Текст книги "Граф поневоле (СИ)"

Автор книги: Павел Барчук

Соавторы: Павел Ларин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

– Стало быть, выпустили.

– Откупился, – уверенно заключила первая. – Они завсегда откупаются.

Обе посмотрели на меня с глубоким разочарованием.

– А рука-то, рука! – вдруг ахнула вторая. – Перевязана! Это он об батюшку…

Продолжение фразы я уже не услышал, тарантас проехал мимо рядов, торговка осталась позади. Но ход мыслей поразил меня до глубины души. Об батюшку… Ну только если я его убивал, а он зубами мою конечность грыз.

Мы подъехали к присутствию, остановились. Народ на площади начал активно перемещаться поближе к казённому дому. И все, конечно, исключительно по делу. В итоге через пару минут дальняя часть площади опустела, а в ближней собралась целая толпа. Человек десять разом принялись с умным видом выбирать бусы и ленты у лоточника, который стоял неподалёку.

Будочник на этот раз не спал.

Он стоял, вытянувшись, с открытыми глазами, и обеими руками сжимал алебарду. Более того, увидев тарантас, тут же двинулся с места. Сам. Ногами. Я, признаться, был уверен, что он к своей будке приколочен.

Будочник подошёл, встал рядом с тарантасом и замер. Выглядело это максимально странно.

– Тебе чего? – спросил я настороженно.

– Велено встретить, ваше сиятельство, – браво отчитался он.

– Кем велено?

– Его благородием господином городничим, а уж ему велел господин исправник.

– Зачем? – удивился я. – Господин исправник считает, что граф Вельяминов не в состоянии обнаружить входную дверь?

Будочник задумался. По лицу было видно, что этот вопрос до сих пор не приходил ему в голову.

– Не могу знать, – честно ответил он. – Велено встретить. Я и встречаю.

Дальше мы двигались вдвоём: я и будочник. Вернее, втроём, если считать гуся, который пристроился следом. Позавчерашний это был гусь или какой новый, затрудняюсь ответить. Свинья отсутствовала, и то слава богу. Сейчас только свиньи в нашей процессии не хватало.

В итоге от тарантаса до дверей меня сопроводил человек в форме, и для зрителей, собравшихся неподалёку, это был верный признак вины молодого графа. Вон его как, под стражей ведут к исправнику. Точно убивец.

Сенька остался возле тарантаса. Ему я велел не тратить время и приобрести всё, что просила Агафья.

Изнутри присутствие выглядело куда скромнее, чем снаружи. Длинный коридор, двери по обе стороны и пол, затоптанный до такой степени, что угадать его первоначальный цвет было затруднительно.

Стоило войти, как двери начали приоткрываться. Из каждой высовывалась голова, смотрела на меня и тут же пряталась обратно. Голов набралось семь. Одна показалась мне знакомой, но исчезла она быстрее прочих, так что утверждать не возьмусь.

В конце коридора ждал вчерашний писарь. Тот самый, с ушами.

– Пожалуйте, ваше сиятельство. Его благородие ожидают, – поклонился он и распахнул ближайшую дверь.

Комната исправника оказалась большой и почти пустой. Из мебели – стол под зелёным сукном, шкаф с бумагами, несколько стульев, конторка у окна. Окно по случаю жары распахнули настежь, и выходило оно аккурат на базарную площадь.

Евсей Мартынович поднялся из-за стола, поклонился, указал на стул.

Обниматься на этот раз не полез. Про «несчастьице» не вспомнил. А вот взгляд его сразу задержался на моей повязке. Секунды на две, не дольше. Спрашивать Пряников ничего не стал, и вот это мне не понравилось. Вчерашний «самовар» уже причитал бы про «ручку» на всё присутствие, а сегодняшний ведёт себя так, будто он тут и правда настоящий закон.

В углу, в кресле у печи, обнаружился ещё один человек. Сухонький старичок в мундире. Он сидел, сложив руки на животе, и спал. Видимо, в Епифани действует какой-то свой закон равновесия. Если будочник на площади проснулся, кто-то в городе обязан уснуть вместо него.

– Дворянский заседатель Капитон Саввич, – представил старичка исправник. – Присутствует при нашей беседе как официальное лицо.

