Текст книги "Граф поневоле (СИ)"

Автор книги: Павел Барчук

Соавторы: Павел Ларин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

– Куда прикажете, Аркадий Петрович? – подал голос Тимофей.

Вот тут я слегка завис.

Действительно, куда? Не знаю ни границ имения, ни дорог, ни где что находится. Спрашивать напрямую нельзя, снова будет выглядеть подозрительно.

– Вези по угодьям, – велел я максимально барственно. – Всё показывай, по порядку. Поля, деревни, что там ещё есть. Хочу поглядеть, до чего моё наследство довели, пока меня не было.

Формулировка вышла удачная. С одной стороны максимально размытая, с другой – в достаточной мере точная.

– Чудны дела твои, господи, – тихо шепнул Сенька и перекрестился.

Так понимаю, это была реакция слуги на внезапно проснувшуюся хозяйственность барчука.

Тимофей, в отличие от Арсения, совершенно не удивился. Он молча кивнул, тронул вожжи, и мы покатили со двора.

Снова проехали по Столпову, выбрались за околицу.

Следом за деревней потянулись поля. Теперь я смотрел на них не как на живописный пейзаж, а как на базу собственного благополучия.

Первое, что бросилось в глаза, – земля. В смысле, не как факт, что она есть, а её состояние. Даже я, дилетант, у которого весь опыт сельского хозяйства ограничивался минимальным пониманием «растёт – хорошо, не растёт – плохо», сразу сообразил, что у Вельяминовых зашибись как всё растёт.

В графских владениях был чернозём. Жирный, тяжёлый, чёрный на изломе. Такую землю в средней полосе ещё поискать надо. Возможно, дело в том, что угодья находятся уже ближе к южной границе губернии, не знаю. Но выглядело всё весьма обнадёживающе.

Поля лежали одно за другим, и все разные. На одном росла рожь – высокая, по пояс, зелёная, ещё не тронутая желтизной. Она уже выкинула колос и ходила волнами от ветра. Дальше тянулось другое поле, там всходы поднялись едва по колено, ровными рядами. Овёс, надо думать, или ячмень. А за ним – чёрная пашня, по которой двигались мужики с сохами, поднимали землю под будущий сев.

Я велел остановиться, слез, присел на корточки у края пашни, взял ком, размял.

– Родит хорошо? – не оборачиваясь, спросил Тимофея и Сеньку одновременно.

– Дык добрая земля, – отозвался кучер с облучка. – Худого не скажешь.

Я выпрямился, отряхнул руки, оглядел поле – теперь уже внимательно, от края до края.

И вот что интересно. Заброшенных клиньев не было. Вообще ни одного. Всё вспахано, всё в работе.

Любопытно…

Ладно. Землю посмотрел. Теперь надо понять масштаб.

Тут возникала проблема. Спросить прямо – «Сенька, сколько у нас земли?» – нельзя. Такое даже отбитый на всю голову барчук знать обязан. Одно дело забыть, что было позавчера в трактире, совсем другое – не помнить, чем владеет твоя семья.

Я снова забрался в тарантас, устроился поудобнее. Тимофей дёрнул вожжи, и мы покатили вперёд. Минут через пять я сообщил в пространство, будто говорю сам с собой:

– Хорошо тут. Спокойно.

Сенька немедленно закивал.

– Дык ясное дело. У батюшки вашего земля лучше, чем у многих. Всегда такое было.

– В Петербурге совсем иначе, – продолжил я мечтательно. – Народ, суета, шум. А тут простор. Поля вон до самого горизонта. – Повернулся к слуге. – Кстати. Вон до того леса – ещё наше или уже чужое?

Вопрос был безопасный. Точные границы владений – штука, которую можно и подзабыть, особенно если вообще делами семьи никогда не интересовался. Аркашка, как уже выяснилось, подобными знаниями голову не отягощал. То есть насчёт общего объёма наследства по-любому был в курсе, но вот «от сих до сих» – вряд ли изучал.

– Дык наше, барин! – оживился Сенька, обрадованный возможностью быть полезным. – Наше до самого леса. И лес наш был.

– Был?

– Продали лес-то. – Слуга вздохнул с таким видом, будто это была лично его трагедия. – Агафья сказывала, в конце зимы и продали.

