на меня. Делал он это исключительно по своим личным причинам, но упорно давал понять, что старается помочь мне. С одной стороны, это выглядело чрезвычайно подозрительно, с другой – точно гарантировало, Пряников не в сговоре с теми, кто сначала постарался лишить папеньку всего, а затем воткнул в него сабельку. Этим как раз выгодно обвинить в убийстве сына.

Ответить исправнику я так и не успел. В коридоре послышались шаги, размеренные, как ход маятника, и через минуту в дверях кабинета возник лекарь.

Если исправник напоминал самовар, то Карл Фёдорович походил на циркуль. Длинный, сухой, в тёмном сюртуке, с очками на остром носу. Лицо помятое, глаза красные – видать, двойня купчихи Ерофеевой далась ему нелегко. Держался лекарь так прямо, будто вместо позвоночника ему вставили палку.

– Добрый день, – сказал он с лёгким, едва уловимым акцентом. – Мои соболезнования, ваше сиятельство.

Затем, не дожидаясь приглашения, промаршировал к трупу. Поставил на пол саквояж, открыл его, опустился на колени возле тела и принялся осматривать. Делал он это спокойно, внимательно, без малейшей брезгливости. Как часовщик, который разбирает остановившиеся часы.

Исправник начал нервничать ещё сильнее. Он топтался рядом и пытался рассматривать труп из-за лекаря.

– Карл Фёдорович, голубчик, – зашептал Пряников заискивающе. – Несчастный случай ведь? Упал Пётр Николаевич? Оступился? На сабельку?

Лекарь не ответил. Осмотрел рану, руки покойного, пол вокруг, саблю. Даже зачем-то заглянул под стол. Потом поднялся, достал из кармана платок и аккуратно вытер пальцы.

– Удар нанесён спереди, – сообщил он ровным голосом. – С большою силою. Клинок вошёл почти на полторы четверти. Чтобы человек упал на саблю подобным образом, сабля должна стоять остриём вверх. Совершенно неподвижно. А человек должен падать, уж простите, с потолка. Не замечал прежде за Петром Николаевичем привычки ползать по потолкам.

Доктор помолчал, затем добавил:

– Да и сабли так не стоят, Евсей Мартынович. Только когда кто-нибудь её держит.

– А может… – слабо начал исправник, – по-военному…

– Нет, – Отрезал Карл Фёдорович, даже не дослушав.

Пряников испустил очередной страдальческий стон и тяжело опустился на табурет. Тот самый, грубо сколоченный, для посетителей. Табурет жалобно скрипнул, но выдержал. Крепкий оказался.

– Вот как, стало быть… – пробормотал Евсей Мартынович, глядя в пол. – Убийствице…

– Убийство, – поправил лекарь. – Более подробно скажу после. Саблю трогать нельзя, покуда нет понятых. Пошлите за ними, Евсей Мартынович. Двое, а лучше трое пусть явятся. При них я выну клинок и осмотрю тело, как того требует порядок.

Карл Фёдорович помолчал, затем уточнил

– Сторонние. Не из людей его сиятельства.

– Знаю, знаю… – с досадой махнул рукой исправник. – Пошлю в соседнее село.

Писарь заскрипел пером. На этот раз Пряников даже не стал возражать.

Минуту в кабинете стояла тишина. Евсей Мартынович сидел на табурете, ссутулившись, и пялился на мёртвого графа с тоской. Потом он посмотрел на меня.

Вид у исправника был грустный. Вешать убийство на молодого графа ему хотелось меньше всего на свете. Граф – это вопросы от предводителя дворянства. Это недовольство губернатора. Это связи в Петербурге, жалобы, ревизии и, не дай бог, сенатор с проверкой. Граф – это головная боль. Вот и вся правда. И никакое тут «я тебя сызмальства знаю» точно ни при чём.

Затем взгляд исправника соскользнул с меня, задумчиво прошёлся по кабинету и остановился на распахнутой двери. В коридоре маячил Сенька. Заметив интерес исправника, Арсений заволновался, сделал маленький шажок за Наума, который стоял там же.

– А это у нас кто? – ласково поинтересовался Евсей Мартынович.

– Слуга мой. Арсений, – ответил я, никак не ожидая подвоха.