– Он спит, – заметил я, усаживаясь на предложенное место.

– Присутствует, – повторил Пряников настойчиво.

Писарь, который успел устроиться за конторкой, сразу заскрипел пером. Так понимаю, вчерашний приказ начальства «записывай каждое слово» никто не отменял.

– Итак-с, приступим… Имя ваше и звание? – спросил исправник с абсолютно серьёзной физиономией.

Я посмотрел на него внимательно. Нет, не шутит.

– Евсей Мартынович, вы меня вчера обнимали, – напомнил Пряникову. – Другом родителей назывались.

– По форме положено начинать с имени и звания, – сухо ответил он, затем, не дожидаясь моего ответа, сам продиктовал «стенографисту»: – Пиши. Граф Аркадий Петров сын Вельяминов. Юнкер. От роду двадцати лет. Вероисповедания православного.

Двадцати. Буду знать. До этой минуты Аркашкин возраст определял на глаз, по отражению в зеркале.

– У исповеди и святого причастия бываете? – задал Пряников следующий вопрос.

Я снова посмотрел на его упитанную физиономию в поисках признаков издевательства. Просто в моей голове совершенно не укладывалось, как это всё может быть связано.

Лицо Пряникова оставалось вполне себе серьёзным. Похоже, у них так принято. Ну ладно. Со своим уставом в чужой монастырь не лезут.

– Бываю, – ответил я уверенно.

Хотя на самом деле подозревал, что ответ должен быть иным. Насколько успел узнать Аркашку, в Петербурге он бывал где угодно, только не в храме. Сенька упоминал карточные столы и барышень, очень сомневаюсь, что и одни, и вторые находятся при церквях. Однако сейчас лучше придерживаться роли порядочного человека. Проверять, надеюсь, не станут.

– Под судом и следствием не состояли? – продолжал Пряников.

– До вчерашнего дня не состоял.

Очень надеюсь, что Аркашка и правда не успел нигде отметиться. А то получится вроде как лжесвидетельствование.

Дальше разговор шёл только по делу, и тут я окончательно понял, о чём предупреждал Наум.

Спрашивал Пряников как положено.

Когда я в последний раз видел графа живым? В котором часу вернулся из города? Кто запирал ворота? Кто видел, как поднялся к себе?

Вопросы шли один за другим, чёткие и, надо признать, грамотные. Писарь только успевал строчить своим пером.

– В понедельник утром вы с графом ругались. О чём?

– О невесте. Батюшка сговорил меня с дочерью Бутримова. Я жениться не захотел.

– А накануне?

– Накануне о долгах.

– Табурет в который день случился?

– В первый. Я его поставил на место сразу же. Батюшка изволил в меня чернильницей кидаться, так я, знаете, на нервах сам не понимал, что делал.

– Нянька ваша так и показала, – кивнул исправник. – Сами, мол, схватили, замахнулись, а потом опустили. Она в скважину замочную глядела.

Пряников прищурился, несколько секунд смотрел на меня, но потом всё же оставил табурет в покое. Видимо, удовлетворился услышанным.

– Ночью что-то слышали? – сменил он направление беседы.

– Шаги в коридоре. Уже засыпал. Половица скрипнула два раза.

– В какую сторону скрипели? К кабинету графа или от него?

– Это половица, Евсей Мартынович. Она в обе стороны скрипит одинаково. Я уже засыпать начал, просто слышал скрип и всё.

Писарь поднял голову, уставился на исправника, а потом с сомнением спросил:

– «Скрипели в обе стороны» писать, ваше благородие?

Пряников закрыл глаза. Ненадолго. То ли молился, то ли пытался удержаться от рукоприкладства. По лицу Евсея Мартыновича было видно, что приложиться ему как раз очень хочется. Например, отвесить леща писарю.

– Пиши: в какую сторону скрипели, не знает, – велел он после короткой паузы. Потом снова повернулся ко мне. – Ножны не объявились?

– Нет.

– Запиши: не объявились, – кивнул писарю Евсей Мартынович. – Петербургские ваши долги граф платил?

– Платил. Письма лежали в кабинете, вы их видели.

– Имение заложено?

– По словам батюшки – да. Но закладных в кабинете не было. Их вы не видели. Я тоже.