Я задумчиво нахмурился, вспоминая, что кричал граф при нашей первой встрече в кабинете. Ну да… Про лес что-то было. Верно.

– Кому продали, Агафья не говорила? – поинтересовался я у слуги.

– Дык Бутримову. Гордею Силычу.

Внутри тревожно тренькнул звоночек.

– Бутримову? – переспросил на всякий случай. – Не путаешь ничего?

– Ему, ему. – Сенька закивал. – Он же у нас первый покупатель на всё. У кого деньги, тот и берёт. – Слуга пожал плечами с философским смирением человека, который сам находится в крепостных. – Он и луга взял, заливные, что вдоль реки. Тоже нашими были. Вы неужто запамятовали? Прошлым годом купил. Так опосля этого и начал себя вашим соседом называть.

Значит, вот оно что…

Сначала купчина приобрёл луга Вельяминовых, потом лес. Теперь вознамерился выдать дочку за графёнка. Какая интересная закономерность, однако…

– Что-то многовато купца Бутримова в нашей жизни… – задумчиво произнёс я вслух. – Так, глядишь, вместо женитьбы он и наше имение купит.

Перспектива, кстати, начала казаться мне вполне реальной. А ну если этот разудалый купец возьмёт и выкупит папенькины векселя. Или что там Пётр Николаевич понавыписывал. Обидится за доченьку – и всё. Будем мы потом в ногах у него валяться, просить, чтобы на улицу не выгонял.

Слуга уставился на меня с искренним недоумением.

– Дык как же он купит, барин? – Сенька даже головой помотал, удивляясь глупости вопроса. – Гордей Силыч купец. Ему не положено крепостных. А имение это без малого село да две деревни. Токма в Столпове почитай несколько сотен душ. Не-е-е-е… Енто он не могёт.

– Да знаю, Сенька, знаю, – с лёгким раздражением отмахнулся я. – Сказал для красного словца.

На самом деле, конечно, ни черта я не знал. Сенька мне сейчас новую информацию выдал. Но стало, надо признать, гораздо спокойнее.

Выходит, купчина, сколько бы денег у него ни водилось, крестьянами владеть не может. А вот если его дочка станет графиней, тогда история поворачивается другим боком.

Ну, ну… теперь вполне понятна причина, почему Бутримов так жаждет породниться с Вельяминовыми. Дело не только в титуле. Тут ещё экономический интерес имеется.

Я вдруг очень остро пожалел, что вчера не потрудился как следует расспросить папеньку. Вместо того чтобы табуретом размахивать.

– Барин? – забеспокоился Сенька. – Вы чего примолкли? Худо вам?

– Нормально. Думаю.

– А-а. – Слуга успокоился. – Это бывает.

Мы ехали ещё с полчаса. Дорога пошла под уклон, потянуло сыростью и тиной, и вскоре между кустами блеснула вода.

– Река, барин, – сообщил Тимофей.

Дон в этих местах был ещё молодой, неширокий – не та могучая вода, которая начинается ниже по течению. Метров пятьдесят, если на глаз. Но река настоящая, живая, с песчаными отмелями и ивняком по берегам.

Я снова велел остановиться, вылез.

Обнаружился один любопытный факт. Дорога здесь шла не только прямо, вдоль реки, её ответвление уходило в воду. Колея спускалась по пологому съезду, ныряла в реку и выныривала на той стороне, теряясь дальше в полях.

– Брод? – спросил коротко.

– Он самый, ваше сиятельство, – подтвердил Тимофей с облучка. – По летней воде, кады жара стоит, коню по брюхо будет. Весной, по большой, не пройти, ждать надо. Шибко разливается.

– И что, единственный тут такой?

– Единственный в округе, барин. – Кучер мотнул головой вверх по течению. – Там берега крутые, туда не сунешься. А ежли вниз – топко, телега увязнет по самые оси. Другой брод есть, но до него вёрст двадцать ехать, ближе к мосту

– То есть все здешние и кто поблизости ездят через нас? – уточнил я, переваривая информацию.

– Все, барин. И наши, и чужие.

Я прошёлся по берегу.