– Тот самый, стало быть? – Пояников заметно оживился. – Который сабельку под кровать прятал?

Сенька, почуяв неладное, попытался целиком спрятаться за Наумом. Получилось у него плохо. Наум, конечно, широк, но не настолько.

– Сабельку, стало быть, прятал… – задумчиво повторил Пряников, не сводя глаз с Арсения. – Где лежит, знал. В доме ночевал. Холоп… А у холопа, ваше сиятельство, мало ли что на уме. Может, обиду какую на Петра Николаевича затаил. Может, выпороть его обещали…

С каждым словом голос исправника звучал всё бодрее. Оно и понятно. Крепостной – это вам не граф. За крепостного ни предводитель не спросит, ни губернатор. Крепостного можно увезти в Епифань, запереть, и через пару дней он сам расскажет, как убивал. Ещё и покажет.

Я шагнул вперёд, встал между исправником и дверью. Краем глаза заметил, что Наум, не сказав ни слова, тоже подвинулся. Вдвоём мы закрыли Сеньку полностью.

– Э, нет, любезный. Так не пойдёт, – усмехнулся я.

От «любезного» Евсей Мартынович слегка поморщился. Похоже, с обращением я немного промахнулся. Ну и чёрт с ним, не до политесов.

– Давайте-ка мы не будем на глаз определять виновных, – старался говорить спокойно, хотя на самом деле уже начал заводиться от тупости происходящего и нежелания чёртова исправника работать как положено. – Слуга приехал сюда вместе со мной, позавчера. До этого полгода сидел в Петербурге и графа в глаза не видел. А про саблю, чтоб вы понимали, знала вся дворня. От няньки до кучера. Вы их всех в острог повезёте? Занимайтесь делом как положено. Назначайте дознавателя, начинайте следствие, ищите того, кто на самом деле это сделал.

– Какого дознавателя? – растерялся Пряников. – Следствие, ваше сиятельство, земский суд ведёт. Я то есть.

Прекрасно. Выходит, искать убийцу папеньки будет человек, который десять минут назад доказывал, что граф сам упал на саблю. А потом ещё и перевернулся.

– Тем более, – с абсолютно уверенным видом заявил я, будто только что не ляпнул какую-то глупость. – Значит, вам и карты в руки. Уже пять минут толкую: случайности тут исключены. Кто-то очень хотел убрать батюшку, чтобы не мешался, и свалить вину на меня.

– Да кому ж такое надо⁈ – вскинулся исправник.

– А вот в этом вы и разберитесь. Если своих сил не хватает, могу написать в Петербург. У батюшки там, как вы знаете, остались связи. Пришлют вам в помощь кого-нибудь более заинтересованного.

В комнате снова повисла тяжёлая, напряжённая тишина. Никаких помощников из Петербурга Пряников явно не хотел, однако заявить об этом вслух не мог. А то будет выглядеть, будто испугался.

Паузу прервал лекарь.

– Свидетельство я составлю как есть, Евсей Мартынович, – невозмутимо заявил он, защёлкивая саквояж. – Другого написать не могу. Так что его сиятельство правы. Надо искать того, кто это сделал. К тому же…

Лекарь покосился в сторону Сеньки.

– Тут надобно, знаете, иметь крепкую руку и холодный разум, чтобы нанести такой удар. Кроме того, надобно понимать, куда ударить, чтобы с первого раза получилось. Не уверен, что крепостные обладают такими сведениями. Хотя…

Лекарь завис на мгновение.

– Хотя, ежли слуга при молодом юнкере… мог чему-то научиться…почему бы и нет.

Исправник тяжело вздохнул. Белые пятна на его физиономии пропали, она снова сделалась бордовой. Целиком.

Он поднялся с табурета, одёрнул мундир, поправил шапку.

– Как скажете, ваше сиятельство, – проговорил Евсей Мартынович решительным голосом. – Следствие так следствие. Только уж не обессудьте. Спрашивать буду всех. И вас тоже.

Пряников повернулся к писарю и буркнул:

– Теперь записывай каждое слово.

Затем снова посмотрел на меня. И взгляд у него был… совсем не похожий на то дурное поведение, которое этот господин демонстрировал мне с первой минуты своего появления.