Тут я решил, что пора проявить чуть больше инициативы в поиске папенькиного убийцы. Вчера мне объяснили: следствие ведёт земский суд, то есть лично господин Пряников. Вот пусть и ведёт. Моё дело – отдать ему всё, что имеется, и заняться собственным финансовым благополучием.

– Теперь послушайте, Евсей Мартынович. – Я подался вперёд, посмотрел исправнику в глаза. – Только пусть ваш человек записывает каждое слово. Потому что информация это важная.

Далее принялся рассказывать по порядку. Про сахарный завод, о котором батюшка прошлой осенью толковал у Фрола. Про немца с чертежами и приятного господина из Тулы. Про то, что господина этого привёл в дом управляющий Сычёв, а по зиме граф согнал Сычёва со двора и обещал спустить собак. Про завод, который так никто и не начал строить. Про лес, проданный в конце зимы. И про векселя, которые кредиторы вдруг разом принялись сбывать за полцены в одни руки.

Про пустошь промолчал. Убийцу пусть ищет исправник, для этого мне ничего не жалко. А пустошь – мой актив, и отчего вокруг него столько суеты, я сначала выясню сам.

Пряников слушал, не перебивая. Ус не жевал, лоб не вытирал. Платок вообще лежал на столе без дела.

– Батюшку, проще говоря, кинули, – подытожил я, переводя дух после долгого спича.

Перо резко перестало скрипеть, писарь оторвался от бумаги, посмотрел растерянно на исправника.

– Куда кинули-с? – уточнил он.

Чёрт.

– Обманули, – исправился я с максимально уверенным видом. – В Петербурге нынче так говорят.

– Пиши «обманули», – велел Евсей Мартынович.

Я мысленно выматерился и отвесил себе затрещину. Идиота кусок. Надо следить за языком. Сенька любую мою странность списывает на трактирное вино, но тот готов любить барина даже в приступах кретинизма. Остальные закрывать глаза на странности молодого Вельяминова точно не станут.

– Про завод от кого знаете? – продолжил расспрос Пряников.

– От Мухина. Он случайно застал батюшку, немца и приятного господина у Фрола. Слышал весь разговор.

Пряников тихонько крякнул, поморщился. Потом скептически высказался:

– Мухин вам что угодно подтвердит.

– Подтвердит, согласен, – кивнул я Евсею Мартыновичу. – Но не придумает. Фантазии не хватит. О заводе он заговорил сам, я ничего не спрашивал.

Исправник несколько раз качнул головой. Видимо, это означало, что мою мысль он находит здравой.

– Про заёмные письма откуда известно? – спросил он следом. – Откуда знаете, что их кто-то приобретает?

– Говорят, про них весь город знает. Один я был не в курсе, позавчера выяснил совершенно случайно.

Гиацинтова называть не стал. Он мне ещё пригодится. К тому же мелкого чиновника, который под цимлянское болтает о судейских бумагах, начальство вряд ли погладит по головке.

Пряников поднялся, прошёл по кабинету, остановился. Потом резко повернулся ко мне:

– Фамилия господина, что скупает заёмные письма?

– Не знаю, – пожал я плечами. – Но закладные переписывали на нового владельца, а такое, как я понимаю, идёт через уездный суд. Там она записана. Это, если не ошибаюсь, от вас через стенку.

– Через две, – поправил Евсей Мартынович.

– И последнее. – Я откинулся на спинку стула. – Лес в конце зимы купил Бутримов. Заливные луга осенью – тоже Бутримов. Невеста, из-за которой мы с батюшкой ругались, – дочь Бутримова. Вино на поминки, к слову, мне сегодня брать опять же у него. Я никого не обвиняю. Просто куда ни ткни в наши дела, всюду один и тот же человек маячит.

При слове «Бутримов» в комнате случилось сразу два события. Во-первых, проснулся заседатель. Открыл глаза, выпрямился в кресле и неожиданно бодрым голосом спросил:

– Гордей Силыч приехали?

– Нет, Капитон Саввич, – раздражённо отозвался Пряников. – Не приехал никто. Спите.

Старичок кивнул и уснул обратно. С той же скоростью.

Во-вторых, скис сам исправник. Он подошёл к столу и впервые за утро взял платок, провёл им по лбу.