Чисто на первый взгляд сторонний человек не поймёт ценность этого места. Река и река, красиво, утки плавают. А дело-то гораздо серьёзнее.

На всю округу – одно-единственное место, где к воде можно нормально подъехать. Не продраться сквозь кусты, не сползти с обрыва, а именно подъехать телегой, развернуться и встать. Выше по течению берега крутые, ниже вязкая низина. А тут – пологий, утоптанный, твёрдый спуск.

Подгоняй телеги, сгружай на берег, перекидывай на баржу – и всё, что у тебя есть, поехало вниз по большой воде. Дёшево, много и далеко.

– Тимофей. А по реке возят чего-нибудь? – спросил я задумчиво.

– Дык возят, как не возить. – Кучер прищурился на воду. – По весне барки идут, вниз, на Лебедянь. Хлеб больше спускают. Оно ж весной только и можно. Летом барка днищем сядет.

– Чей хлеб?

– Верховых сёл. Они выше грузятся, там пристань есть. – Тимофей пожал плечами. – А мимо нас уже гружёные плывут.

– А наш хлеб?

– Наш-то? – Кучер как будто слегка удивился вопросу. – Так дело известное. На месте и продаём. Тому, кто приезжает.

Вот оно как…

У нас под боком единственный на всю округу выход к воде, а мы им даже и не пользуемся.

Я покрутил головой по сторонам, потом снова спросил кучера:

– Тракт отсюда далеко?

– Вёрст семь, – Тимофей мотнул головой на восток. – На Епифань идёт, а оттуда уж куда хошь.

Я постоял ещё немного, глядя на воду.

Итак, что мы имеем.

Чернозём, которому цены нет. Единственный на всю округу выход к большой воде и тракт поблизости.

Это не имение. Это площадка. Готовая, с сырьём, с людьми и с транспортным плечом. Однако папенька мой утверждает, что Вельяминовы разорены. Ну нет… нет… Так не бывает.

С другой стороны, если Пётр Николаевич в хозяйственных делах вообще не разбирается, а это вполне вероятно, как-никак военный человек, всю жизнь в армии… Тогда, пожалуй, понятно, почему он в полную мощь не использует свои земли.

Я в последний раз посмотрел на реку, затем вернулся в тарантас и уселся на лавку.

– Трогай, Тимофей. Дальше поедем.

Глава 10
Если что-то кажется, так оно и есть

Минут сорок мы ползли по дороге вверх. Тарантас скрипел так, будто вот-вот развалится прямо на ходу. Лошади тоже, по-моему, были не сильно рады барскому желанию колесить по округе.

Наконец выехали на широкую луговину и встали. Впереди виднелась здоровенная плешь, будто здесь и правда выжгли добрый кусок земли.

– Приехали, ваше сиятельство, – сказал Тимофей. – Вот она, пустошь. Как и приказывали.

– Аркадий Петрович, да пошто она вам? – в сотый раз за последние полчаса спросил Сенька.

Он этот вопрос задавал с периодичностью в пять минут, искренне не понимая, зачем барчуку смотреть кусок угодий, который в народе считается чуть ли не проклятым.

Суеверия, чтоб их.

Я молча зыркнул на слугу, ничего не ответил. Выбрался из тарантаса, пошёл вперёд.

Место было странное. Причём странность эта бросалась в глаза сразу же.

Вокруг – май, время расцвета. Всё зелёное, сочное. Прёт вверх с такой силой, что кажется, воткни в землю палку, она за неделю ветками обрастёт. Трава по колено, одуванчики, какие-то белые цветочки, птицы орут как оглашенные.

А потом – раз! – и будто попал в другое измерение. На несколько сотен метров образовалась самая настоящая природная аномалия, от которой слегка не по себе.

Трава здесь росла редкими клочьями, жухлая, будто её осенью прихватило морозом. Между этими клочьями проглядывала голая земля – тёмная, почти чёрная, но не той жирной черноты, что на пашне. Эта казалась совсем другой. Больше похожа на огромный след от пожара.

Тут же извивался длинный овраг, по дну которого тёк ручей. Немаленький, надо признать, ручеёк-то.

Я подошёл к краю, присел на корточки, поглядел вниз.

Вода в ручье была рыжая, почти ржавая, и камни по руслу покрывал бурый налёт.

С такого расстояния толком ничего не разглядеть, поэтому полез вниз. Осторожно, боком, мелкими шажочками – склон осыпался под ногами, как бы не улететь кубарем вниз. Не успел пройти и пары метров, как за спиной раздалось громкое, выразительное сопение.

Я оглянулся.

Сенька с самым решительным видом корячился по склону вслед за мной.

– Ты куда лезешь, дубина? – закономерно удивился я.

– Так с вами, Аркадий Петрович, – выдохнул слуга сквозь сжатые зубы.

Парню явно не хотелось спускаться ни в какие овраги, но бросить барина одного в проклятом месте ему не позволяло чувство ответственности. Или страх. А ну как с графёнком что-то случится. Полетит вниз да сломает себе шею. Это тогда и Сеньке, и Тимофею светит каторга в чистом виде. Никто не поверит, что Аркашка сам захотел изучить овраг. Там же ручей течёт, а не вина наливают.

– Стой! – приказал я дурню. – Одному-то тяжело, земля так и сыплется под ногами. А если вдвоём полезем, точно свалимся.

– Ды как же ж, барин… – жалобно запричитал Арсений.

– Стой, сказал! Сам схожу, – категорично приказал я и продолжил спуск вниз.

Добрался до самого дна, отдышался, огляделся.

Ручей подточил противоположную сторону оврага, она стояла почти отвесно – стеной в три человеческих роста. Весенней водой её промыло основательно, кое-где свежие обвалы обнажили землю до самого нутра. Она, эта земля, лежала слоями, как разрезанный пирог. Сверху дёрн, под ним рыжеватая глина, ниже песок – светлый, почти белый, а под песком шла чёрная полоса. Толщиной примерно в локоть. Тянулась через всю стену и уходила дальше, в обе стороны.

Я перешёл ручей, подобрался вплотную. Поковырял чёрную полосу пальцем.

Порода оказалась рыхлая, влажноватая, крошилась легко. Отломил кусок – он развалился в руке на несколько частей, испачкав ладонь чёрным. Похоже на размокшую сажу, если честно.

Поднёс к глазам. На изломе виднелись волокна. Как будто спрессованное дерево, слежавшееся, окаменевшее.

Хм.

Торф, что ли?

Честно говоря, торф видел раза два в жизни, и оба раза в мешках, в садовом магазине. Вроде похоже. Хотя чёрт его разберёт.

Повертел кусок земли в пальцах, потом вытащил из кармана носовой платок, завернул в него рыхлые остатки породы, спрятал в сюртук. Надо найти того, кто разбирается в подобных вещах, показать. Пока не знаю, правда, кого, но что-нибудь придумаю. Всё-таки не средний век на дворе, должны уже быть какие-никакие геологи или инженеры, которые занимаются добычей всяких полезных ископаемых.

Удовлетворив своё любопытство, полез обратно, по тому же склону, с какого спускался. По дороге прихватил несчастного Сеньку. Тот смотрел на меня так, будто я только что на его глазах спускался в разверзшуюся адову пасть.

Тимофей ждал нас на облучке всё с тем же флегматичным видом.

– Место-то худое, барин, – бубнил Сенька, пока мы шли обратно к тарантасу. – Порченое. Тут отродясь ничего не росло. Люди говорят, ино раз по оврагу дымок стелется. Как есть порченое.

– Дымок? – Я завис на мгновение, пытаясь сообразить, в каких случаях такое может быть.

Самовозгорание? Ну ок. Возможно. Местные поджигают? На хрена? Они же не идиоты. Тем более по нынешним временам пожар – это не просто загорелось, приехали, потушили. Это для крестьян страшная беда. Рисковать бы не стали.

– Он самый, барин. Дымок. Она ж потому и зовётся горелой. – Сенька пожал плечами с видом человека, который объяснил всё исчерпывающе. – От дедов ещё пошло.

Горелая…

Я обернулся, ещё раз оглядел мёртвый склон, рыжий ручей, чёрную полосу в стенке оврага.

Что-то с этой землёй не так. Не в мистическом смысле, конечно – в практическом. Здоровенный кусок посреди прекрасного чернозёма вдруг не родит вообще ничего. И водица в ручье странная.