– Вы хотите, ваше сиятельство, чтобы я взялся за Гордея Силыча? – поинтересовался Пряников подозрительно напряжённым голосом.

– Хочу, чтобы вы его спросили, может, ему что известно. Спрашивать вы умеете, я сегодня убедился.

Евсей Мартынович снова сделал круг почёта по комнате, вернулся к своему месту, сел. Затем посмотрел на меня как-то по-новому, с виной, что ли.

– Меня, ваше сиятельство, дворянство выбрало на три года, – сказал он. – А Гордей Силыч тут навсегда. У него пол-уезда в должниках, а другая половина в кумовьях.

Я мысленно усмехнулся. Какая, однако, откровенность. Любопытно, в которой из двух половин числится сам Евсей Мартынович. В должниках или в кумовьях.

Исправник помолчал несколько секунд, потом решительно кивнул:

– Спрошу. Наведаюсь к господину Бутримову и поговорю с ним. А вы, ваше сиятельство, из имения ни ногой. Кроме как сюда, и то когда позову.

– Завтра похороны, – напомнил я Евсею Мартыновичу. – Вдруг придётся по делам каким отъехать.

– Помилуйте, какие ж тут могут быть дела? – удивился он. – Хоронить Петра Николаевича будете на семейном кладбище. А это совсем недалече. В Столпове и есть. Кроме того, на похороны я и сам прибуду. Ежли чего понадобится, с удовольствием помогу. А теперь, будьте добры…

Исправник протянул правую конечность в сторону писаря. Тот присыпал последний лист песком, стряхнул, сложил бумаги стопкой и шустро принёс их к столу. Положил, сверху пристроил перо.

– Извольте прочесть и руку приложить, ваше сиятельство, – кивнул Пряников на «протокол».

Глава 19
На Бога надейся, а сам не плошай

Листов «протокола» набралось аж девять штук. Пришлось потратить время на их изучение. Читал я медленно, вникал в каждое слово. Во-первых, почерк у писаря оказался под стать ушам, размашистым. Во-вторых, привычка. За годы работы я не поставил подпись ни под одной бумагой, не разглядев её под лупой до последней точки.

Приказ начальства писарь выполнил на совесть. В протокол попало всё. Вообще всё. Имелась там и половица, которая, «по словам его сиятельства, скрипит в обе стороны одинаково». И батюшка, которого «кинули, сиречь обманули, как нынче говорят в Петербурге». А на седьмом листе я с интересом прочёл, что «господин дворянский заседатель изволили спросить, приехали ли Гордей Силыч, на что господин исправник изволили ответить: нет, спите».

Пряников всё это время сидел напротив и ждал. Не торопил, не ёрзал, платок не трогал.

Дочитав, я сложил листы стопкой и подвинул их к исправнику.

– Всё верно, Евсей Мартынович. Подписал бы с удовольствием. Только нечем.

Затем демонстративно положил правую руку, основательно перевязанную Наумом, на стол.

Исправник несколько секунд смотрел на мою конечность. Причём смотрел так, будто и не видел этой повязки с самого начала нашей встречи.

– Что с рукой, ваше сиятельство? – поинтересовался он наконец ласковым голосом.

– Дверью прищемил, – с невозмутимым видом ответил я. – Утром.

– Дверью, – повторил Пряников и несколько раз кивнул. – У меня, ваше сиятельство, в двенадцатом году состояло при обозе шесть унтеров. Народ здоровый, хоть в оглобли запрягай. Но как приходило время ведомость подписывать, сколько овса принято да сколько сдано, так у четверых руки в тряпках. И все как один – дверью. – Евсей Мартынович помолчал. – А дверей, заметьте, в обозе не водилось. Одни телеги.

Вот, значит, откуда Наум знает этот фокус. И вот почему исправник утром не стал ничего спрашивать. Ему и так всё было понятно.

– Обозу вашему сочувствую, – сказал я. – А в Столпове двери имеются. Приедете завтра, покажу, которая.

– Покажете, – согласился Пряников. – Отчего ж не поглядеть.

Спорить дальше он не стал. Повернулся к писарю:

– Ступай в уездный суд. Приведи регистратора, пусть за его сиятельство руку приложит. Гиацинтова приведи. Он писать привыкший.