Причина должна быть. У всего есть причина.

Только вот какая именно, я, при всём своём богатом жизненном опыте, сказать не мог. В геологии разбираюсь примерно как свинья в апельсинах. Знаю, что бывает нефть, уголь, руда – и на этом познания заканчиваются. Ещё, пожалуй, уверенно скажу – вряд ли в Тульской губернии имеются месторождения «чёрного золота». Да и не так оно выглядит. Значит, остаются уголь и какая-то руда…

В общем, гадать можно сколько угодно, нужна точная информация.

Мы подошли к тарантасу, я оглянулся на слугу, который топал следом.

– Сенька. А деревня тут поблизости есть?

Он посмотрел на меня как на убогого.

– Дык есть, барин. Наша же. Гарёвка. Вон за тем пригорком, полверсты всего. – Сенька быстро глянул на Тимофея, наклонился ко мне совсем близко, а потом тихонечко спросил: – Аль запамятовали? Опять? Ваше сиятельство, Христом богом прошу, давайте к доктору съездим. Второй день ужо пошёл опосля того трактира, а вы всё ещё…

Сенька осёкся, опасаясь говорить вслух, что барин по-прежнему немного ку-ку.

– Не плети. Всё помню, – отмахнулся я с самым невинным видом. – Задумался просто. Поехали в Гарёвку.

Сенька вздохнул и полез в тарантас, всем своим видом показывая, что барская блажь приобретает угрожающие масштабы.

Гарёвка обнаружилась ровно там, где обещал Сенька – сразу за пригорком.

И вот тут я, честно говоря, слегка удивился.

Мозг, зараза такая, работает по принципу сравнения. Ему всегда нужен эталон. Эталоном у меня было Столпово, которое разглядывал вчера из тарантаса. Село выглядело просто, но добротно и основательно. Гарёвка на его фоне казалась бедной родственницей. Очень сильно бедной.

Населения в деревне было в разы меньше. Вдоль кривой улицы насчитал не больше пары десятков дворов. Срубов почти нет, больше мазанки. Крыши сплошь соломенные, местами провалившиеся и заткнутые чем попало. Плетни покосились, кое-где завалились совсем, и никто их, судя по всему, поднимать не спешил.

Да и живностью как-то скромно. По улице только суетливо взметались худые куры, а из-за одного плетня вышла не менее худая коза. Рогатая меланхолично пережёвывала кусок какой-то тряпки и смотрела на наш тарантас с выражением вселенской скорби на морде.

В общем, Гарёвка живёт в разы хуже, чем Столпово. Хотя поля здесь тоже имеются.

С ходу отметил ещё одну деталь. Во дворах не наблюдалось ни поленниц, ни штабелей с дровами – так, жалкие охапки хвороста.

Занятно…

Наше появление произвело эффект, которого я не ожидал.

Следом за козой со двора выбежала дородная девка в рубахе и юбке колоколом. Босая.

– Машка! Машка, стервь поганая, ну-к отдай рушник! – голосила девка на ходу.

Коза оглянулась через плечо, поняла, что сейчас её лишат наивкуснейшего лакомства в виде полотенца, и шустро рванула прямо навстречу тарантасу. Девка вроде бы ускорилась вслед за скотиной, но, увидев наш экипаж, резко остановилась. Потом громко ойкнула, крутанулась на месте и побежала обратно ко двору с такой скоростью, что только пятки засверкали.

Остальной народ отреагировал так же. Несколько женщин, крутившихся возле колодца с ребятнёй, похватали детишек за шиворот рубах и натурально кинулись врассыпную. Возле одного из домов появился мужик с топором в руке, но, как только увидел барский тарантас, не хуже той девки с козой развернулся на сто восемьдесят градусов и очень шустро двинул обратно.

– Чего это они? – спросил я вполголоса.

– Дык барина боятся, – пояснил Сенька буднично. – Ежели барин сам приехал, значит, либо оброк накинет, либо рекрутов брать будет. С чего б ещё ему в Гарёвку приезжать?

Я покосился на слугу, но комментировать не стал. Логика, в принципе, для местного населения, наверное, железная.