Писарь исчез. Я продолжал разглядывать свою повязку с таким интересом, будто тоже видел её впервые. На самом деле активно думал. Гиацинтов… Почему, твою мать, Гиацинтов?

Вариантов тут два. Первый: совпадение. Аристарх сам жаловался, что в присутствии на него валят всю нудную работу, а расписываться за увечного графа – работа как раз из таких. Второй вариант нравился мне гораздо меньше. В понедельник мы с Гиацинтовым два часа просидели у Фрола, и видела это половина трактира. Получается, Пряников просто может знать о данном факте.

Сам факт, в принципе, совершенно обычный. Мало ли кто с кем прибухивает в кабаке. Однако мне бы, конечно, не хотелось терять осведомителя в лице Аристарха Львовича. А он непременно потеряется, если начальство настучит ему по шапке за ненужные разговоры со всякими посторонними графьями.

Регистратор появился минуты через три. Это и была та самая знакомая голова из коридора. Теперь к голове прилагалось всё остальное: потёртый сюртук, пальцы в чернилах и лицо цвета казённой бумаги.

Аристарх Львович поклонился исправнику, поклонился мне, подумал и поклонился спящему заседателю. На меня он при этом не смотрел. Причём не смотрел так старательно, что это заметил бы и Капитон Саввич, если бы проснулся.

– Вы с его сиятельством знакомы? – поинтересовался Пряников.

– Никак нет-с! – выпалил Гиацинтов. – То есть… не имел чести-с. То есть имел, но издали-с…

Твою ж мать. Ещё минута, и он сам во всём признается. Причём в том, чего даже и не было.

– Знакомы, – сказал я. – В понедельник я угощал Аристарха Львовича обедом у Фрола. Не люблю есть в одиночестве.

Гиацинтов посмотрел на меня как на человека, который только что подписал ему приговор. Ну дурак дураком, честное слово. Хорошо спрятано то, что лежит на виду. Не надо скрывать наше знакомство, если уж задали такой вопрос. Наоборот, лучше говорить о нём громко, как о вполне обычном явлении.

– Знаю, – кивнул исправник.

Пожалуй, я бы сказал, что его удовлетворил мой ответ и то, что я не стал отнекиваться от Аристарха Львовича.

Пряников сделал жест, подзывая Гиацинтова ближе, ткнул в бумаги.

– Вот, подпишите-ка за его сиятельство. Так и пишите: за болезнью правой руки. По личной просьбе. – Взгляд исправника переместился ко мне. – Вы же просите, ваше сиятельство?

– Прошу, – согласился я.

Аристарх Львович взял перо. Принялся выводить нужные фразы.

«К сему показанию вместо юнкера графа Аркадия Петрова сына Вельяминова, за болезнью правой руки, по личной его просьбе коллежский регистратор Аристарх Львов сын Гиацинтов руку приложил».

Сенька не соврал, господа пишут много. Зато теперь я хотя бы знаю, как это выглядит. Чин, титул, имя, чей сын, а в конце – «руку приложил». Осталось научиться выводить всё это Аркашкиным почерком. Сущая мелочь.

Затем разбудили заседателя. Вернее, попытались. Капитон Саввич расписался там, куда ему ткнули пальцем, и, по-моему, даже не открыл глаз. Чувствовался опыт.

– Не смею более задерживать. – Пряников поднялся. – Руку берегите, ваше сиятельство. Она вам скоро понадобится. Наследство принимать – бумаг будет много.

Я вежливо попрощался, напомнил Евсею Мартыновичу, что жду его завтра на папенькины похороны, и вышел в коридор. Гиацинтов устремился следом за мной.

– Я всё выписал, ваше сиятельство, – прошептал он, глядя в пол. – Ещё ко вторнику. Только не здесь, Христа ради… Везде уши…

Словно в подтверждение слов регистратора двери тут же начали открываться, головы тут же начали выглядывать. И все, конечно, по очень важному делу.

– Сейчас можете выйти? – тихо спросил я.

– Сейчас никак, – затряс головой Аристарх Львович. – Дела-с. Да и подозрительно это будет.

– Хорошо, тогда приезжайте на похороны. Там и поговорим. Наше знакомство с вами секретом, как видите, не является. Приятельские отношения графу и уездному регистратору тоже никто не запрещал. Будем считать, что вы в Епифани единственный приятный мне человек. Искренне советую данного факта не стесняться, а, наоборот, говорить о нём громко и вслух. Тогда вашему появлению никто не удивится.

Регистратор кивнул и юркнул в свою дверь.

На крыльцо я вышел один. Будочник стоял на своём «рабочем» месте, в мою сторону даже не повернулся. Видимо, встретить графа Вельяминова ему велели, а насчёт проводить распоряжений не поступало.

Особо любопытные всё ещё толпились возле лоточника, который, пользуясь случаем, за этот час сделал недельную выручку. На меня граждане епифанцы посмотрели с тем же разочарованием, что и торговки. Вошёл под стражей, вышел сам. И опять без кандалов. День у местного населения явно не задался.

Тарантас стоял там же, где я его оставил. Тимофей дремал на облучке, лошади дремали в оглоблях. Всё как положено. А вот Сеньки не наблюдалось.

– Где этот обормот? – спросил я кучера.

Тимофей, не открывая глаз, ткнул кнутовищем в сторону торга. Видимо, этот жест означал, что слуга в поте лица выполняет моё поручение, покупает всё, что велела Агафья.

– Ясно… – Обернулся, посмотрел на площадь. – Жди. Скоро приду.

Развернулся и двинул на поиски слуги. Список покупок у него был минимальный, всего четыре позиции, а времени прошло многовато.

Вообще рассчитывал управиться за десять минут. Малый торг отличался от большого тем, что покупателей было не так уж много, как могло быть в воскресенье. И большая часть, опять же, ошивалась неподалёку от моего тарантаса. Подумал, ну сейчас пройду по рядам, разыщу Арсения и двинем дальше.

Однако я не учёл одного немаловажного факта. Интереса к персоне графа Вельяминова. Молодого графа, конечно же. Старый теперь интересен только дьячку, который уже почти сутки от него не отходит.

Стоило шагнуть в ряды, как народ передо мной начал расступаться. Молча, в обе стороны. В прошлой жизни, чтобы так пройти сквозь толпу, требовалась охрана из четырёх человек. Здесь хватило слуха, что я зарезал родного отца. Экономия существенная.

Беда в том, что, расступившись, народ никуда не уходил. Он пристраивался сзади. К середине первого ряда за мной шло человек пятнадцать. На почтительном расстоянии, но весьма целенаправленно. Искать Сеньку во главе такой процессии – всё равно что ловить рыбу с полковым оркестром.

Я остановился у воза с горшками, сделал вид, будто приценяюсь. Процессия тоже остановилась и тоже сделала вид, будто приценяется. Горшечник, на которого разом свалилось шестнадцать покупателей, перекрестился и кинулся вытаскивать весь свой товар.

И вот тут, через два воза от меня, знакомый голос произнёс:

– Палец с безмена убери.

Сказано это было негромко и без всякой злости. Так говорят «подвинься» или «подай соль».

Я повернул голову.

У телеги с липовыми кадушками стояла Варвара Гордеевна Бутримова. Узнал я её не сразу. Вернее, сначала узнал, а потом решил, что обознался. Ни муслина, ни жемчуга, ни веера. Тёмное платье, капор, в руках ничего. Рядом – тётушка Клавдия Силишна, которая с поджатыми губами осуждала соседний воз. И девка лет пятнадцати с пустой корзиной и зарёванным лицом.

Торговка, здоровенная баба в красном платке, держала на весу железный прут длиной с локоть. На одном конце – литой шар с кулак, на другом – крюк, и на крюке висела кадушка. Посередине имелась верёвочная петля, чтобы управлять всей конструкцией. Так понимаю, безмен – это типа наших весов. Двигаешь петлю вдоль прута, пока шар с кадушкой не уравняются, потом смотришь, на какую зарубку она встала. Чем ближе к кадушке, тем больше фунтов.

Прут у торговки висел ровно, как по линейке. Вот только возле самого крюка на нём, будто невзначай, лежал её большой палец.

– Какой палец, барышня? – возмутилась она. – Господь с вами!

– Большой, – так же ровно пояснила Варвара Гордеевна. – Которым ты на прут давишь. Ты моей Палашке утром двенадцать фунтов мёду отвесила. Дома перевесили – десять с половиной оказалось.