Мы проехали по улице почти до середины деревеньки, затем тарантас остановился. По моему, естественно, распоряжению.

– Старосту надо, – высказался я вслух, оглядывая пустую улицу. – Есть тут староста?

– Как не быть, – отозвался с облучка Тимофей. – Данила Куприянов. Ужо много лет.

Сенька соскочил с тарантаса и с явным удовольствием заорал на всю улицу:

– Данила! Данилу Куприянова к барину! Живо!

Никто не откликнулся. Деревня продолжала прикидываться вымершей. Даже ни одна занавеска нигде не колыхнулась.

Впрочем, хочешь не хочешь, а выбора у деревенских не было. Прятаться от барина бесконечно нельзя, надо посылать крайнего. Тем более что такой крайний имеется. Сам барин его и зовёт.

От ближайшей избы отделился и направился в нашу сторону мужик. Немолодой, лет пятидесяти. Шёл он не спеша и не суетясь. Приблизился, снял шапку, поклонился. Но без подобострастия. Затем выпрямился, посмотрел прямо на меня.

С характером, сразу видно, хоть и крепостной. Это хорошо. Такой будет говорить правду, даже если она не угодна хозяину.

– Ты что ж, Данила, – начал Сенька, подбоченившись. – Барина нашего, Аркадия Петровича, ждать заставляешь?

– Здравия желаем, барин, – произнёс мужик, игнорируя Сенькино выступление. – Вы уж простите, не признали. Его сиятельство Пётр Николаевич редко бывал, а вас так и не видали никогда.

– И тебе не болеть, Данила Куприянов, – кивнул я мужику.

Хотел было слезть с тарантаса, как и Сенька, но потом передумал. Наверное, барчук должен говорить с места, а не стоять рядом с крепостным, как с равным.

Твою ж мать… По-хорошему, мне нужен учитель, который расскажет все эти тонкости.

– Вот, угодья свои ревизирую. – Я сделал паузу, потом со значением добавил: – Оброк накидывать не стану. И рекруты мне не нужны.

Данила чуть шевельнул бровью. Отметил, что барин знает, о чём деревенские думают. Правда, было непонятно, напряг данный факт его или порадовал.

– Как скажете, ваше сиятельство, – поклонился он снова.

– Расскажи, как живёте, чем кормитесь.

Вопрос мой старосту явно удивил. Прежде барчук в деревню носа не казал, а теперь приехал, интересуется бытом крепостных. Точно какой-то подвох.

Однако на вопросы мои он ответил. Всё рассказал. Сухо, по делу, без жалоб – и это, кстати, произвело на меня впечатление.

В Гарёвке числилось двадцать два двора, сто тридцать душ с бабами и детьми. Землю пашут, барщину правят, оброк вносят исправно. Всё, как положено.

– А чего у вас с дровами так худо? – спросил я. – Не вижу нигде поленниц или запасов.

Данила посмотрел на меня чуть внимательнее. Видимо, не ожидал, что барин такие детали подметит и что они его заинтересуют.

– Дык лес далече, – сказал он. – Раньше-то свой был, под боком. Нынче тот лес не наш.

Я на мгновение задумался. В принципе, всё логично. Продали лес – целая деревня осталась без древесины. Для мужика дрова не роскошь, это и тепло, и готовая еда, и сама жизнь. Принимая решение о продаже, граф, видимо, вообще не думал, как это скажется на близлежащих деревнях.

– Как выкручиваетесь? – спросил я после короткой паузы.

– Хворост собираем. Солому жжём. – Староста помолчал, потом добавил: – Кто как может, барин.

В моей голове снова заработал «компьютер», анализируя информацию.

Солома – она так-то не для топки. Её ест скотина. Из того, что съела скотина, получается навоз. Навозом кормят землю. Земля родит хлеб. Хлеб идёт людям. Круг замкнулся, всё работает. Могу ошибаться, конечно, в деталях, не агроном всё-таки, но общая схема приблизительно такая. Уверен.

А теперь выдёргиваем из этого круга солому и суём её в печку.

Скотине нечего есть, поголовье сокращается, навоза меньше. Поля не кормлены. Через пару лет самый распрекрасный чернозём начнёт родить вдвое хуже. Гарёвку пока в полной мере это не коснулось, только с дровами беда, но скоро, думаю, последствия продажи леса станут ощутимее.

– А земли вам хватает? – спросил я.

Данила помолчал. Потом ответил осторожно, будто нащупывая, куда барин клонит:

– Земли, ваше сиятельство… – он еле заметно усмехнулся. – Дык по бумаге всё честно. Душ у нас меньше, чем в Столпове, и земли меньше. А вот ежли на душу считать, так ровно столько же выходит.

– По бумаге? – переспросил я с нажимом.

Староста отвёл взгляд.

– На самом деле у вас пустошь половину территории забирает, – ответил за него сам. – Но в счёт она идёт наравне со всей прочей землёй.

Данила продолжал молча пялиться в сторону.

Вот теперь понятно, отчего Гарёвка живёт в разы хуже Столпова.

Деревня платит оброк за землю, которая указана в бумагах. Но в реальности часть этой земли для использования непригодна. Большая часть. А платят крестьяне за официальные цифры.

– Ладно… Другой вопрос. Хлеб куда сбываете? – продолжил я. – И по какой стоимости?

– Скупщики приезжают, – пожал плечами староста. – Цену свою дают. А мы берём. До тракта семь вёрст. Возить некому да и не на чем, лошадей раз-два и обчёлся. Мимо нас никто не ездит, Гарёвка на отшибе. Хочешь не хочешь, а бери что дают.

Я молча окинул взглядом деревню. Вернее, те дома, что были в зоне видимости. Да уж…

Самое интересное, батя мой хоть и припадочный иной раз бывает, кричит, скандалит, на сволочь один чёрт не похож. Вояка, которому устав и служба милее хозяйственных дел, – это, пожалуй, да. Думаю, Пётр Николаевич даже не знает о положении этой деревни. Ему отчёты подавались, он их принимал и был спокоен.

– А Пров Матвеич часто у вас бывал? – спросил я старосту.

Впервые за весь разговор в лице Данилы что-то мелькнуло. Что-то подозрительно похожее на ненависть.

– Бывал, – сказал он. – По осени. Оброк собрать приезжал. В другое время мы его не видали.

Ну, собственно говоря, что и требовалось доказать. Нет, с этим Провом Матвеичем надо определённо перекинуться парой слов.

– А пустошь? – Я мотнул головой в сторону пригорка. – С неё вообще никакого толку нет?

Данила помолчал секунды три. Я прямо физически ощутил, как он напряжённо пытается понять: с какой стати барину стала интересна пустошь.

– Так нету, конечно, – сказал староста наконец. – Мёртвое место. Скотину там не пасём, не ест она енту траву. И воду не пьёт, понюхает да отходит. Оно словно мёртвая земля. Иной раз там дым появляется, так тогда вообще не суёмся. Только…

Данила вдруг осёкся, задумался. Будто сомневался, говорить барину или нет. Потом всё же продолжил:

– Только иной раз бабы землю берут да печи топят. Оно ведь горит, чёрное-то. Медленно горит, долго, жар даёт добрый. Только воняет, спасу нет, и печь потом чистить замаешься. Дык… – Староста глянул на меня исподлобья. – Грех невелик, ваше сиятельство, оно ж пустое место, никому не надобно…

– Совершенно без претензий, – махнул я рукой. – Пусть берут.

А сам крепко задумался.

В общем-то, разговор со старостой вышел крайне полезным. Горит, значит. Ну, стало быть, торф. Или что-то вроде торфа. Уголь всё-таки иначе себе представляю. С углём у меня ассоциируются шахты, которые тянутся в горную породу на десятки километров.

Чёрт… Срочно надо искать инженера или геолога. Кто тут может заниматься разработками. Если пустошь – это месторождение некоего горючего материала, с неё можно неплохо поиметь. Особенно когда всё организую по уму.

– Хорошо, Данила, – кивнул я старосте. – Можешь быть свободен. Насчёт той земли, что по бумагам числится, непременно разберусь. Даю тебе слово.

Он поклонился, развернулся и двинул было ко двору. Но в последний момент вдруг остановился, вернулся к тарантасу.

– Прощения просим, ваше сиятельство. Позвольте вопрос задать.