Палец с прута исчез. Шар тут же клюнул вниз, кадушка поехала вверх. Пришлось торговке двигать петлю заново. Остановилась она за полторы зарубки до прежнего места.

– Вот же, всё правильно, барышня. А тот, что утренний… так он усох! – не моргнув глазом, заявила торговка.

– Мёд? – Правая бровь Варвары Гордеевны удивлённо приподнялась.

– Так жара же! – невозмутимо ответила продавщица мёда.

Варвара Гордеевна рассмеялась. Не тем смешком в веер, который я слышал у нас в гостиной, а нормально, по-человечески. Смех, кстати, оказался у неё весьма приятный. Искренний, без жеманства.

– Двенадцать фунтов по тридцати копеек – три шестьдесят, – сказала она, отсмеявшись. – Десять с половиной – три пятнадцать. Сорок пять копеек назад возвращай. Либо я иду к городничему, и он твой безмен при всём торге проверит.

Я с удивлением отметил, что считает моя невеста весьма даже быстро. Один в один до копейки. Значит, не только грамотная, но и сообразительная.

Торговка посмотрела на Варвару Гордеевну, на безмен, на тётушку, которая как раз закончила осуждать соседний воз и развернулась в её сторону. Вздохнула тяжело, а потом полезла за пазуху.

– А ты не реви. – Это дочь купца сказала уже девке с корзиной. – Сказала же, не твоя вина.

Как, однако, любопытно… Всего лишь два дня назад в гостиной усадьбы сидела жеманная дура, а теперь передо мной стояла весьма приятная, умная особа.

Похоже, в тот день спектакль показывали двое. Я изображал пропойцу и хама, чтобы сбежала невеста. Невеста изображала капризную идиотку, чтобы сбежал жених. И оба, надо признать, справились.

Варвара Гордеевна ссыпала медяки девке в ладонь, взяла тётушку под руку и двинулась прочь из рядов. Шла быстро, ни разу не оглянувшись. Меня она так и не заметила. Что, учитывая пятнадцать человек за моей спиной, говорит о редкой способности сосредоточиться на деле.

– Дура ты, Матрёна, – донеслось от соседнего воза. – Это ж Бутримова дочка.

Торговка в красном платке охнула и перекрестилась, глядя Варваре Гордеевне вслед.

Занятно. А ведь моя невестушка могла и сама назвать фамилию. Ей бы сразу отдали не только сорок пять копеек, но и всю телегу с товаром.

Я подумал немного, затем пошёл за Бутримовыми. Было интересно понаблюдать за девицей со стороны.

Сразу за рядами, в начале улицы, которая уходила от площади вниз, к реке, стоял приземистый каменный лабаз с железными дверями. Над дверями висела вывеска. Одно слово: «Бутримовъ». Ни гильдии, ни имени-отчества. Фрол Игнатьевич свою третью гильдию написал на обеих вывесках, чтоб никто не пропустил. Этому человеку объяснять, кто он такой, не требовалось.

А у крыльца, на перевёрнутом бочонке, сидел Сенька и что-то втолковывал приказчику, загибая пальцы. Вот так совпадение. Шла Варвара Гордеевна ровно туда, куда надо было мне.

Самое любопытное: как только толпа сопровождающих поняла, куда именно я двигаю, они вдруг резко утратили интерес и быстро вернулись обратно к рядам. Видимо, тереться возле собственности Гордея Силыча местные побоялись.

Варвара прошла мимо Сеньки и приказчика. На мгновение вдруг споткнулась, более пристально посмотрела на моего слугу. Наверное, попыталась вспомнить, где она видела эту наглую физиономию. Однако останавливаться не стала, вошла внутрь.

– Барин! – Сенька, завидев меня, вскочил с бочонка. – А я вино сторговал! Почти.

– Ваше сиятельство, – приказчик, тощий малый с лицом мученика, поклонился мне в пояс, – растолкуйте вы своему человеку. Цена на вино откупная, одна на весь уезд. Восемь рублей ведро. Тут не торгуются.

– Семь с полтиной, – уверенно сказал Сенька приказчику. По-моему, далеко не в первый раз.

– Сколько берём? – спросил я.

– Два ведра, барин. Наум Егорыч сказывали – два.