– Конечно, задавай.

– Прошлой осенью тут у нас люди чужие появились. Я Прову Матвеичу говорил, чтобы он барину передал. Так вы скажите, доносил управляющий про чужаков? А то больно странно они вели себя.

Я аж вперёд подался от таких новостей.

– Ну-ка, ну-ка, Данила, расскажи поподробнее. С Провом Матвеичем я не виделся, он у нас не работает более. Что за люди?

– Господа какие-то, – дёрнул плечом староста. – По осени уже, перед самыми холодами. Трое их было, с повозкой. И мужик при них, с лопатой.

– И что делали?

– Дык ходили. – Данила нахмурился, припоминая. – По оврагу, вверх-вниз. Копали в двух местах. Земли в мешочки собирали. Один, который в очках, всё в книжечку писал. Дня три, поди, были. Ночевали, говорят, в Епифани, а сюда приезжали. Кто такие, мы не спрашивали, не наше дело, барин, господ выспрашивать. Думали, землемеры. Приехали, померили, уехали.

– Как любопытно… – протянул я задумчиво. – Спасибо, Данила, что вспомнил и рассказал. Смотри, если снова незнакомые люди появятся в районе пустоши, хоть с лопатой, хоть без, сразу отправляй человека в Столпово. Прямиком ко мне. Я тогда уж сам разберусь.

– Понял, барин. – Староста снова поклонился и теперь уже с концами ушёл ко двору.

Тимофей флегматично разглядывал облака, Сенька залез обратно в тарантас и нетерпеливо елозил рядом. А я думал.

Вся картинка казалась уже не просто странной, а весьма подозрительной. Как-то удачно всё совпало: и люди незнакомые, и продажа земель, и разорение. Чуйка настойчиво шептала прямо в мозжечок: «Какая-то хрень, Андрюша. Какая-то хрень».

А я теперь точно для себя решил: чуйку надо слушать. Она не дура, плохого не посоветует. И вот как выглядел её совет на сейчас.

Надо ехать в Епифань и поспрашивать в трактирах или постоялых дворах, что за люди осенью там ночевали. Не абы какие, понятно. А те, что ездили сюда, к Гарёвке. Они, конечно, может, никому о своих действиях не отчитывались, но Епифань городок небольшой, так понимаю. По-любому кто-то что-то видел или слышал. Особенно обслуга в трактире. Эти всегда в курсе всех событий.

– Тимофей. Сколько вёрст до Епифани? – спросил я кучера.

Тот даже не удивился. Прикинул в голове и ответил:

– Вёрст десять, ваше сиятельство. Дорога добрая, быстро доедем.

– Поехали, – решительно распорядился я.

Сенька подскочил на лавке как ужаленный.

– Барин! Аркадий Петрович! Куды⁈ Темнеть же начнёт, пока в город съездим да воротимся! Батюшка граф серчать будут! И ужин…

– Ужин подождёт.

– Дык не подождёт! – с искренней болью возразил слуга. – Агафья сказала, ежли Аркадий Петрович заново сил не наберётся опосля Петербурга, она мне все вихры повырывает. Вот и узелок собрала. Можно откушать и к усадьбе потихоньку возвращаться.

Я посмотрел на слугу. Вид у него был такой несчастный, будто он уже видел себя лысым, с выдранными вихрами.

– Нет, Сенька. Откушаем мы как раз в Епифани. Там же имеются трактиры?

– Имеются, – согласился слуга. – Два. Один сам по себе, а второй при постоялом дворе. Вы же ж сами знаете, Аркадий Петрович.

– Вот и чудно. – Я потёр ладоши, предвкушая итог, который получу от поездки. Затем велел кучеру: – Трогай, Тимофей. Сказал же, едем в город.

Тарантас дёрнулся и покатил вперёд. Сенька молча страдал рядом, а у меня в голове по которому кругу прокручивались все те же мысли.

Я, конечно, могу ошибаться, и это чистой воды совпадения. Но… за всю жизнь ошибался только пару раз. Один из этих разов привёл меня сюда, в прошлое. Однако сейчас есть ощущение, что предчувствие моё верное и все совпадения – это на самом деле закономерности. Осталось только понять их суть и их причину.