– Хорошо, – кивнул я. – Подожди меня тут, пойду с хозяином поздороваюсь, узнаю насчёт цены.

Внутри оказалось прохладно и сумрачно. Бочки вдоль стены, мешки до самого потолка, на полке – ряд сахарных голов в синей бумаге. У конторки, спиной ко мне, стояли Варвара Гордеевна с тётушкой. Барышня что-то рассказывала в глубину лабаза, за перегородку.

На скрип двери она обернулась.

Три секунды понадобилось этой девице, чтобы из вполне адекватного человека снова превратиться в кретинку. Сначала у неё опустились плечи. Потом задрался подбородок. Потом из рукава появился платок, и Варвара Гордеевна принялась обмахиваться им с такой яростью, будто пыталась разогнать воздух, как вентилятор. Веера при ней не оказалось, но она справилась и так.

– Папенька, – протянула она в сторону перегородки, – здесь ужасно пыльно. И мухи.

С мухами у неё какой-то свой сценарий. То ли девицам вообще не принято про мух говорить, то ли у Варвары Гордеевны личная психологическая травма, что она этих мух суёт во все места.

Клавдия Силишна удивлённо посмотрела на племянницу. Потом перевела взгляд на меня, и в этом взгляде мелькнуло нечто похожее на понимание ситуации. Тётушка прекрасно поняла, что за метаморфозы произошли с её племянницей.

Из-за перегородки вышел Гордей Силыч. Без шляпы, в том же тёмном сюртуке, со счётами в руке. Увидел меня, счёты отложил.

– Аркадий Петрович. – Он поклонился ровно так же, как в прошлый раз на улице. – Примите соболезнования. Мы с Петром Николаевичем не во всём сходились, но человек он был прямой. Таких мало.

– Благодарю, Гордей Силыч, – кивнул я в ответ. – А мы, знаете, вино для похорон покупаем.

– Это правильно, – согласился купец. – Берите сколько надобно, денег с вас не возьму.

Возможно, с точки зрения местной аристократии я должен был возмутиться и заявить, что граф Вельяминов в подачках не нуждается, но это было бы глупо. С деньгами у меня пока что туго. Зачем отказываться от таких подарков?

– Благодарю, Гордей Силыч, – сказал я. – Не откажусь. Нам два ведра.

Бутримов кивнул, будто другого ответа и не ждал. Выглянул за дверь, велел приказчику отпустить его сиятельству вино без денег.

С улицы донёсся радостный Сенькин вопль. Похоже, слуга решил, что это он наконец дожал приказчика.

– О прочих наших делах потолкуем после, – добавил купец, вернувшись. – Нынче не время.

Под «прочими делами», так понимаю, имелась в виду свадьба.

– Потолкуем, – согласился я. – Только у меня теперь траур, Гордей Силыч. А траур – дело долгое. Целый год.

Платок в руке Варвары Гордеевны на мгновение замер. Потом замахал с удвоенной силой. По-моему, от радости.

Пока Арсений на улице принимал вино, я разглядывал полку с сахарными головами. Мысль про завод сидела в башке с самого утра, а тут вот он, товар, прямо перед носом. Грех не поинтересоваться.

– А сахар у вас почём? – спросил я купца.

– Рубль пятнадцать фунт. Голова в двенадцать фунтов – тринадцать восемьдесят.

Однако… На все похороны графа Вельяминова, с причтом, свечами и покровом, отпущено сорок рублей. Выходит, одна сахарная голова – это треть похорон.

– Отчего ж так дорого?

– Привозной, – пояснил Бутримов. – Песок везут морем, варят в Петербурге, оттуда к нам без малого тысячу вёрст на подводах. А готовый заморский рафинад с двадцать второго года возить запрещено. Вот и цена.

– А свой? Слыхал, нынче из свёклы варят.

Спросил я как бы между делом. Примерно так интересуются, будет ли завтра дождь. Однако Гордей Силыч ответил не сразу. Сначала посмотрел на меня. Внимательно так посмотрел.

– Варят, – согласился он наконец. – Под Чернью варят. У Мальцова варят. На всю Россию, сказывают, семь заводов. Баловство это, Аркадий Петрович. Хлопот на рубль, сахару на копейку. А вам на что?